Как хотела меня мать

Глава 2

Глава седьмая

НИКЧЁМНАЯ

Аристарх Афанасьевич Перепёлкин спал.

Человек спал так же безмятежно, как спят все блаженные, твёрдо уверенные в том, что за минувший день не сделали ничего плохого или дурного, никому не принесли вреда, не причинили ни страданья, ни боли, не совершили никакого греха.

Так спят дети, которые, заигравшись прямо на полу, засыпают, зажав в руке любимую игрушку.

На лицах таких людей царит полнейшая умиротворённость и вселенская добродетель.

И любовь.

Да. И любовь.

Перепёлкин спал вольготно, расплывшись по всему стулу, зажав в одной руке вилку с насаженным на неё маринованным огурчиком, в другой – надкушенный кусок хлеба.

Наталья Ильинична, осознав, что потеряла интереснейшего собеседника как минимум до завтрашнего полудня, с аппетитом доела свою картошку, квашеную капусту и рыбу.

И, закусив всё это маринованной помидоркой и громко икнув, встала из-за стола.

– Ну, слава тебе Господи, накушалась.

(реплика автора к тексту никак не относится).

– К себе пойду. Чаю не буду.

Поддёрнув подол платья обеими руками с двух сторон, чтобы не мешал отплывать, шесть пудов красоты направились к выходу, переваливаясь с ноги на ногу.

Отчаливали Наталья Ильинична, как подбитый крейсер.

– Нюрка, приди ко мне позже – платье снять поможешь.

– Зайду, будьте спокойны, барышня.

Три женщины с недоумением в глазах предстали перед эталоном аристократической святости, почивавшем на стуле. У Н. В. Гоголя это называлось Немой Сценой.

Вы можете себе представить, как три матёрые львицы, загонявшие добрых полдня по саванне поджарую антилопу, вдруг обнаруживают, что в итоге их добычей стала мышь?

Да, да – мышь!

Вы можете себе представить их глаза?

Вот именно такая сцена и предстала перед вами на втором этаже в зале Сорокиных.

Авдотья Дмитриевна, уперев руки в боки, смотрела прямо на Аристарха. Справа от неё, сплетя руки на груди, стояла Нюрка, слева, почёсывая затылок прямо через косынку, разместилась Дарья в кухонном фартуке поверх тёмного платья в мелкий цветочек.

Пауза затягивалась, и Авдотья, на правах барыни, решила подвести итог сегодняшней охоты на живца.

– Ну что, бабоньки, кажется, немножко перестарались?

Все вокруг молчали.

– Нюрка, а всё ты! Куда ты столько водки-то напорола?!

– Опять Нюрка. Я-то причём? Мне сколько велено было – столько и влила.

– А ты и рада стараться!

– Между прочим, это Вы сами, барыня, во всём виноваты! Они Вам сразу сказали, что непьющие. Куда вы его так по службе-то продвигать начали? Видели же, что человек на должностя падкий! Докуда дошли-то хоть?

– До губернатора.

– Ээээ… Получается, что до царя-батюшки рюмки две-три не дотянул, соколик наш.

– Да и я тоже хороша, – Дарья не переставала чесать затылок. – И на кой я в рыбу вино плеснула?

– Какое вино?

– Белое. Да там и было-то на донышке – чего, думаю, посуду занимает?

– Делать-то что теперь?

Авдотья окинула взглядом своих помощниц.

– Так знамо чего – не за ворота же выставлять? Тута его уложить надобно!

– Где – тута?

– Ну, понятно, что не в зале! В доме оставлять его нужно.

– Так у нас и комнат для гостей никогда не было. Куда же его пристроить-то?

– Нууу… Я потесниться могу, у меня можно! – опрокинула Дарья как бы между прочим, слабо веря в успех своего предложения.

– Ага! Ещё чего! Для тебя, что ли, этого карася прикармливали полдня? Хватит с тебя и Семёна!

– Какого Семёна? – Дарья перестала чесать затылок и сделала такое удивлённое лицо, как будто только что узнала, что Земля, оказывается, круглая!

– Известно какого! Конюха нашего! Думаешь, никто не знает, зачем он кажную пятницу в конюшне на ночь спать остаётся? Молчи уж лучше!

Дарья, закусив нижнюю губу, решила, что и вправду сейчас лучше помолчать.

