Как хотела меня мать

Глава 1

КАК ХОТЕЛА МЕНЯ МАТЬ

(по мотивам русской народной песни)

Глава первая

СЮРТУК АРИСТОКРАТА

Аристарх Афанасьевич Перепёлкин преданно и добросовестно служил счетоводом в нотариальной конторе вот уже без малого четверть века.

Жалованье в размере восемнадцати рублей семьдесят четыре копейки ежемесячно его полностью устраивало, и перемен на лучшую жизнь он не ждал.

Но после смерти родной тётки Аполлинарии Тимофеевны Перепёлкину в наследство досталась деревенька Берендюкино, дававшая доходу в сто двадцать шесть рублёв с полтиною ежегодно, и Аристарх Афанасьич возжелал пересмотреть свои взгляды на качество той самой жизни, которую ещё совсем недавно он улучшать не собирался.

Заказав в «Ателье у Абрама» двубортный сюртук из аглицкого сукна, добросовестный счетовод по дороге заглянул в лавку со скромным названием «Красиво жить не запретишь», где приобрёл себе трость красного дерева и карманные часы на цепочке.

Испытав пятиминутный восторг от душевной щедрости, потом проохав до вечера о потраченных трёх рублях с пятнадцатью копейками впридачу, Перепёлкин взял себе за правило, что впредь он непременнейше будет совершать каждодневный променад перед ужином, нагуливая аппетит при помощи трости и карманных часов на цепочке.

Аристарх Афанасьич носил бакенбарды на манер дедушки Крылова, которые по пышности уступали разве что только самому Крылову. Достав из глубин секретера отцовский монокль, Перепёлкин весь вечер перед зеркалом потратил на то, чтобы научиться хоть как-то им пользоваться, но всё впустую, поэтому было принято решение положить монокль в карман сюртука, который должны были принести уже послезавтра, ближе к обеду.

Весть о несметных богатствах, которые ни за что ни про что обрушились на голову Аристарха Афанасьича, мгновенно облетела небольшой провинциальный городок с высокомерным названием Кривогрязово.

А? Слышите?!

Кривогрязово! Звучит почти как Санкт-Петербург!

Неужели не слышите?

Это потому, что у тебя, дорогой мой читатель, слух гордости и патриотизма отсутствует.

То ли от безденежья, то ли от бездуховности, я уж и не знаю, но уверяю вас, что Кривогрязово звучит так же величественно, как Санкт-Петербург!

И хватит об этом.

Спустя пару дней посыльный доставил долгожданный свёрток из ателье, за что и был вознаграждён щедрой рукой Перепёлкина. Монета в полкопейки – достойная плата за предоставленную радость.

Сюртук тёмно-зелёного цвета с чёрным воротником и обшлагами сидел как влитой.

Аристарх Афанасьич, стоя перед зеркалом, поглаживал блестящие, в два ряда, пуговицы, на которых красовался герб Российской Империи.

– Ладно пошито! В таком не то что на променад, и в гроб лечь не стыдно будет.

Ради такого события можно сегодня за ужином и рюмочку чёрносмородиновой себе позволить, так сказать, обмыть обнову.

Надев привычным движением форменную фуражку и взяв трость, Аристарх Афанасьич Перепёлкин вышел на люди с целью прогулки.

Погода в середине апреля стояла солнечная. Зима, уже окончательно сдав позиции, покинула Кривогрязово, оставив после себя небольшие островки грязного снега, которые вот-вот должны были растаять.

Центральная улица в городе представляла собой булыжную мостовую, вдоль которой по обе стороны стояли не только жилые дома, но и различные лавки, магазины и даже цирюльня.

Улица была просторная и носила название Холуёвская.

По широте своей напоминавшая русскую душу, Холуёвка славилась тем, что была на полтора вершка шире, чем Невский проспект. Об этом когда-то давно опрокинул в разговоре какой-то проходивший мимо странствующий божий человек, и жители Кривогрязово очень гордились этим важным бесспорным фактом.

Такая радостная весть мгновенно облетела весь город, и хозяева домов, окна которых смотрели на саму улицу, спешно кинулись в красильную лавку, чтобы с помощью краски обновить фасады своих жилых дворов.

Причудливо-витиеватые и резные наличники на окнах, а также подветренницы по краю крыши сияли белоснежным цветом и красились ежегодно, а то и дважды – к Пасхе и на Хлебный Спас.

