Разлом
Лео посмотрел на лицо сестры. «Целые миры». Значит, она не в пустоте. Она где-то. Эта мысль одновременно обожгла надеждой и ужаснула.
– Начинаем калибровку, – объявил Сун и надел на голову Лео шлем, напоминающий перевернутую корзину из черного пластика и оптоволокна. Мир сузился до узкой щели перед глазами. – Расслабьтесь. Дышите ровно. Система сама проведет вас к порогу.
Лео откинулся на мягкую спинку кресла. Холодные присоски датчиков на груди, руках. Шипение инъектора, вводящего легкий седативный коктейл – «для снижения когнитивного шума». Его тело стало тяжелым, отдаленным. Гул аппаратуры превратился в монотонный фон, потом начал меняться, становясь то выше, то ниже, сливаясь с ритмом его собственного сердца.
Темнота за веками стала не просто отсутствием света. Она стала материей. Густой, вязкой, пульсирующей. Лео почувствовал, как его мысль – нет, не мысль, а само его внимание – тянется куда-то вперед, словно за ниточку. В темноте замерцали искры. Не цвета, а смутные впечатления: вспышка тепла (солнце в машине?), ощущение падения, далекий, искаженный звук сирены.
И вдруг – провал.
Темнота расступилась. Но то, что он увидел, не было ни картинкой, ни сном. Это было ощущение, переведенное в образ. Он не видел глазами – он воспринимал всем своим существом.
Боль.
Она была повсюду. Не острая, а тупая, разлитая, как свинцовая тяжесть в каждой молекуле. Она была цветом тусклого, гниющего железа. Она была звуком низкого, непрерывного гула, от которого хотелось выть. Она была миром.
Лео плыл – нет, его сознание дрейфовало – сквозь этот кошмарный суп. Он пытался искать форму, границы, но их не было. Только бесконечная, удушающая боль-субстанция. И в этой субстанции плавали обрывки. Обрывки нее.
Вот вспышка: ее собственная рука перед лицом, но искаженная, огромная, неподвижная. Вот эхо: его голос, зовущий «Соф!», но растянутый, как запись на размагничивающейся пленке, превратившийся в бессмысленный рев. Вот чувство: давящий холод (больничные простыни?), смешанный с жжением (лекарства в венах?). Всё было перемешано, лишено причинно-следственных связей, как содержимое блендера после взрыва.
И сквозь это всё – страх. Первобытный, животный страх заблудившегося ребенка. Страх темноты, в которой нет ни верха, ни низа. Страх одиночества, абсолютного и полного.
Мама? Ле?..
Мысль, не звук. Слабый, едва различимый импульс отчаяния, пробивающийся сквозь боль. Она была здесь. Она была вся – эта боль, этот страх, эти обрывки. Ее сознание не построило мир. Оно было разорвано на куски травмой и плавало в собственном аду.
– София! – попытался крикнуть Лео, но у него не было рта, не было голоса. Он был лишь сгустком осознанности, и его собственный ужас, его любовь, его вина ударили по восприятию, как молот.
Мир-боль содрогнулся. Обрывки замелькали быстрее, гул нарастал, превращаясь в оглушительный визг. В хаосе на миг проступило что-то связное: образ его лица, каким она видела его в последний раз за рулем. Но лицо было искажено гримасой ужаса, глаза пустыми, как у мертвеца. Ее страх за него. Страх, что с ним что-то случилось.
Он понял. Она не просто застряла в боли от своих травм. Часть ее, самая глубокая, была заперта в моменте аварии. В моменте, когда она увидела его испуганное лицо и испугалась за него. Ее последняя сознательная мысль была не о себе. Она была о нем.
Это осознание обрушилось на Лео с такой силой, что его собственное, физическое тело в кресле дернулось в судороге. Цена за взгляд в бездну оказалась не в риске для психики, о котором говорил Сун. Цена была в знании. В знании того, что его сестра, даже раздавленная, разорванная, продолжала любить его. И что этот ад, в котором она пребывала, был отчасти и его творением.
Связь начала рваться. Белый шум поглощал образы. Последнее, что он успел почувствовать, – это крошечный, слабый импульс, похожий на зов. Не «помоги мне», а «где ты?».
Потом – резкий, болезненный рывок.