Они вот уже скоро как год с Семёном тайно встречались на конюшне, к тому же конюх обещал Дарье, что скоро будет просить у барыни, Авдотьи Дмитриевны, благословения на их совместную жизнь.

– А я не знаю! – Нюрка подалась вперёд, чтобы лукаво посмотреть на Дарью через Авдотью Дмитриевну, – а чего они там?

– А тебе и незачем знать – молода ещё!

– Вот что, девки, давайте-ка его в комнату покойного Ильи Григорьевича отнесём. Чай, столько времени прошло – Бог даст, не рассердится, не осудит. Ты, Нюрка, давай бери его под левую руку, а ты, Дарья, – под правую. А я взади за талию его поддерживать стану.

– Вы только, барыня, не перепутайте, где у него талия-то. А то Вы у нас женщина заскучавшая, не дай Бог, нащупаете чего-нибудь эдакое, да после от впечатлений заснуть-то и не сможете.

Нюрка прикрыла ладонью довольную улыбку.

– Я тебе точно, Нюрка, язык-то утюгом прижгу – дождёшься!

Талия у Аристарха Афанасьича и вправду была, мягко сказать, потеряна за двадцать четыре года сидячей работы в нотариальной конторе. К тому же на аппетит Аристарх Перепёлкин никогда не жаловался и покушать любил.

Дарья подошла к спящему и, сняв у него с вилки огурец, сунула его в рот – огурец хрустнул.

– Хм! А ничего – ядрёный! Надо будет в этот год опять гвоздику в огурцы добавить.

– Солфиетту снимите с него!

– Чего?

– Слюняву, говорю, с груди уберите! А ты, Нюрка, потом ему в комнату ночной горшок принеси и таз – на всякий случай.

– Рассолу бы ещё нужно поставить, – произнесла Дарья со знанием дела.

– Огуречного?

– Какого огуречного? Там маринад – уксус один! С капусты набрать нужно!

Илья Григорьич, земля ему пухом, в таких случаях всегда капустный рассол употребляли, а после уже квасом да чаем отходили.

– Ну всё, хватит трепаться, понесли, что ли?

Перетащив Перепёлкина в комнату Ильи Григорьича и обеспечив всем необходимым, женщины вышли, аккуратно и осторожно закрыв за собой дверь.

– Ну всё, я пойду к дочке Вашей, а то, поди, заждалась совсем.

Дарья пошла в зал – убирать со стола, а Авдотья – к себе, в комнату напротив. Ей надо было сейчас побыть одной и подумать, как быть дальше.

– Ну что там, Нюрка?

– А ничего, барышня, разошлись все, да и всё.

– А гость наш тоже ушёл?

Наталья сидела за дамским столиком перед зеркалом и смотрела на Нюрку в зеркальное отражение, пока та расстёгивала ей пуговицы на платье.

– А что, приглянулся он Вам, барышня?

– Не знаю. Солидный мужчина, только старый. А он богат?

– Маменька Ваша полагает, что будто бы богат. Вот выдаст Вас за него замуж, тогда и узнаете, богат али нет.

– За него? Так он же – старый! И к тому же не капитан вовсе.

– Ну так что, что старый? Ежели он и впрямь богат, то увезёт Вас к морю – там этих капитанов как огурцов в кадушке. Вот и будете там с ними по паркам гулять да на кораблях кататься.

– А они? Они же муж мой будут, нештоль позволят?

– Так Вы не говорите, да и всё тут. Мужьям вовсе незачем знать, чем занимаются их молодые и красивые, как Вы, жёны, пока они работают.

– Нюрка, а ты целовалась когда-нибудь?

– Конечно, с Дарьей, на Пасху.

– Нет, не так! Я про другое! Я – по-настоящему! Кавалеры у тебя бывали? Ты же не барышня, как я, – значит, у вас всё по-другому должно быть, не так мудрёно.

Нюрка засмеялась.

– А что, если и целовалась, что с того?

– А расскажи, как это?

– Как, как – сладко!

– Так, может, ты и… Вот мне одна женщина рассказывала, которая к нам раньше заходила за гусями к папеньке…

– Какая-такая женщина? Не выдумывайте уж, Наталья Ильинична, я всех женщин, кто к отцу Вашему за гусями хаживал, знаю! Это, небось, ваш последний учитель музыки Вам голову-то задурил? Я вот его как на рынке встречу, так всё ему выскажу!

– Ну, так что ж, что учитель! А правда, что женщине перед мужем раздеваться надо, и до самого гола?

Нюрка опять рассмеялась.

– Правда! А что ж тут такого-то?

– Так срам-то какой!

– И ничего не срам – они же муж Ваш будут! И потом… Вы же не на рыночной площади раздеваться-то будете, а в спальне – Вас никто и не увидит.

– Так ты что? Уже… тоже раздевалась? У тебя же нет мужа-то?

– Ой, да ну вас, барышня, рано Вам ещё такие разговоры разговаривать-то!

– И ничего не рано! Маменька говорит, что я и так в девках засиделась, вон, семнадцать уже скоро. Не ровён час, состарюсь, и одна дорога мне будет – в монастырь.

– Не успеете – маменька Ваша уж за Вас побеспокоится. А про мужа Вы, кстати, у неё и спросите.

– Ну нет уж! Я лучше у Дарьи спрошу. Нюр, а он тоже перед тобой раздевался, или только ты одна?

– Всё! Снимайте платье и спать ложитесь, время уже за полночь.

Нюрка, усмехаясь, вышла из комнаты Натальи Ильиничны и вспомнила про своего Алёшку.

Авдотья Дмитриевна не спала всю ночь.

Сняв платье и накинув шёлковый красный халат с павлинами – подарок мужа – прямо на ночную сорочку, расчесав волосы и надев на голову дамский чепец, Авдотья села в кресло у стола в своей комнате.

Не зажигая свечи, а обойдясь светом луны, которая непрерывно глядела в окно через отдёрнутую занавеску, прихватывая нюхательный табак из табакерки, барыня думала. Под утро у неё созрел грандиозный план.

Когда уже рассвело, но в доме все ещё спали, Авдотья Дмитриевна в своём интимном наряде, с перепачканным от табака носом, на цыпочках пробралась в комнату, где спал Перепёлкин.

Усевшись в кресле рядом с постелью, она стала терпеливо ждать.

Глава восьмая

ГРОЗА

В минувшее лето, кажется, в июле, почти за год до того, как Авдотья Сорокина порешила задружиться со счетоводом Перепёлкиным, собралась Нюрка в Берендюкино за гусями.

Взяв с вечера у барыни деньги для того, чтобы расплатиться с крестьянами, она наказала Семёну, чтобы тот загодя запряг лошадь, да приготовил бы телегу.

На рассвете Нюрка отправилась в деревню, планируя к вечеру вернуться – потому как завтра пятница, самый что ни на есть торговый день на базаре. По субботним и воскресным дням народ шёл к службе в церковь, и на рынках торговля была не такая бойкая.

Добравшись до деревни, она первым делом зашла на двор Задворкиных, чтобы отдать должную сумму.

Дверь открыл сам Кирилл Ильич.

– Здравия тебе, Нюрка.

– И Вам здравьичка, дядька Кирилл. Я вам деньги привезла.

– Это хорошо. Ну, проходи в дом – чаем тебя угощу.

– Да время ли мне чаи-то распивать? Чай, ещё в обратный путь поспеть надобно.

– Поспеешь. Алёшка твой всё за тебя сделает. Он и птицу тебе подготовил – хошь с закрытыми глазами бери любого гуся да на царский стол ставь – не ошибёшься.

– А чёй-то он мой-то? – весело спросила Нюрка и слегка разрумянилась.

– Ну, вот мы это за чаем-то и обсудим. Сядем рядком да поговорим ладком – чей Алёшка? Твой, али мой? Ну, проходи в дом, неча на пороге-то стоять.

Изнутри изба выглядела так же невзрачно, как и снаружи.

Мрачная, закопчённая от свечей, с двумя маленькими оконцами, выходившими на переднюю часть деревни.

В воздухе витал запах ладана и воска. Лампада, горевшая меж иконами, лишь слегка освещала лики образов.

Между двух окон – большой стол, с обеих сторон – лавки.

Большая русская печь занимала большую часть избы, за печью – шторка от постороннего глазу.

– Темень-то кака!

– Так неча в доме-то сидеть, коли работы невпроворот, а ложку мимо рта не пронесёшь, да и для сна свет не нужОн. Ты присаживайся, Нюр, самовар только поспел – наливай, сколь душе угодно, сама. У нищих – слуг нету.

– Спасибочки, дядька Кирилл.

Нюрка налила полстакана из уважения, чтобы, так сказать, не обидеть.

– Я вот что тебе, Анна, сказать хотел. Как тебя по батюшке-то величают?

– Не знаю. Покойный Илья Григорьич иногда Аркадьевной называли. И с чего он это выдумал?

– Ну, раз так называл, значит, причина на то веская была. Купец Илья человек был серьёзный и словами разбрасываться не любил. Так вот, Анна Аркадьевна, скажи-ка мне – ты зачем Алёшке в голову туману напускала?

– Я? Да Господь с Вами, дядька Кирилл! И в мыслях не былО. С чего это вдруг?

– А ни с чего! Вижу я всё. И народ видит. Ты, ежели всурьёз, то я не против – девка ты ладная, работящая. А коли ты баловать вздумала, поиграться – то лучше не надо.

– Какой чай у Вас, дядька Кирилл, вот прям два глотка сделала – и уже напилась. Пойду я – пора. Спасибочки за угощение.

– Ну, я сказал, у меня – всё.

Нюрка поспешила выйти на крыльцо и закрыла за собой дверь. В избе раздался женский голос:

– Это что ж это ты, аспид проклятый, к дитям лезешь? Это я сама тот полотенец Алёшке отдала! Слышишь, сама! Сама вышила и сама отдала!

– А ну, цыц, пока вожжи не взял!

Голоса тут же смолкли, но разговор, так или иначе, состоялся.

На крыльце Нюрку уже поджидал Алексей.

Глаза у него радостно сверкали, а за пазухой Алёшка что-то прятал.

– Нюрочка, здравствуй, Нюрочка! Там тебе всё погрузят – ты не беспокойся, а мы с тобой пойдём за деревню, погуляем? А у меня для тебя что-то есть!

– Полотенец?

– Откуда знаешь? – Алексей растерялся.

– Ниоткуда. Догадалась. Пойдём.

Июльское солнце уже подходило к зениту.

Запах скошенного сена смешивался с запахом хвои от рядом растущих елей и сосен, и на небе – ни облачка. Лишь жаворонки летали, едва не касаясь крылом скошенного луга.

– Нюр, а пойдём к реке?

– С ума сошёл! Мне же ещё вертаться!

– Да мы ненадолго. Тут недалеко. Ну, пойдём!

За перелеском, спустившись оврагом меньше, чем с полверсты, Алексей и Нюрка вышли к реке.

Да и река, так, не река, а скорее большой ручей, в ширину чуть более пары саженей, поросший с обеих сторон густой сочной травой.

–А давай искупаемся! Тут мелко.

Не дожидаясь ответа, Алексей снял рубаху и в одних штанах вошёл в воду, а Нюра уселась на берегу.

Она смотрела на парня и гладила руками подаренный полотенец.

– Марит – не иначе гроза будет. Вертаться пора, вылазь!

– Отвернись!

Нюрка улыбнулась и, взяв Алёшкину рубаху, неспешно отправилась в обратный путь.

Гроза налетела внезапно, как это всегда и бывает в жаркое, знойное лето.

Небо из ярко-голубого мгновенно сделалось свинцовым, тяжёлым.

Яркие рыжие молнии стрелами вспыхивали в небе, сопровождаясь раскатами грома.

Ливень стеной обрушился сверху почти вертикально – тёплый, июльский ливень.

И, хотя до ближайшего стога было рукой подать, Алексей и Нюрка всё одно вымокли до нитки.

В стогу было тепло и даже сухо.

Душистый запах травы щекотал нос и дурманил голову.

– Нюр, а можно, я тебя поцелую?

– Нет, нельзя. Вот ты несмышлёный, Алёшка! Кто ж такое спрашивает-то?

И куда унеслось время, которое так упрямо стояло на месте?!

Казалось, что день даже ещё не успел начаться, а на небе уже горели звёзды.

На чистом небе горели яркие звёзды.

Большие и маленькие, они не стояли на месте – они кружились, вальсировали над стогом, то опускаясь, то поднимаясь высоко-высоко вверх.

Сердце то замирало, то начинало биться так часто – того и гляди, что выскочит наружу. Голова кружилась от каждого поцелуя.

Никто не заметил, когда закончился ливень, который едва смог сбить духоту.

Воздух был чистый и пьянящий.

Лёгкая утренняя прохлада разбудила ранних птиц на опушке леса.

Вот-вот должна начаться первая зорька.

Влюблённые лежали в стогу сена и смотрели на небо счастливыми глазами.

Оба не могли собраться с мыслями.

В такие моменты все мысли путаются, сбиваясь в один большой клубок.

– Нюр, а давай поженимся, а?

– Алёшка, а жить-то мы как будем?

Ты забыл, что я – служанка, а не барыня какая-то там?

Да и ты – не купец-молодец.

Оба мы с хлеба на воду перебиваемся.

– Неправда, неправда!

Есть у нас деньги – много!

Правда, есть! У отца завод свой кирпичный имеется, от покойной барыни остался.

Его ейный муж ещё закладывал вместе с нашим дедом Ильёй.

Много у нас денег!

Я отца попрошу, он даст!

Вот увидишь – непременно даст, сколь надо, столько и даст!

Жить вместе станем – соглашайся, Нюр!

– Ишь ты, каков пустобрёх… И где ж тот завод находится? Небось, в самом центре Санкт-Петербурга, али на Москве?

– Да нет, зачем же, тута и находится – вон за тем концом деревни. Две версты через пролесок, да там аккурат в овраге и стоит.

– Так там же болото? Об этом ещё покойный дед Илья сказывал, да и дядька Кирилл – отец твой – не раз говорил, что вы туда только за клюквой и ходите?

Алексей не заметил, как у Нюрки сверкали глаза – азарт уже начинал разгораться у неё внутри, и кровь приливом стучала в висках. Он забыл, что отец всегда строго-настрого наказывал никому не сказывать об этой их общей тайне. Очарованный юноша забыл обо всём на свете.

– Да нет там никакого болота. Так, только в самом начале, аршин семь или восемь, не больше, дальше твёрдо.

– И каков доход с того завода?

– Отец сказывал, что будто бы до семисот рублёв в год доходит.

– Что ж вы, такие богатеи, так бедно живёте? Берендюкино ваше – срам смотреть, на что похоже.

– Так это только для отводу глаз. Все крестьяне отстроили себе ладные дома на новой земле, которую приобрёл мой отец. И бумага на то имеется.

Нюрка, имевшая торговую жилку да опыт, переданный купцом Сорокиным, быстро начала соображать, что к чему.

И когда уже позже она узнает, что Аристарх Перепёлкин является единственным законным наследником и владельцем завода – тогда-то Анна Аркадьевна и решит, что пора бы уже ей самой разложить свой собственный пасьянс.

Но это будет после, а пока…

Пока Нюрка, овладев своими эмоциями, поцеловала Алексея в губы.

– Пойдём в деревню, что ли? Светает уже.

Что мы людям-то скажем?

Что я дома барыне-то скажу?

Вопросов было много.

Отправляясь из Берендюкино с первыми петухами, Нюрка решила только на секундочку заехать домой да показаться барыне, а затем сразу, уже гружёной, ехать на базар.

И вину свою перед Авдотьей Дмитриевной исправлять надо, да и на глазах у неё лучше сейчас лишний раз не мелькать.

Пусть спесь сойдёт, подостынет.

Бог даст, глядишь, и уляжется всё само собой. Уже подъезжая к Кривогрязово, Нюрка заметила Дарью, которая спешила, видимо, ей навстречу.

– Нюрка, вот ты бедовая!

Разве так можно?

Ты вот что…

Давай-ка езжай прямо на базар, а я за тебя перед барыней вроде как отбрехалась.

Сказала, что ты до рассвета ещё уехала, а вчерась весь вечер у меня была, поняла, что ли?

– Спасибо, Дарья.

Не забуду я тебе этого.

Бог даст, добром и отплачу.

– Ну, езжай.

Дарья перевела дух, поправила косынку и, перекрестив Нюрку в спину, неспешно пошла обратно.

А Нюрка поехала прямо на базар – ко времени, если она и опаздывала, то совсем немного.

В целом всё начинало складываться само собой.

Не зря в народе говорят: что Бог не делает…