Жизнь в провинциальных городах всегда протекала неспешно и размеренно. Лететь сломя голову куда бы то ни было здесь считалось дурным тоном, поэтому на проезжей части улицы редко можно было встретить какой-нибудь экипаж, карету или даже повозку.

Местные жители ходили туда-сюда по своей надобности прямо посередь Холуёвки, не опасаясь городового, который стоял здесь больше по служебной надобности. Так сказать, для порядку.

Пройдя метров двадцать по центру мостовой, счетовод Перепёлкин остановился.

Положив обе руки на верхушку трости, он, оглядываясь вокруг, с досадой наблюдал почти пустынную улицу.

– Скажите на милость, – еле слышно пробурчал себе под нос Аристарх Афанасьевич, – и ведь ни одного знакомого за версту не видать! Ну что ты будешь делать!

Мимо равнодушно прошла ватага гусей, которые, видимо, о чём-то спорили между собой, и ни один не бросил на Перепёлкина даже косой, даже случайный взгляд.

Чуть поодаль в полудрёме стояла лошадь, запряжённая в телегу, на которой лежала железная бочка с надписью «Керосин».

Рядом с лошадью на перевёрнутом старом ведре, запрокинув ногу на ногу, сидел дед, видимо, возничий, и дымил самосадом, скрученным в «козью ногу».

Заметив человека с блестящими пуговицами на сюртуке, он сделал вид, что будто бы собирается встать и поклониться, но ограничил себя лишь тем, что слегка приподнял шапку на голове, и то – на всякий случай, мало ли что…

Аристарх Афанасьич догадался, что его приняли за более высокий чин, нежели тот, в котором он служил.

Удовлетворённо потрогав цепочку карманных часов, Перепёлкин зашагал далее.

Вообще-то, часы следовало бы положить в карман пиджака, но тогда их не было бы видно – ни их, ни цепочки, поэтому новоиспечённый аристократ и положил их в карман сюртука, а цепочку пристегнул к пуговице второго ряда, аккурат напротив кармана.

Дойдя до конца Холуёвки, так никого и не встретив, Аристарх Афанасьич собирался было возвращаться назад, убедив себя в том, что аппетит, несомненно, уже нагулян, но остановился, окликнутый женщиной, бежавшей к нему из дома напротив.

Женщина эта была Перепёлкину вовсе незнакома, но то, что она окликнула его по имени-отчеству, приятно удивило нового представителя аристократической прослойки.

Всенародно-мировая известность медленно опускалась на голову счетовода из нотариальной конторы.

Правда, пока только в пределах конца Холуёвки, но лиха беда начало.

– Аристарх Афанасьевич!

Здравьичка вам, Аристарх Афанасьевич!

– Чем могу?

– Барыня наша, Авдотья Дмитриевна, просит вас к себе. Не откажите, будьте так любезны!

– Даа, но чем я обязан?

Я не имею чести быть знаком'с…

– Зато они вас знают!

Вы такая уважаемая персона в нашем городе! Не откажите, а заодно и познакомитесь.

Звание «уважаемая персона» мысленно сократило расстояние от Перепёлкина до приближённого ко двору самого государя императора примерно раз в пять, а то и в пять с половиной!

Заложив левую руку за спину, чтобы лучше была видна цепочка от часов, а правую вытянув вперёд, при этом держа трость, Аристарх Афанасьич весь выпрямился, пытаясь вытянуться, и даже слегка приподнялся для этого на носках.

– Право, не знаю, удобно ли будет'с?

– Да удобно, чего ж тут неудобного-то, раз они сами приглашают, то и удобно!

– А вы, я извиняюсь, кто будете?

– Я-то? Я – Нюрка, служанка ихняя, на службе у них состою, значит.

Пойдёмте, Аристарх Афанасьич!

– Прошу!

Перепёлкин вынул из-за спины левую руку и протянул вперёд открытую ладонь, предлагая Нюрке пройти первой, а сам направился следом, чтобы не конфузиться.

У аристократов, наверное, и походка должна быть какая-то особенная, манерная.

Манерно ходить Перепёлкин пока не умел.

Но не всё сразу!

Глава вторая

СОРОКИНЫ

Дом, стоящий на краю Холуёвки, принадлежал купцу Илье Григорьевичу Сорокину и ни в чём не уступал домам, стоящим в начале или, скажем, в центре улицы.