Он вздохнул, закашлялся, дергаясь в кресле, как наэлектризованный. На него обрушились реальные ощущения: холод пота на спине, дрожь в конечностях, тошнота, подкатившая к горлу. Кто-то снял с него шлем. Яркий свет процедурной ударил в глаза, заставив зажмуриться.
– Интересно, – услышал он голос Суна где-то рядом, спокойный, аналитический. – Сильнейшие эмпатические помехи. Но структура… фрагментированная, примитивная. Типичная для глубокой органической травмы. Вы что-нибудь поняли?
Лео открыл глаза. Его взгляд упал на Софию в соседней капсуле. Она лежала точно так же, как и прежде. Неподвижно. Тихо. Но теперь он знал. Он видел тот ад, в котором она барахталась. Ад, где она до сих пор искала его.
Он оттолкнул руку ассистента, пытавшегося его придержать, и встал. Ноги подкашивались, мир плыл.
– Я все понял, – его голос был хриплым от слез, которые еще не прорвались наружу. – Она не просто спит. Она в ловушке. В аду.
Сун внимательно посмотрел на него.
– И что вы намерены делать с этим знанием?
Лео медленно повернулся к нему. В его глазах, еще минуту назад полных ужаса, теперь горел новый огонь. Не надежды. Решимости. Безумной, отчаянной решимости.
– Знания недостаточно, – сказал он тихо, но так, что каждое слово падало, как гильотина. – Наблюдать – недостаточно. Вы говорили, что теоретически можно больше? Войти? Взаимодействовать?
Сун нахмурился.
– Протокол «Гость-Актор»… Он не апробирован. Риски для оператора и субъекта возрастают на порядки. Это может убить вас обоих. Да и стоимость…
– Я спросил не о рисках и не о стоимости! – голос Лео сорвался на крик, эхо которого глухо отозвалось в белой комнате. – Можно ли войти туда по-настоящему? Можно ли ее оттуда вытащить?
Доктор Сун долго смотрел на него, и в его взгляде, наконец, промелькнуло что-то человеческое – не сочувствие, а скорее холодное любопытство ученого, увидевшего идеальный, самоубийственный эксперимент.
– Теоретически… да. Для этого нужен не «взгляд», а полноценное погружение. Переброс сознания. Но для этого вам придется погрузиться в ту же кому. Исход непредсказуем. Вы можете не вернуться. Вы можете сгореть там за секунду. Вы можете сойти с ума, даже если вернетесь.
Лео не колеблясь ни секунды. Он уже видел бездну. И знал, что единственное место, где он теперь может быть, – это на ее дне, рядом с ней.
– Готовьте протокол. Я вхожу.
Глава 6. Порог иного неба
Боль была другим. Не резкой, как удар, и не тупой, как ноющая рана. Она была растворена в самом процессе становления, в рождении из ничего. Лео не открывал глаз – у него их не было. Он не вдыхал – дыхания не требовалось. Он проявился. Словно фотография, возникающая в проявителе, но в трех, нет, в четырех измерениях, где четвертым было само ощущение «я».
И мир… мир появился вместе с ним.
Он не встал на ноги – он осознал, что у него есть форма. Человеческая, привычная, но невесомая, как мысль. Он стоял на… на чем? Поверхность под ним не была ни твердой, ни жидкой. Она была идеей поверхности. Она отзывалась на его намерение быть стоящим, а не плавающим. И она менялась. Легкое дуновение сомнения – и под его «ногами» заплескалась упругая, перламутровая рябь. Паника – и рябь застыла в острые, стеклянные шипы, которые тут же рассыпались в золотую пыль, когда он взял себя в руки.
– Стабилизируйте форму, – голос Суна донесся откуда-то очень далеко, будто из другого вселенной, искаженный, лишенный тембра. – Помните: ваше тело здесь – проекция вашего самовосприятия. Держите образ. Ясный и твердый.
Лео заставил себя вспомнить свое отражение в зеркале. Рост, пропорции, лицо. Ощущение мышц под кожей. Постепенно форма перестала дрожать, уплотнилась. Он почувствовал подобие веса. Огляделся.
То, что он увидел, заставило его забыть о дыхании, которого у него не было.
