Как хотела меня мать
Через пару минут Илья Григорьевич был приглашён в дом, а Нюрка осталась дожидаться у ворот.
Спустя полчаса князь Нехлёбов лично вышел на крыльцо, чтобы проводить гостя.
– Предлагаю Вам, Илья Григорьевич, свою личную дружбу и буду рад принять Вас у себя вместе с супругой вашей. Но вынужден предупредить, что вопросы и просьбы, касаемые моей должности, мы затрагивать не станем.
Сорокин учтиво откланялся и молча ушёл.
– Ну что, Илья Григорьич?
– Ничего. Домой едем.
Вольный купец лучшее будет, чем служивый князь.
По дороге они заехали в ювелирную лавку, где Илья Григорьевич купил Нюрке красные бусы – круглые шарики, размером примерно как Нежинская рябина. И цвет в аккурат такой же.
Восторгу Нюркиному не было предела.
С той поры она никогда не снимала их и всегда старалась надевать так, чтобы все видали.
Вот и сейчас, после смерти Ильи Григорьевича, Нюрка присела в углу своей комнаты и задумалась о чём-то, теребя бусы, пока голос барыни Авдотьи Дмитриевны не окликнул её.
– Нюрка! Нюрка, слышь, что ли! Сбегай-ка за ворота и пригласи к нам в гости вон того господина с палкой – их Аристарх Афанасьич звать, да пошевелись, не ровён час, уйдёт!
И самовар поставь!
Глава четвёртая
ЗНАКОМСТВО
– Барыня, барыня, они идут!
– О Господи, – произнесла Авдотья Дмитриевна и, встав из-за стола, пошла встречать гостя.
В дверях на неё чуть не налетела переполошённая Нюрка.
– Да что вы барыня, нечёсанная, как лахудра! Хоть бы платок накинули!
– Чего несёшь, дура!
– Да знамо чего! В зеркало-то гляньте. Вот что – я его в залу отведу, а Вы пока скирду свою на голове в порядок приведите и Кёльнской водой облейтесь непременно, господин уж больно важно себя ведёт и все слова на «сы» заканчивает. Видать, шибко умный. Не чета Вам-то!
– Нюрка, высеку! Да, обожди… Так, может, и платье тогда поменять надо бы?
– Ещё чего?! Кто Вам помогать-то станет? Сами-то Вы либо наизнанку, либо задом наперёд оденете, знаю я Вас. И так сойдёт, чай, не барыня… Ой, тьфу на меня… барыня, конечно, барыня!
– Вот дура! Напрасно супруг мой покойный сечь-то тебя не велел!
Аристарх Афанасьич вошёл в дом и тут же наткнулся на лестницу, ведущую на второй этаж.
– Ступайте сюда, наверх, Аристарх Афанасьич!
С тростью по лестнице подниматься было не то чтобы неудобно, а, скорее, непривычно.
Поднявшись на второй этаж, Перепёлкин оказался в огромном светлом помещении. В углу стояла печь, по-видимому, совсем недавно белёная. Большой круглый стол стоял по центру, на окнах занавески и тюли.
Нюрка ждала в противоположном от печки углу.
– Давайте я Вам, Аристарх Афанасьич, пальто Ваше снять помогу да на вешалку повешу.
Проходите в зал пока. Барыня сейчас будут, у них серёжка на ухе расстегнулась, вот они и запаздывают.
– А как, позвольте узнать'с, барыню вашу по имени-отчеству величают'с ?
– Барыню-то? Авдотья Дмитриевна. Сорокины они.
Вы проходите, присаживайтесь, а я сейчас самовар раздую.
Нюрка выбежала из залы, а Перепёлкин тем временем посмотрел ей вслед и, убедившись, что никто не идёт, поспешил отцепить часы от сюртука да перевесить на пиджак.
В другой карман почти что наследник голубой крови, в самом первом колене, засунул отцовский монокль. Пристроив трость в углу под вешалкой, Аристарх Перепёлкин, заложив обе руки за спину, прошёл в зал.
Авдотья уже выглядывала из-за двери своей комнаты, поджидая Нюрку.
– Нюрка, ну что, как он собой-то?
– Ой, важный. Почти как персидский царь. Бакенбарды – во!
Нюрка раскинула по сторонам руки с растопыренными пальцами.
– Как крылья у птицы! Вот только ни усов, ни бороды нет.
Мож, сбрил, мож, уже не модно?
– Ну да… ну да… Ты вот что: беги на кухню, вели Дарье раздуть самовар и дочке моей, Наталье Ильиничне, помоги собраться.
– Да уж не дурнее Вашего! Сделала уже.
Вы лучше, барыня, скажите, чего Вам к столу подать-то – рыбу али гуся?
– Ух ты… Царица Мать Небесная! А что он больше любит-то?
– А мне откуда знать? Он что, ко мне пришёл или к Вам?
– Можно подумать, он ко мне сюда кажный божий день приходит. Может, Дарья знает?
– Ага, а дура после этого, как всегда – Нюрка! Так, что ли? Откуда Дарье-то знать? Она последний раз мужика живого видела перед тем, как к Вам устроиться. Илья Григорьич не в счёт, упокой Господь его душу!
– Ты вот что! Возьми в серванте два графина, те, что покойный Илья Григорьич с ярмарки привёз. Ага, заморские – синий и зелёный.
В зелёный нальёшь облепиховую настойку, а в синий – вишнёвую.
Но в синий сперва влей водки царской – грамм двести пятьдесят-триста, поняла, что ли?
– Ага, сделаю. А просто водку подавать?
– Не, обожди! Приготовь, но обожди.
– Ясно.
– Ну, беги, а я, пожалуй, пойду. Да, обожди, Нюрка!
Как от меня, Кёльнской водой-то пахнет?
– Селёдкой от Вас, барыня, пахнет. Вам ведра два надо Кёльнской воды-то. В аптеке столько нету.
Нюрка, ехидно хихикая, побежала на кухню.
– Дура, знамо, как есть, дура!
Привыкшая к вольностям Нюрки, Авдотья Дмитриевна направилась в зал.
Понимала ли Авдотья, что после смерти мужа всем своим беззаботным существованием они вместе с дочкой обязаны именно Нюрке?
Конечно же, понимала, поэтому и спускала ей все те вольности, которые Нюрка позволяла себе.
Илья Григорьич, отправляясь по торговым делам, всегда брал с собой только Нюрку, и только она после его смерти смогла удержать от распада и хозяйство Сорокинское, и торговое дело.
Хотя, надо признать, не без потерь.
Купец Сорокин, когда был жив, ездил в дальнюю деревню, одному ему ведомую, и скупал там у деловых крестьян гусей по оптовой цене, а после на рынке продавал их, накручивая свой интерес на розничной торговле.
Когда же на секретную деревню приехала одна Нюрка, скупые и рачительные крестьяне запросили цену свыше договорной, накинув до двадцати пяти копеек на каждого гуся.
Нюрке еле удалось выторговать пятак с каждой головы, но вместо восьмидесяти копеек пришлось выложить цельный рубль за каждого гусака или гусыню.
На рынке же за одну птицу давали не более чем один рубль двадцать копеек, но делать было нечего.
Завидную невесту с редким бельканто да её маменьку надо было как-то содержать, пока не приплывут военный морской офицер в белом кителе.
– Здравствуйте Вам, Аристарх Афанасьевич!
Спасибо Вам, что оказали честь и посетили наш дом.
Для нас это большая радость-сы!
На кой черт эта «сы», – подумала Авдотья, – но раз он так говорит, то и я тоже не отстану.
– Премного благодарен'с Вашим приглашением, Авдотья Дмитриевна. Для меня, признаться, большой сюрприз бывать в вашем доме.
– Да полно, Аристарх Афанасьевич, мы – люди простые, у нас всё по-скромному. Прошу Вас к столу, разлюбезный Аристарх Афанасьич! Черти дери, – подумала Авдотья, – забыла «сы» сказать, может, не заметит?
– Не дай Бог, сейчас к столу пригласят, – подумал Перепёлкин, – да приборов понакладут всяких, вот конфуз-то получится!
Нюрка с Дарьей тем временем спешно накрывали круглый стол, в середине которого красовались два заморских графина – зелёный и синий. На кухне уже ждала приготовленная рыба.
Дарья уверила всех, что все господа непременно любят рыбу, потому что она уже готова, а за гусем ещё нужно иттить аж к чёрту на кулички, да и лишних рупь двадцать в Сорокинском бюджете нет.
Когда из приборов на столе Перепёлкин обнаружил только вилки и ложки, он облегчённо вздохнул – честь аристократа, самой известной личности в Кривогрязово, была пока спасена.
Тут в зал вошла Наталья Ильинична.
Она специально надела длинное платье, подол которого почти касался пола, чтобы все подумали, что она, Наталья, не идёт, а плывёт как лебедь.
Вплывала, правда, Наталья Ильинична как ледокол, и эффект был оценён лишь благодаря просторности зала, в котором, к счастью, не было лишней мебели.
– Позвольте представить Вам, Аристарх Афанасьевич, дочь мою Наталью.
Платье на Наталье и вправду было роскошное, сшитое из белого в жёлтых лилиях шёлка, с откровенным декольте, обрамлённым изящным рюшем.
В «Ателье у Абрама» работали только лучшие портные Кривогрязово.
Перепёлкин встал по стойке «смирно».
– Перепёлкин Аристарх Афанасьевич, к вашим услугам!
– Наталья, – Наталья Ильинична протянула Перепёлкину свою руку, слегка опустив вниз кисть.
Аристарх Афанасьевич, как и положено в светском обществе, приложившись губами, чмокнул со звуком на весь зал.
Наталью Ильиничну кинуло в краску, то ли от удовольствия, то ли от смущения, а Нюрка, которая, как и полагается, уселась на скамью возле печки, хихикнула, теребя в руках рябиновые бусы.
Церемония знакомства была окончена, и все трое уселись за стол.
Глава пятая
ЗАСТОЛЬНАЯ
На столе, помимо графинов с настойкой, стояли:
– Тарелка с солёными молодыми маслятами, сверху посыпанная мелко нарезанным зелёным луком. В такое время Дарья выращивала его прямо на подоконнике в кухне, немного, для пользы дела.
– Домашнее сало с чесноком, натёртая свёкла под сметаной, украшенная веточкой петрушки, ноздрястый сыр, нарезанный треугольниками, маринованные помидоры с огурчиками и хрустящая квашеная капуста, нарубленная вместе с морковью.
– Перламутровая селёдка, укрытая кольцами репчатого лука и политая постным маслом. И хлеб.
Всё, что Нюрке и Дарье удалось сообразить на скорую руку.
Сами же они уже вносили горячую варёную картошку и рыбу.
Большую фарфоровую супницу и тарель для жареной форели Нюрка тоже взяла в серванте.
– А что, Аристах Афанасьич, надо бы отметить нам наше знакомство? По маленькой, а?
– Право… Не знаю…
Я, видите ли, человек совершенно не пьющий, ну разве что по большим праздникам да великим событиям, и то так, чуть-чуть.
– Так и мы немного. Уж как Вы нас уважили своим визитом! Уж как нам приятно-то. Вот, отведайте вишнёвой – Дарья у нас сама готовит. Нюра, налей! Обслужи дорогого гостя.
– Ишь ты… Нюра! Видать, где-то медведь переобулся. Не иначе, как розовый снег сейчас пойдёт. Так, глядишь, чего доброго, и до Анны Аркадьевны доживу.
Нюрка подошла к столу и взяла синий графин.
– Мне, Нюра, самую капельку. Только так, чтобы Авдотью Дмитриевну и дочку ихнюю не обидеть.
– Да не обидите, барин, не обидите. Не беспокойтесь. Полстопки для аппетиту ещё никому вреда не делали.
– А нам с Натальей – облепиховой, пожалуйста, Нюра – тоже чуть-чуть.
– Поаккуратней бы Вы, барыня, с любезностями-то ко мне, а то от чувств таких как бы графин не выронить.
– Вольная она у нас на слово-то, Аристарх Афанасьич. Вы внимания не обращайте.
Разлив настойку по рюмкам, Нюрка уселась на лавку поодаль, возле печки.
– Ну, здравы будем! За знакомство!
Авдотья протянула свою рюмку к Перепёлкину.
– Крепка, однако, настойка у Вас, Авдотья Дмитриевна!
– Да где ж крепка-то?
Это Вы, видать, с непривычки… Вишня-то, она сама по себе ягода пьяная – всем про то ведомо. Да Вы её вон – маслятами, маслятами. Кушайте, Аристарх Афанасьич, не стесняйтесь.
Закусив первую рюмку, Перепёлкин достал из кармана часы и взглянул на время.
Циферблат показывал половину десятого. Ровно столько же, как и во время покупки. Запустить завод часов начинающий аристократ так и не удосужился.
– Нештоль торопитесь куда?
– Нет, что вы! Это я так, по привычке больше.
– Кабы заранее знать, уж мы бы стол-то для Вас побогаче накрыли. А Вы вот что, Аристарх Афанасьич! Заходите-ка Вы к нам на ближайших праздниках, скажем…
Тут Авдотья сделала паузу, разгребая вилкой луковые кольца, под которыми пряталась селёдка.
…Скажем – на Майские!
– Помилуйте, Господь с Вами, Авдотья Дмитриевна, какие Майские?
Девятнадцатый век на дворе!
Нам до ближайших Майских, почитай, годков семьдесят пешком топать, а то и поболее.
Этот автор, который про нас тут с Вами всякие небылицы выдумывает, совсем, видать, умом-то с борозды своротил, версты аж на две в сторону-то.
– И то Ваша правда! Ох, и чего это я вдруг?..
– А кто Ваша супружница, Аристарх Афанасьевич?
Авдотья Дмитриевна намеревалась выжать из этого первого знакомства максимальную пользу.
– Да я, помилуйте, и не женат'с вовсе.
– Вот как! А что так?
– Да я как-то и не думал об этом, всё, знаете ли, работа – то отчёты, то подсчёты, а то и вовсе комиссия, да с проверкой!
– Ах! Как Вы интересно изъясняетесь!
Авдотья потянулась вперёд и насадила на вилку пару кусков сала.
Наталья Ильинична тоже решила поучаствовать в разговоре.
– А правду говорят, что будто бы Вы, Аристарх Афанасьевич, мильёнщик? И в скором времени планируете выехать в Париж, по приказу самого генерал-губернатора, по государственному делу?
Перепёлкин застыл за столом.
Маслёнок, который только что был отправлен им в рот, не стал дожидаться, когда его разжуют, и проскользнул сам куда следовало.
Пьяная вишня и мировая известность в пределах Кривогрязово начали кружить аристократическую голову.
– Я, признаться, ожидаю повышения по службе своей, а от приказов свыше уклоняться не привык'с! Нда'с!
– А я слышала – люди сказывали, что будто бы в Париже павлины ходят прямо по улицам и людей не пужаются. Правда, аль нет?
– Да что Вы, маменька! Это не в Париже, а в Индии!
– Да? А я слышала, что будто бы в Париже.
– Да точно вам говорю. Мне, с месяц назад, божья странница сказывала. Уж она-то точно знает.
– Так и что, что в Индии? Она же рядом с Парижем-то? Так ведь, Аристарх Афанасьевич?
Перепёлкин гонял вилкой по тарелке скользкий гриб.
– Ну… почти!
– А давайте ещё по одной? За ваше продвижение по службе!
– Нда'с, от такого отказываться грех, – подумал Перепёлкин.
Под форель с картошкой вторая и третья рюмки легли как должное.
– А вы знаете, Аристарх Афанасьич, Наталья наша великолепно умеет петь, ею все учителя завсегда восхищались. Жаль только, что аккомпанемента нет, а то бы она исполнила нам какой-нибудь любовный романс. Уж очень я люблю любовные романсы-то слушать. Особенно жалостные.
Нюрка держалась, как могла, – видит Бог!
– Так, а чё! Вон дед Ермолай живёт по соседству! Хотите, я сбегаю? Правда, он больше на ложках горазд, ну да ничего – под вашу бАлькантУ самый аккурат будет!
– Маменька, а где у нас утюг-то? Уж больно у кого-то язык неугомонный! Прижечь бы малость…
– Нюра, шла бы ты к Дарье? Пособила бы чем.
– А я чё? Я ничё! Я так, для пользы дела.
– Чтой-то Вы и не кушаете совсем? Может, сказать Дарье, чтоб самовар принесла?
Чаю желаете?
– Повременю! Разнежило меня чтой-то.
Под упорным натиском вишнёвой настойки из Перепёлкина была изгнана вся манерность, и потерявший над собой контроль счетовод расстегнул пиджак и откинулся на спинку стула.
Никогда доселе не употреблявший спиртного в таком количестве, Аристарх Афанасьич оставил всю свою важность – ему было хорошо.
– А что, деревенька-то, которая в наследство Вам досталась, добрая, али худа будет?
– Да я, признаться, там и не был ни разу! Я даже и понятия не имею, где оно и есть-то – это самое Берендюкино. Мне ежемесячно доставляют полагающийся доход, а в подробности я, признаться, и не вникал вовсе.
Нюрка, сидевшая на лавке возле печи, от услышанного чуть не подпрыгнула, но вовремя закрыла рот обеими руками.
Берендюкино! Да ведь это и была та самая секретная деревня, в которой они с покойным Ильёй Григорьичем гусей у крестьян скупали.
Это про неё купец Сорокин не велел никому сказывать.
А за то время, что Нюрка уже одна продолжала торговое дело, начатое купцом, ей и вовсе стало известно про ту деревню такого, что постороннему человеку знать совершенно незачем.
И вот теперь за одним столом с её барыней сидел единственный законный владелец той самой деревни Берендюкино.
– Ты чего, Нюра?
– Я-то? Я так, я – ничего! Пойду к Дарье – проведать надо, не поспел ли самовар-то?
Нюрка, взволнованная от услышанного, поспешила выйти из зала.
Надо было обдумать такой поворот.
Закрыв за собой дверь, Нюрка, прижавшись спиной к стене, от волнения засунула в рот край рябиновых бус.
– Может, с Дарьей поделиться?
Может, она что и насоветует?
Пойду-ка я и впрямь на кухню…
Глава шестая
БЕРЕНДЮКИНО
Деревня Берендюкино стояла в семнадцати верстах от Кривогрязово, да ещё полверсты в сторону от столбовой дороги, за перелеском, невидимая случайному и любопытному глазу.
А ежели кто и смог разглядеть, то сразу бы понял, что смотреть там особо не на что.
С виду худая деревня, с перекошенными, а кое-где даже и с повалившимися заборами, наводила уныние и тоску на заблудившегося путника.
Примерно с дюжину дворов, которые насчитывала забытая Богом деревня, населяли в основном старики да старухи. Крепких молодых крестьян можно было сосчитать при помощи пальцев одной руки.
Да и сам Сорокин, когда ещё был жив да неженат, свернул в деревню не из-за любопытства, а скорее по нужде – лошадь надо было напоить, и колесо у телеги что-то начало болтать.
Дорога, сплошь поросшая бурьяном, проходила через всю деревню и уходила далеко в лес.
– А что, отец, где у вас тут кобылу-то мою напоить можно? – спросил Илья Григорьевич у старика, который сидел на лавке возле крайнего дома, положив обе руки и подбородок на деревянную палку, по-видимому, служившую клюкой. – Да и есть ли кузнец в деревне?
– Так напоить-то можно. Вон, аккурат посередь деревни колодец стоит, там рядом с ним и поильня для скотины найдётся. А кузнец тебе на кой, барин?
– Да вон, колесо одно с заду слушаться скоро совсем перестанет.
– Нууу, это пособим, барин, чай, дело нехитрое.
– А ты сам-то кто таков будешь, местный, что ли?
– Так все мы на этой земле местные, все под Богом ходим. А сам я – из тех же ворот, откель и весь народ. Ильёй меня окрестили при рождении, как святого Илью-пророка.
– Тёзка, значит. Меня тоже Ильёй кличут. Сорокин я – купец местный из города. А фамилия твоя как, Илья из ворот?
– Задворкины мы – и я, и старуха моя, и сын. Сейчас кликну – он враз Вашу, барин, телегу-то и починит.
Старик лишь слегка приподнял свою клюшку вверх, и на пороге дома появился крепкий молодой мужик, не меньше, чем сам Илья Сорокин.
– Это сын мой, Кирилл, – не оглядываясь назад, сказал старик Задворкин, лукаво поглядев на купца. – Кирилл, глянь-ка колесо на телеге да кобылу напои. А уж барин-то в долгу не останется, чай, не обидит. Да Вы присаживайтесь, барин, ведь у нас в ногах правды-то нет.
Илья Григорьевич присел на лавку рядом с дедом.
– А что, отец, куда ведёт эта дорога?
– А никуда не ведёт – болото там. Мы в ту сторону разве что за мхом да за клюквой ходим.
– Деревня-то у вас уж больно худая, чьи вы будете-то?
– Деревня принадлежит анженеру Амурову, ну и мы, значит, тоже.
– Что ж он за вами так плохо смотрит-то?
– Да он, поди, и не помнит о нас, ну да мы не в обиде. На всё воля Божия! Живём огородом, да лес кормит дарами своими.
– А что, дед Илья, коли я вам дело предложу – согласитесь аль нет?
– Так это смотря что предложить хотишь, барин.
Задворкин отвечал сухо, без интересу.
– Я гусей на рынке продаю, дело своё имею. Хочу вот сам их выращивать, а после – продавать. Вот место подыскиваю. Что, если я на ваши дворы гусят поставлю, а вы бы их растили, пасли да приглядывали. А я бы опосля взрослую птицу у вас бы и покупал?
Коли в цене сойдёмся – глядишь, с Божьей помощью жизнь-то в деревне вашей и наладилась бы. И при деле, вроде бы как. А? Что скажешь?
– Хе! Подумать надо! А платить-то много станешь?
– Платить буду справно – по совести. На том тебе крест даю и икону целовать готов.
Илья Задворкин впервые поднял взгляд и посмотрел в глаза Ильи Григорьевича.
Купец Сорокин встал с лавки и протянул руку старику.
– Ну что, по рукам? Я смотрю – ты мужик серьёзный, в годах, баловать не станешь, да и в Бога веруешь – я это люблю.
– Ты вот что, барин! Ты приезжай-ка сюда дня через три – я с народом потолкую. Думаю, что мы с тобой сговоримся. А как наш ответ получишь – вот тогда и завезёшь гусят-то своих.
Ну, а сейчас пора тебе, барин. Вон Кирилл назад твою кобылу уже в упряжи ведёт, знать, и телегу тоже отладил.
На том и порешили.
Расплатившись с сыном Задворкина, Илья Григорьевич отправился в обратный путь, а через три дня, как условились, приехал в Берендюкино, где и договорился с крестьянами о совместном деле.
Оформили, как и положено, бумагу, которую Сорокин подписал собственноручно, да и старик Илья Задворкин тоже свой крестик на ней поставил.
Так и пошло.
В назначенное время Илья Григорьевич Сорокин наведывался в деревню Берендюкино, привозил деньги по договору и забирал взрослую птицу для рыночной торговли.
Когда Илья Задворкин помер по старости, его место, как главного ответчика по договорному делу, занял его наследный сын – Кирилл Ильич. Он же считался старшим в деревне, за которой тоже должен был быть пригляд. Хотя они и были всеми позабыты, а порядок есть порядок.
А когда и самого Ильи Григорьевича не стало, а в Берендюкино приехала одна Нюрка, вот тут-то крестьяне и решили увеличить свой интерес, сославшись на то, что старая бумага устарела и надо договор держать по новой.
Ободрав как липку Нюрку, которая в торговом деле понимала откель-посель, а в придачу заодно и всю оставшуюся семью Сорокиных, берендюкинцы продолжили выращивать гусей для вдовы, Авдотьи Дмитриевны.
Само же Берендюкино за долгое время, проведённое в сотрудничестве с Ильёй Григорьичем, надо заметить, почему-то краше не стало.
Дворы оставались такими же неухоженными, а заборы – повалившимися и перекошенными. Ну, разве что гуси гуляли по всей деревне, раскрашивая своим видом это мрачное, убогое место.
Как-то по весне, когда Нюрка в очередной раз приехала за птицей, начал ей оказывать внимание старший сын Кирилла Задворкина – Алексей.
Поначалу парень, который был аж на три года моложе самой Нюрки, постоянно вился вокруг телеги, не сводя глаз с девицы, которой тогда стукнуло аж цельных двадцать годков.
А после и вовсе стал приставать со всякими расспросами. То букет полевых цветов на телеге разложит, а то и вовсе проводить вздумает, идя за гружёной телегой аж до самой столбовой дороги.
Нюрке такое ухаживание очень даже нравилось.
Алексей был парень видный – широк в плечах и собою приятен. Густые волосы, зачёсанные назад, голубые глаза и белоснежная улыбка, которая никогда не сходила с лица, как только Нюрка приезжала в деревню.
Та, в свою очередь, смеялась и строила Алексею глазки, за что и получала бесплатного грузчика при транспортировке гусей.
– А что, Нюрочка, что, если ты возьмёшь меня с собой, на рынок? Я тебе и разгрузиться бы там помог, да и присмотрел бы за тобой, нежели кто тебя обидеть вздумает.
– Это кто ж меня, Алёшка, на рынке вздумает обидеть? Нет, я, конечно, слышала, что где-то такой человек родился, да вот только встречать не довелось!
Алексей улыбался и молчал.
– А отец-то отпустит или он мне за тебя дополнительную цену накинуть надумал?
– Да что ты! Что ты! Это я сам. А с отцом поговорю – вот увидишь, взаправду поговорю! Возьми, Нюр! А?
– Ну, поговори, тогда посмотрим.
Доезжая до столбовой дороги, Алексей возвращался назад, а Нюрка, подъезжая к дому, останавливалась и скармливала лошади букет полевых цветов, при этом сама тоже всегда улыбалась.
Уж больно нравился ей Алёшка!
Как-то в лето, когда Нюрка снова приехала, Алексей предложил ей погулять за деревней.
– Я, Нюрочка, договорился, что тебе и птиц отборных погрузят, и телегу осмотрят, и кобылу твою расчешут. А ты – соглашайся, а? Я без всяких там… я – просто…
– А может, я не хочу «без всяких там»! На кой чёрт мне обувку рвать о ваши буераки, да ещё «без всяких там!»
Алексей покраснел и потупил взгляд в землю, теребя в руках какую-то тряпицу.
– Да ладно, пошутила я. Пойдём, показывай мне своё царство-государство.
– А это – тебе!
Алексей протянул Нюрке смятый кусок тряпки.
– Это платок! Его мамка моя сама вышила, а я его у неё выпросил – для тебя!
– Вот дурной! Так что ж ты его весь смял-то? Дай сюда! Нельзя хорошую вещь в руки дать – тебе только подковы в руках и держать. Дома поглажу. Ну, пошли, что ли…