Первый этаж был выложен из красного кирпича, который по цвету более напоминал спелую вишню.

Арочные радужные своды оконных проёмов были также кирпичные, с выступом, что говорило не только о мастерстве каменщика, но и о душе, часть которой мастер вложил в свой труд.

Второй этаж дома представлял собой деревянный сруб с тремя окнами по фасаду.

На окнах красовались наличники с мудрёной и замысловатой резьбой.

– Пусть знают! Сорокины не хужее остальных будут!

Наделённый фамильной гордостью, Илья Григорьич наперёд остальных никогда не лез, но и своего уступать тоже был не намерен.

Постепенно повышая тон, упёртый купец начинал выходить из себя, когда ему предложили более дешёвый кирпич для постройки дома, на замен именного.

– Позвольте! Уж коли так, то за Сорокиным не станет!

Уж, коли так, то и мы свой хлеб потом солим, а не воруем!

В результате, выложив кругленькую сумму царскими ассигнациями, Сорокин приобрёл кирпич, на каждом из которых стоял именной штамп «КЗ. Гадюкинъ».

Каждые выходные, а уж тем более в праздничные дни, Илья Григорьевич вместе со своей женой Авдотьей Дмитриевной и единственной дочерью Натальей Сорокиной – более детей Сорокиным Бог не дал – шли в церковь.

Отстояв всю службу непременно целиком, Илья Григорьевич при выходе щедро одаривал копеечкой каждого нищего, юродивого и убогого, превеликое множество которых сидело прямо на ступеньках храма, и даже ряженый и бессовестный люд, который только притворялся калеками, получал свою копейку.

– Да что же это Вы, Илья Григорьич?! За что вы ентому-то милость отдали? Ведь с затылка видать, что проходимец!

– За артистизм! А мне – зачтётся! – отвечал Сорокин, приглаживая окладистую бороду, даже не взглянув на воспрошавшего, и шёл домой.

Занимался купец Сорокин тем, что торговал на рынке гусями, и ежели кто в разговоре с его женой спрашивал, то Авдотья Дмитриевна так и отвечала:

– Они у нас – по гусям!

Сама Авдотья Дмитриевна в дела мужа не вмешивалась – она занималась воспитанием дочери и мечтала, чтобы та стала образованной барышней и завидной невестой.

Когда-то очень давно, когда сваха выдавала саму её, Авдотью, замуж за Илью Григорьевича, то приговаривала:

– Соглашайся, дурёха!

Жить будешь, как у Христа за пазухой!

Бед за таким мужем знавать не станешь, да и годков-то, чай, тебе уже немало, аж девятнадцать с кисточкой!

Что люди скажут?

Не обманула тогда сваха.

Жизнь за таким мужем и вправду оказалась спокойной, даже скучноватой.

Поэтому для дочки своей Авдотья Дмитриевна искала партию из высшего общества.

И, хотя Наталье Ильиничне стукнуло уже шастнадцать, маменька не теряла надежды и тратила деньги мужа на образование дочери.

Пачками покупаемые книги перекочёвывали в шкаф, так ни разу и не открывшись.

К грамоте у Натальи Ильиничны душа не лежала. Она больше любила слушать разные истории про заморских султанов и царей, которые рассказывали прохожие странники, заходившие к ним на двор за милостыней.

А когда появилась мода на пение среди молодых незамужних девиц, Авдотья Дмитриевна в спешном порядке наняла для Натальи учителя по вокалу.

Молодой педагог, промучившись чуть больше трёх дней, объявил матушке, что у её дочери очень редкое бельканто, и потребовал двойной гонорар за сложность. А ещё через пару дней и вовсе уволился.

Петь, кстати, Наталье Ильиничне очень нравилось поначалу.

Но редкое бельканто больше напоминало пение выпи на болоте, в брачный период на Страстной неделе, в среду.

Вы слышали, как поёт выпь?

Давайте я вам, дорогой читатель, попробую объяснить для сравнения.

Вот, к примеру, решили Фёдор Иванович Шаляпин и, скажем, Энрико Карузо после совместного триумфального концерта отметить свой аншлаг.

– А что, уважаемый Фёдор Иваныч, а не грех и шампанского ведь!

– А я предлагаю, разлюбезнейший Энрико Марселинович, пойти в распоследний трактиришко, где нам подадут пресквернейший обедишко, и то-то нам будет весело!

Спустя пару часов, когда бокал шампанского был уже разбавлен тремя графинами царской водки, разлитой из общей четверти по фильдеперсовым бутылкам тут же, на кухне, Фёдор Иванович, упившись в лоскуты, падает возле трактирного стола.

А Энрико, мать его, Марселинович Карузо, не случайно, нет, а скорее из любопытства, возьми да встань каблуком концертного ботинка на мошонку Шаляпина.

Так вот, всё то, что вырвалось на свободу в этот момент из глотки великого обладателя баса, а возможно, и бас-баритона – это точь-в-точь напоминает то, как выпь кокетничает со своими женихами.

Во время таких уроков коты, мирно сидевшие под окном, выгибали вздыбленные спины и с визгом ныряли в лопухи!

Цветы вяли.

Деревья сбрасывали плоды свои вместе с листвой.

Свинья, гревшаяся на солнце и щурившаяся от удовольствия, падала на пузо, закрывая уши передними копытами.

В такие дни местная коза Матрёна давала молоко с привкусом касторки и рыбьего жира, так что дворовая девка Нюрка вынуждена была писать на бидоне «молоко Сорокинское фирменное» и скидывать цену аж на две с половиной копейки за литр.

После урока пения раскрасневшаяся и довольная Наталья Ильинична, которая, надо заметить, к своим шастнадцати годам весила чуть больше шести пудов, садилась у окна и кушала черешню, сплёвывая косточки прямо в огород так, что со стороны казалось, будто бы Они желают сбить воробья.

А вообще, Наталья Ильинична была барышня незлобная, даже немного с простинкой и, как все её сверстницы, мечтала выйти замуж непременно за военного, лучше за морского офицера.

У тех форма была белоснежная, да и на корабле она ни разу не каталась.

Но два года тому назад Илья Григорьевич ни с того ни с сего взял да и преставился.

И, главное ведь, не хворал ничем! А в тот вечер, как обычно, выпив самовар чая, лёг спать, да так и не проснулся.

Приехавший врач сказал, что сердце.

Отпевали Илью Григорьевича в храме, куда пришло множество народа проводить усопшего в последний путь. И многие втайне завидовали такой лёгкой и безболезной смерти.

Убогие и юродивые плакали навзрыд у дверей храма, и всем стало ясно, что место в раю Илье Григорьевичу уготовано.

И, хотя после себя купец Сорокин оставил достаточно приличный капитал, хозяйство потихоньку начало приходить в упадок.

Подветренницы и наличники после смерти Ильи Григорьевича не красились ни разу.

Авдотья Дмитриевна, не умевшая управляться с хозяйством, поначалу допускала просчёты и чуть было не пустила по миру всю семью.

Кабы не Нюрка, кто знает, чем бы всё закончилось.

Что их спасло?

Не иначе, как милость Божья.

Спустя год вдовая барыня окончательно свыклась со своей судьбой и начала подумывать над тем, как бы ей повыгоднее выдать свою дочку замуж.

Обязанности свахи Авдотья Дмитриевна решила взять на себя, мотивируя это фразой «мать дурного не пожелает».

Новость о наследстве, доставшемся Аристарху Афанасьевичу Перепёлкину, докатилась и до дома Сорокиных, и Авдотья Дмитриевна положила глаз на такой лакомый вариант.

– И то правда! То ли приедет военный морской офицер в своём белом кителе, а то ли и не приедет вовсе, а даже если и приедет, то как он на своём корабле через Холуёвку до нас доберётся?…

Авдотья Дмитриевна отмахнулась от своих рассуждений и, громко вздохнув, потянулась к столу, где стояла табакерка.

Ухватив привычным движением понюшку табаку, она подошла к окну и увидела элегантного мужчину с тростью в руке, стоявшего посередь Холуёвки.

– Нюрка, Нюрка, слышь, что ли?! Сбегай-ка за ворота да пригласи к нам в гости вон того господина с палкой. Их Аристархом Афанасьичем зовут.

Да пошевелись!

Не ровён час, уйдёт!

И самовар поставь!

Скинув обратно в табакерку некстати прихваченный табак, Авдотья Дмитриевна села поджидать важного гостя.

Глава третья

НЮРКА

Шестнадцать лет назад, когда Авдотья Дмитриевна родила дочь, Илья Григорьевич в тот же день пошел в церковь и, пожертвовав ажно цельных пятнадцать рублёв на богоугодные дела, поставил большую свечу во здравие новорожденной.

И хотя он втайне надеялся, что жена подарит ему наследника, новость принял с радостью и покорно.

– На всё воля Божия!

В помощь Авдотье в дом были определены по наёму няньки и сиделки. Но ненадолго.

Заметив, что супружница его неохотно выполняет материнские обязанности, Илья Григорьевич, недолго думая, взял да и рассчитал всю прислугу, оставив одну, наиболее расторопную из всех.

А Авдотье высказал всё напрямки, строго, но без всяких там излишеств.

Урок был усвоен, и жизнь пошла своим чередом.

Как-то на Пасху в ворота дома Сорокиных постучали – по виду похожая на странницу женщина, укутанная в шерстяной платок и в истёртом до дыр тулупе.

Вместе с женщиной была девочка лет четырёх или пяти, не иначе как дочка.

Илья Григорьевич смотрел на них в окно второго этажа, грея руки о стакан свежезаваренного чая – Авдотья только что принесла самовар.

Ещё и часу не прошло, как Сорокины пришли из церкви, где слушали Пасхальное богослужение.

Освятили куличи, яйца, ставили свечи, слушали колокольный перезвон и пение монашеского хора.

В храме было много знакомых, которых Сорокины приветствовали и христосовались по старому русскому обычаю.

– За милостыней, видать. Выйди, дай людям на бедность.

– Эдак скоро весь дом раздадим и сами за ними следом отправимся!

– Пасха. Большой праздник! Мне Господь после таких дел богоугодных более воздаёт, я примечал.

Дай, говорю!

– Да сколько ж дать-то, Илья Григорьич?

– Дай алтын, пятака-то и впрямь слишком будет.

Накинув платок, Авдотья Дмитриевна вышла к воротам.

День был солнечный, светлый.

Колокольный звон разносился по всему Кривогрязово и, хотя служба в храме давно закончилась, колокола в такой день будут трезвонить до самой Пасхальной вечерни.

Говорят, в этот день ангелы спускаются на землю, чтобы насладиться звоном русских колоколов.

Пока женщины у ворот о чём-то зацепились языками, девочка прошла на двор и подошла к громадному псу, сидевшему неподалёку, чтобы погладить.

Лохматый сторож приветливо завилял хвостом.

– Ишь ты, какая бойкая, – заметил купец.

Пёс, хоть и беспородный, всегда службу нёс справно, без нареканий, а тут – на тебе! Не иначе, и впрямь ангел с небес спустился.

На чутьё своё Илья Григорьич всегда полагался прочно и без сомнений.

Он и на базаре легко мог определить с первого взгляда – кому уступить цену, а кому и накинуть за того или иного гуся.

Вот и сейчас, спешно накинув на плечи меховую безрукавку и надев картуз, купец Сорокин, держа в руках бронзовый подстаканник, вышел на крыльцо.

– Авдотья, ступай в дом! Простынешь, чего доброго.

А ты пройди во двор, неча в дверях стоять. В такой день любой гость – дар Божий, да подойди ближе, разговор у меня к тебе будет.

– Здравьичка Вам, барин! С праздничком Вас! Христос Воскресе!

Женщина поклонилась, но подойти ближе всё ж не решилась – робела.

– И тебя с праздником!

Откуда вы такие будете?

– А мы странницы, барин!

Идём в поиске лучшей жизни да на Бога уповаем!

– Издалече?

– От Карельских земель идём, барин.

Вот хотела у Вас службы сыскать, чтобы на хлеб заработать.

– Трудно, поди, с дитём-то путешествовать?

– Ой, трудно, барин, трудно!

С ней и не берут нигде, и хлопот не оберёшься, а как бросить, дитё ведь!

– Дочь твоя, значит?

– Да нет, барин! Прибилась в дороге, бродяжила, вот я и пожалела. Так что, найдётся у вас служба-то, аль нет, барин?

– Ты вот что. Я человек серьёзный, вокруг да около ходить не стану.

Службы у меня для тебя нет, а вот девочку твою могу у себя в доме оставить навовсе.

Я, сама видишь, человек небедный, сыта будет, одета, обута, к делу её приучу и грамоту какую-никакую дать сумею.

На том тебе слово даю и крест целовать готов перед иконой.

Ну, что скажешь?

– Ой, ну коли так… Да захочет ли она?

– Так вот ты пойди да спроси, а я тебе пока в дорогу соберу, чем Бог послал.

Илья Григорьич вошёл в дом, слегка взволнованный – уж больно приглянулась ему девочка.

– Авдотья, собери в узел баранок да калачей, хлеба положи да подай мне!

Взяв узел, собранный наспех Авдотьей, Илья Григорьевич снова вышел на крыльцо.

– Ну, что решили?

– Согласная она, барин! И то правда Ваша! Чего по свету мыкаться, коли хороший человек кров предлагает?

– Ну, вот и славно!

На-ка, держи, вот тебе в дорогу. А вот ещё возьми денег – на тебе три рубля ассигнациями, пригодится!

– Ой, барин! Век за Вас Бога молить стану!

– Ну ладно, ладно, будет!

Поглядим, кто кому больше добра-то сделал нонче.

А теперь ступай. Да обожди, девочку звать-то как?

– Нюркой кличут, барин, Нюркой!

– Ну, ступай с Богом!

Женщина ещё раз поклонилась у ворот и вышла.

– Так, значит, ты Анна из Карельских земель будешь? Анна Карелина, значит.

Девочка смотрела добрыми и большими карими глазами.

– Ну что, Нюрка, это как же ты моего главного сторожа-то не испужалась?

– Так он сам меня позвал, дядечка!

– Вот как! Ну, значит, и я не обшибся! А зовут меня Ильёй Григорьичем.

Пойдём в дом – накормить тебя надо.

Так Нюрка и осталась в доме Сорокиных навсегда.

Девочка оказалась смышлёная и к работе охочая – где подать, где поднести, а когда дочка Наталья Ильинична подросла, то и в последней няньке, Дарье, надобность отпала. Женщину определили на кухню, а обязанности её полностью легли на Нюркины плечи.

Время шло. Девочки подрастали.

Когда Нюрке исполнилось четырнадцать, решил Илья Григорьевич попробовать её в торговом деле и взял с собой на базар.

– Вот тебе верёвочки, да привяжи одну лапу каждого гуся к ящику, чтоб не раскрали, ясно, что ли?

– Сделаю, Илья Григорьич, не беспокойтесь.

Привязав всех гусей, оставшимися концами верёвки Нюрка связала меж собой ещё и ящики, в каждом из которых сидело по три гуся – проявила, так сказать, инициативу.

Начали торговать.

Илья Григорьевич мужчина был статный, видный, он бойко завлекал к себе покупателей, расхваливая свой товар, а проходящим мимо женщинам отпускал комплименты.

Женщинам это нравилось, и многие, желая получить для себя приятное слово, подходили за покупкой – и цена вроде сходная, и гусь в хозяйстве всегда сгодится.

Нюрка, наблюдая за своим благодетелем, не заметила, как одного гусака всё-таки скрали, видать, Нюрка слабо верёвочку-то затянула – побоялась, что гусю больно будет.

– Ладно, потом переговорю с тобой, – кинул в сторону Илья Григорьевич.

Какой-то цыган, коих полно бродит по всем базарам, схватил ажно цельный ящик, да не знал, что Нюрка их связала.

Гуси подняли крик, вор бросился наутёк, да в спешке наткнулся на лотошника, торговавшего пирогами.

Тот ходил по рынку и предлагал всем свой товар.

Пироги посыпались на землю, как горох, а лотошник – крупный молодой детина – схватил цыгана за шкирку да в сердцах так вдарил, что тот упал и долго не мог подняться.

Нюрка подошла к цыгану и подняла огромный кошелёк, который выпал у того из кармана.

– Нате, Илья Григорьич !

Откуда у цыган кошельки? Не иначе, как скрал.

Сорокин промолчал, но кошелёк принял и убрал в карман за пазухой.

После того как купец Сорокин и Нюрка расторговались на базаре, Илья Григорьевич решил проверить содержимое, добытое Нюркой в честном бою.

В кошельке оказалось аж сто сорок три рубля ассигнациями, икона святого Николая Угодника и визитная карточка на имя статского советника, князя Нехлёбова Дмитрия Николаевича.

– И адрес имеется, – сказал Илья Григорьич, – вернуть бы надо.

Добравшись до дома, где проживал статский советник, купец Сорокин велел доложить о прибытии через камердинера, объяснив причину визита.