Он стоял на равнине из переливчатого, полупрозрачного вещества, напоминавшего то ли облако, то ли застывший свет. Эта равнина уходила в бесконечность во всех направлениях, сливаясь на горизонте с небом, которое было не голубым, а мерцающим полотном всех цветов сразу и ни одного в отдельности. Цвета не просто были – они звучали. Там, где преобладал глубокий индиго, стоял низкий, вибрирующий гул. Полосы золота издавали чистый, высокий звон. И все это двигалось, перетекало, как гигантская живая акварель, написанная безумным богом.
Воздух (если это был воздух) был наполнен не запахами, а воспоминаниями ощущений. Здесь – мимолетный, сладкий вкус бабушкиного варенья с дачи. Там – холодок мокрого песка между пальцев ног. Чуть дальше – далекий, искаженный запах гари и бензина, от которого сжималось что-то внутри его проекции.
Это был не хаос боли, который он видел как «Гость-Наблюдатель». Это было что-то иное. Оформленное. Пусть и безумное. Ее мир? Нет. Слишком сложно, слишком… многомерно. Это было похоже на пограничное пространство. На преддверие.
– Вы на пороге, – подтвердил голос Суна, будто прочитав его мысли. – Субъект удерживает стабильный, но примитивный мир где-то в глубине. То, что вы видите – это буфер. Область, где ее восприятие смешивается с фундаментальными протоколами этого слоя реальности. Здесь действуют иные законы.
«Иные законы» – это было слабо сказано. Лео сделал шаг. Место, куда он должен был ступить, изогнулось навстречу его ноге, укоротив расстояние. Небо над этим местом вспыхнуло ярче, осветив призрачные, полупрозрачные структуры, похожие на окаменевшие молнии или корни гигантских деревьев, уходящие и в землю, и в небо одновременно. Он протянул руку, желая коснуться одной из таких арок. Его пальцы не встретили сопротивления, но пространство вокруг арки сгустилось, стало видимым – сияющая дымка, пульсирующая в такт его намерению.
Сила гостя, – вспомнил он инструктаж. Способность влиять на реальность этого места напрямую, силой мысли. Но не изменять ее – а взаимодействовать с ее текучей природой.
Он сконцентрировался на арке. Не на том, чтобы потрогать ее, а на желании понять ее. Пространство сгустилось сильнее, и вдруг в его сознание хлынул поток: не образов, а чистых абстракций. Чувство защищенности (укрытие?). Ощущение пути, дороги (направление?). Горечь утраты (память о чем-то разрушенном?). Арка была не объектом. Она была сгустком смыслов, вырванных, вероятно, из памяти Софии и спроецированных в ландшафт.
Отшатнувшись, Лео понял главное. Здесь всё было настоящим. Не в смысле физической твердости, а в смысле интенсивности переживания. Страх был острее, красота – ослепительнее, одиночество – всепоглощающее. И законы тут были законами психологии, а не физики. Мысль рождала форму. Эмоция окрашивала пространство. Воля – двигала материю.
Вдали что-то шевельнулось. Не в привычном пространственном смысле. Скорее, участок неба позабыл мерцать и начал сгущаться во что-то темное, угловатое. Лео почувствовал на себе внимание. Холодное, безразличное, голодное. Это не было частью ландшафта. Это было чем-то другим. Обитателем.
Инстинкт кричал: бежать! Но куда? Здесь не было укрытий в привычном смысле. Лео инстинктивно захотел оказаться подальше. И пространство ответило. Равнина под ним поплыла, небо сменило палитру на более темные, тревожные тона, и он переместился на сотню метров, даже не пошевелившись. Темная форма вдалеке замерла, будто перезагружаясь, оценивая новое положение цели.
У Лео перехватило несуществующее дыхание. Он мог влиять на мир. Но и мир, и его обитатели, очевидно, могли влиять на него. И правила этой игры он не знал.
– Канал стабилен, – голос Суна прозвучал снова, на этот раз с оттенком чего-то, похожего на удовлетворение. – Проекция удерживается. Вы – первый, кто прошел порог в активном режиме. Поздравляю. Теперь найдите якорь. Ищите след. То, что ведет к ядру, к ее стабильному миру.
След. Лео огляделся, пытаясь отогнать нарастающую панику и ощущение абсолютной потерянности. Он был в чужом раю, который мог в любой момент обернуться адом. И ему нужно было найти дорогу в еще более глубокую, личную адскую бездну своей сестры.
Он закрыл глаза – свой, человеческий жест – и попытался вспомнить. Не картинку из «Взгляда гостя», а то чувство. Ту боль. Тот страх. Ту любовь, смешанную с ужасом за него.
И мир откликнулся. Под его ногами перламутровая равнина потемнела, стала вязкой, как деготь. Звучащее небо приглушило мелодии, оставив только низкий, тревожный гул. А прямо перед ним, прорезая супер реалистичный ландшафт, появилась трещина. Узкая, неглубокая, но от нее тянулся слабый, дрожащий шлейф того самого знакомого отчаяния. Шлейф, который был цветом ржавчины и вкусом крови на языке.
Это и был след. Дорожка из ее боли, ведущая в самое сердце ее кошмара.
Лео посмотрел на темную, угловатую форму, все еще висевшую на горизонте. Потом на трещину у своих ног. Порог иного неба был перейден. Теперь начиналось путешествие. Путешествие в неизвестность, где он был одновременно и спасителем, и чужаком, и единственной надеждой для души, потерявшейся в лабиринтах собственного разума.
Он сделал шаг навстречу трещине. Пространство сжалось, и он провалился вниз, в густые, темные тона, оставив за спиной переливчатый, безумный рай.
Глава 7. Язык новых законов
Трещина не вела вниз – она вела внутрь. Лео не падал, его втягивало, как воду в сливное отверстие, только отверстие было сделано из сгустившегося страха. Мерцающий, многоцветный хаос порога сменился сдавленной, монохромной реальностью. Он стоял в ущелье из чего-то, напоминающего гигантские, спрессованные тени. Воздух (или его подобие) был густым, тягучим и пах статическим электричеством после грозы и… пылью. Пылью старой библиотеки, в которой давно не открывали книг.
След – та нить ржавого отчаяния – висел здесь явственнее, пульсируя слабым светом, как плохая неоновая вывеска. Он шел за ним, и мир вокруг менялся, подстраиваясь под его внутреннее состояние. Когда он концентрировался на следе, стены ущелья расступались, образуя туннель. Стоило на секунду отвлечься, усомниться – и проход тут же зарастал черными, игольчатыми наростами, похожими на кристаллы застывшей боли.
Думай. Хотеть. Верить. Это было не магическим заклинанием, а выживанием. Инструктаж Суна казался теперь детской сказкой. Теория о «воле, творящей реальность» на практике означала, что любая твоя слабость тут же материализуется под ногами в виде ямы, над головой – в виде обвала, а из каждой тени может выползти твое же персонифицированное сомнение.
Он научился первому закону: Уверенность как фундамент. Его тело-проекция держалось только потому, что он бесконечно повторял себе: Я – Лео. У меня две руки, две ноги. Я иду. Малейшая мысль вроде «а что, если я тут просто сон?» – и пальцы начинали расплываться в дымку, в коленях появлялась предательская дрожь небытия. Он заставлял себя вспоминать тактильные ощущения из реального мира: шершавость руля, тепло чашки в руках, объятия матери. Это помогало. Память была якорем.
Второй закон: Эмоция – это краска и раствор. Страх сжимал мир, делал его тесным, враждебным. Тоннель сужался, стены начинали сочиться липкой, темной субстанцией. Но стоило ему вспомнить смех Софии, ее доверчивый взгляд – и впереди показывался просвет, воздух светлел, становился хоть чуть-чуть прозрачнее. Гнев, ярость (на себя, на ситуацию) были опасны. Они порождали молнии, которые били не по миру, а по нему самому, выжигая кусочки его проекции, оставляя призрачные шрамы-онемения.
Третий закон, самый странный: Внимание – это прикосновение. Он понял это, когда попытался рассмотреть «скалу» ущелья поближе. Стоило сосредоточиться на ее текстуре, как поверхность ожила, зашевелилась, начала формировать образы: искаженные очертания лиц, обрывки улиц, силуэт их машины. Это были вытесненные обрывки ее памяти, вмороженные в ландшафт. Он научился скользить взглядом, не вцепляясь в детали, иначе рискуя утонуть в чужом кошмаре.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: