Лю
Директор и клоун пожелали спокойной ночи и ушли. Нам тоже пора было идти в свой вагончик, но сил встать и добрести не было.
– Мам, а у тебя точно получится? – спросила я.
– Не может не получиться. Мы двадцать раз всё отрепетировали.
– Почему ты так уверена? Я же до сих пор не знаю, как ты его дрессируешь. Почему ты всё держишь в тайне?
– Потому что у каждого циркача должны быть свои секреты, – улыбнулась мама. – Иначе тому, что умеет один, научатся все.
– А расскажи, как ты его уговорила пойти на корабль! – потребовала я. – Ну от родной дочери тебе не стыдно скрывать?
– Ой, да там такая глупая была история, – засмущалась мама.
– Тем более расскажи!
– Даже не знаю… Ну слушай: мы тогда все струхнули, и я не меньше других. Так вот, когда Клёпа удрал в кусты, а Фабио стал возиться с рюкзаком, пытаясь достать пистолет, я оказалась лицом к лицу со зверем. Он стоял передо мной такой грозный, с этими своими лапами, из которых он стреляет ракетами, и я не понимала, что делать. Но ведь я хорошо знаю – когда к тебе подходит хищник, надо показать ему, что ты ни капельки не боишься. А для этого надо говорить уверенным голосом, неважно что. И тут мне сильно пригодились те самые, выученные благодаря тебе, – она вытянула палец и надавила мне, как на кнопку, на кончик носа, – сказки. Когда ты была маленькая, я почти не спала. Ночью ты просыпалась каждые пять минут и требовала: «Мам, сказку! Ну ещё одну сказку!» – и я сквозь сон начинала бубнить истории, которые за тысячу ночей уже выучила наизусть, как поэмы какие‐то, – «Красную шапочку», «Колобка», «Аленький цветочек».
Глоцц смотрит на меня, а я открываю рот и говорю уверенно: «Жил-был старик со старухою. Просит старик: «Испеки, старуха, колобок!». И вижу, что глоцц остановился и задвигал какими‐то своими рогами или ушами, словно удивился и прислушивается. А я шпарю дальше: «Из чего печь‐то? Муки нету», – отвечает ему старуха». «Эх, старуха! По коробу поскреби, по сусеку помети; авось муки и наберётся!» И вот мы стоим с глоццем и смотрим друг на друга как два идиота – и вдруг я понимаю, что он меня слушает. И я продолжаю: «Взяла старуха крылышко, по коробу поскребла, по сусеку помела, и набралось муки пригоршни с две». На том месте, где Колобок убежал от деда с бабкой, глоцц опустил лапы и подошёл ко мне. Вот тогда‐то я поняла, что неплохо бы его в наш зверинец. И просто повернулась и пошла к кораблю, а он пошёл рядом. И пока колобок болтал с зайцем, глоцц оказался у нас на корабле, а на лисе я его уже заперла в клетке.
– Почему он на нас тогда не накинулся? Он же мог весь корабль испепелить.
– Лю, ты знаешь его не хуже меня! Он всегда был спокойным. За четыре месяца я ни разу не видела, чтобы он из-за чего‐то сердился. Все звери, даже такие необычные, по природе своей – добрые. Это самый главный секрет хорошего дрессировщика, запомни.
– Мам, ну какие добрые? Ты эти видео смотрела, где отряд охотников идёт по улицам города на Куркме, а глоцц…
– Так, может быть, и не надо было к нему приходить целым отрядом с лазерными ружьями? Агрессия у животных часто служит самозащите. А если глоцц видит, что не от кого отбиваться, зачем ему на кого‐то нападать? Единственное, чего я боялась – что наш новый питомец обидится на то, что его свободы лишили. Но он привык к клетке мгновенно – всегда возвращается туда после ежедневной прогулки. Может, мне просто с глоццем повезло? Люди тоже ведь разные – одни душки, другие психопаты… Наш точно душка.
– А во время прогулок ты ему тоже сказки рассказываешь?
– А как же! – рассмеялась мама. – У нас совершенно сказочный глоцц. Ему больше ничего не интересно. Других зверей он просто не замечает, а люди, в том числе одна маленькая трусиха, – тут она снова нажала мне на нос, – его сами боятся. Мы гуляем за стеной цирка, и он слушает то, что я ему рассказываю.
– Удивительная история с этим Колобком. Никогда бы не поверила.
– А вот всё правда от начала и до конца. С помощью сказок я его и дрессирую. Он у меня и по канатам ходит, и на трапеции висит под сказки.
– С ума сойти, – я была поражена. – Интересно, почему ему так интересно тебя слушать? Вряд ли он хоть слово понимает из твоих сказок.
– Иногда мне кажется, что только он один меня и понимает, – вздохнула мама, вдруг сделавшись необычайно серьёзной. Но тут же снова расцвела в улыбке. – Словом, я абсолютно, на сто процентов, целиком и полностью уверена, что завтра у меня всё получится, – мама обняла меня и в шутку повалила на песок. Я рассмеялась.
– Я спать, – объявила мама и поднялась с песка. – И ты долго не сиди, ночами прохладно.
Когда хлопнула дверь вагончика, я подняла голову и ещё раз оглядела конструкцию над ареной, а потом побрела домой. Звери кто спал, тяжело сопя в темноте, кто почёсывался в углу своего вольера, кто шумно лакал воду. Я дошла до середины зверинца и поглядела на одинокую, стоящую вдалеке клетку.
И тут мне захотелось пересилить себя. Я загадала, что если смогу сейчас подойти к клетке с глоццем, то завтрашнее выступление пройдёт без проблем.
Медленно-медленно, шажок за шажком, стараясь не шуметь, я стала двигаться к одинокой клетке. Дорожка терялась в темноте, и только клетку можно было различить по слабому блеску прутьев в лунном свете. Глоцца видно не было – скорее всего, он действительно спал. Наверное, и ему после репетиций требовался отдых.
Сердце замирало на каждом шагу. Когда я наконец подошла к клетке, ноги сделались ватными. Я боялась увидеть скрывающегося внутри монстра. И всё‐таки подняла глаза.
За стальной дверцей царила полная тишина. Сквозь прутья светили звёзды и наши маленькие луны. И больше я ничего не увидела.
Я могла поклясться: глоцца в клетке нет.
Сердце защемило от дурного предчувствия. Завтра прилетят тысячи зрителей – а глоцц сбежал! Я взялась за прутья и стала всматриваться в темноту, почти касаясь клетки носом. Где же он?
И отскочила, едва подавив крик.
Глоцц возник из темноты совсем рядом у моего лица, прямо за стальными прутьями: все его линии зажглись разными цветами, и оказалось, что он стоит в полный рост, глядя на меня сверху вниз своими страшными глазницами и скалясь своей улыбкой ожившего скелета.
То есть всё это время я глядела сквозь него – а он был тут, специально погасив свои огни и тайком наблюдая за мной! Как всегда, он таращился на меня чёрными провалами на острой морде, и было непонятно, что он чувствует – и чувствует ли что‐то вообще.
Не желая ни секунды оставаться рядом с клеткой, я развернулась и побежала в наш с мамой вагончик. «Ну и мерзкая же ты тварь», – повторяла я про себя.
Глава 2
Сказка про обречённого царевича
Зрители начали прибывать с самого утра. На каменистую площадку между соседней горой и цирком то и дело садились роскошные яхты, лодки попроще и даже какие‐то утлые судёнышки с ярко размалёванными корпусами, обладатели которых, наверно, продали последнее, чтобы купить билет на наше представление. Вершина нависавшей над сценой пирамиды тонула в серых гадких тучах, моросил холодный дождик. Гости двигались к цирку по узкой тропинке, ворча и жалуясь на слякоть. Я то и дело доставала из рюкзака свой спутник и спрашивала о погоде.
– В ближайшие два часа дождь не прекратится, – отзывался гнусный мерзавец. Но в полдень выглянуло солнце.
Гости разбредались по многоярусным зрительским рядам, рассаживаясь по скамьям. Самые дорогие ряды были наверху – почти на одном уровне с вершиной пирамиды. Снизу, где усадили меня, конструкция казалась невероятно огромной – она закрывала солнце. Было в этом сооружении что‐то одновременно безвкусное и притягательное. Это я и люблю в цирке.
Клёпа поднялся на небольшой помост у основания пирамиды, указал на яркую крышу забегаловки, куда многие гости отправились за попкорном, и начал декламировать:
– Они там сидят в ресторане,а я тут кормлюсь Христа ради.Они там все шопоголики,а я тут хожу с попой голенькой.Я не бездельник, но сижу без денег.Нищета – одни счета.Шубу горностаевую?Да я не настаиваю…Слишком много тепличности?Такой у меня тип личности.Заботьтесь об имидже,чтоб не стать такими же.Что ж, грустить? Нет, как шпоры всаднице,помогает мне шило в заднице.Есть надежда, что после тонн элябудет мне свет в конце тоннеля.Пока цела лиана Тарзанова,всё ещё можно начать жизнь заново!Мне Клёпины стихи всегда нравятся – он как никто умеет передать самую суть момента. Но зрители приняли их довольно кисло. Никто не понял, что это и зачем.
– Что за развалюху они соорудили? – ворчал сидевший рядом со мной лысоватый мужчина, окидывая взглядом нашу пирамиду. – Какой‐то каменный век!
– За что мы такие деньги платили? Стишки послушать? – вторила ему жена.
После декламации Клёпа и Фабио начали запускать воздушных медуз: раскручивали плоских, лёгких, размером с круглую столешницу, розовых животных – и отправляли их делать длинные круги вокруг пирамиды.
На лету медузы громко и тревожно урчали, словно заброшенные в космос коровы. По-моему, это было очень смешно: они уносились за пирамиду, а потом с громким мычаньем снова возникали из-за неё, задумчиво шевеля белыми краями.
Когда вся дюжина медуз летала по сцене, клоун вдруг неожиданно вскочил на одну – и понёсся наворачивать круги, кидая зрителям цветы из своих обширных карманов. А вслед за ним вскочил на другую медузу и Фабио. Они летали, перепрыгивая с одной медузы на другую и делая удивительные кувырки над пирамидой.
Гости реагировали сдержанно. Зрелище понравилось в основном детям. Но взрослые приехали сюда ради глоцца и только ради него. В воздухе запахло скукой – зрители стали шуметь и даже препираться друг с другом. Где‐то на самом верху заплакал маленький ребёнок.
– Какие дураки притащили сюда младенца? – возмутились соседи несносного малютки. – Им что, не с кем его дома оставить? А если глоцц выскочит и начнёт всё крушить? А если он мамашу сожрёт на глазах у ребёнка, какая травма для него будет на всю жизнь!
Но видно было, что их заботит не нежная психика ребёнка, а его громкие крики, мешающие им смотреть представление.
– Вас не спросила, – огрызалась мамаша, удерживающая младенца в перекинутой поперёк тела полосе ткани. – Современная мать имеет право брать своё дитя туда, куда считает нужным! И орать он тоже имеет право! Я ничего своему ребёнку не запрещаю. Вы хотите, чтобы он вырос закомплексованным неудачником?
Под эти препирательства, шум и нездоровый хохот на разных ярусах прошли первые двадцать минут постановки. Медузы явно задержались на сцене, да и сменившие их атлеты, похоже, специально тянули время. И меня охватило дурное предчувствие: почему не начинается выступление? Вдруг глоцц отказался идти с мамой? Я не представляла, как его можно уговорить или тем более заставить. Это значило, что наши с мамой планы перебраться с Барахута куда‐то поближе к цивилизации пошли прахом.
Но тут техники включили туш, и из репродукторов донёсся громовой голос Фабио:
– Дамы и господа! Сейчас вы увидите единственный в своём роде, самый смелый во Вселенной цирковой номер! Неподражаемая Алисия Гонсалес пройдёт по опасному пути и поднимется на самую вершину пирамиды вместе со своим питомцем – ручным глоццем!
Директора цирка сменил Клёпа:
– История, которую мы расскажем вам сегодня, – древняя как само человечество. Это история о судьбе и нашем выборе, о любви и храбрости. Жил некогда на свете царевич, родившийся под несчастливой звездой. Гадальщики предсказали его родителям, что он погибнет от нападения животного – и велели ему остерегаться крокодила, змеи и собаки…
С нижнего яруса пирамиды упала покрывавшая его блестящая ткань, и зрители увидели маму, стоящую на маленькой круглой площадке. Она была одета так кричаще, как умеют одеваться только цирковые актрисы: в тюрбан с пером, блестящие шаровары и искрящуюся куртку. Эх, цирк! Блеск и искры я бы тебе ещё простила – но маму вдобавок одели мальчиком и даже приклеили ей чёрные щегольские усы. Надо же было так упаковать красивую женщину!
Впрочем, этот маскарад, конечно же, придумала сама мама. Поклонившись зрителям и бросив первым рядам весёлый взгляд, она пошла по туго натянутому канату, соединяющему её площадку с соседней.
– Родители так любили сына, что решили запереть его во дворце. А как же иначе? Ведь за стенами он мог наступить на змею, упасть в болото к крокодилу или угодить в зубы невоспитанной овчарке.
Мама, оказавшаяся на соседней площадке, огляделась и недовольно развела руками: дальше двигаться было некуда – даже канат, по которому она сюда пришла, уже успели отстегнуть, и он болтался в воздухе.
– Но вот однажды в гости к царю прибыл посол соседней страны и привёз подарок: животное, которого царевич никогда не видел – маленького щенка. «Что это за зверь?» – восхитился царевич. «Это, ммм… собака, – вынужден был признаться царь. – Но оставить её у себя мы никак не можем».
Мама упёрла руки в боки и возмущённо затопала ногами.
– «Хочу собаку!» – завопил царевич. – «Хочу, хочу, хочу! Жизни без неё не мыслю!» Делать нечего: пришлось царю согласиться.
При этих словах по блестящей ткани вокруг площадки пробежал многоцветный отблеск – и к ногам мамы бесшумно скользнул глоцц.
Я физически ощутила напряжение, разлившееся вокруг, как электричество в предгрозовом воздухе. Пока Клёпа и Фабио развлекали публику, зрители храбрились, убеждая себя, что их ждёт пусть и не совсем заурядное, но всё‐таки не выходящее за рамки разумного представление. Но когда они увидели чудовище рядом с мамой, шум стих, будто его выключили – и наступила испуганная тишина.
Даже издали глоцц ужасал – все, кто видел ролик, запечатлевший бойню в монастыре, или любую из сцен охоты на этого зверя, наверняка вздрогнули и покрылись холодным потом. Над ареной светило жаркое солнце, но разноцветные линии, из которых состояло чудовище, сияли так же ярко, как и ночью, а его страшные пустые глазницы смотрели, не мигая, на каждого сидящего в зрительских рядах.
А я вдруг поняла, что впервые вижу на морде глоцца какие‐то эмоции: он казался растерянным и одновременно взбудораженным. Видно было, что ему не нравится, что он вдруг оказался среди такой толпы.
Некоторое время зверь стоял на месте, высоченный и худой, похожий на слепого нищего, и вертел узорами морды то в одну сторону, то в другую – а затем повернул голову к маме. Она тихо сказала ему что‐то – и легко побежала к следующей круглой площадке по натянутому низко над землёй канату, который успели пристегнуть монтажёры. Когда канат был уже позади, она обернулась и посмотрела на зверя – ну что же ты?
И глоцц мигом очутился рядом с ней.
Он прошёл по канату, как ток по проводу: только что был там – и вот уже здесь, только верёвка задрожала от промчавшихся по ней ослепительных линий.
Зал, который ещё мгновение назад вздохнуть не смел, тихо ахнул. Многие привстали с мест, не сводя глаз с живого клубка ярких огней. А мама между тем двигалась дальше.
Она делала осторожные, точные шаги по тонкому, как струна, канату. Звёзды и планеты, как же это было страшно! Худенькая, хрупкая женщина, лёгкой поступью двигающаяся всё выше по лесенкам и снастям пирамиды, и чудовище, которое неуловимым для глаза движением прорастало сквозь воздух, всё время оказываясь рядом с ней.
– Недолго царевич оставался взаперти: когда родители подарили ему собаку, они поняли, что судьбы избежать не получится. Да он и сам просил его отпустить: чему быть, того не миновать, а раз так, надо успеть повидать мир. И вот царевич сменил роскошные одежды на простой плащ странника и отправился за границу.
В этом номере глоццу предстояло продемонстрировать свою первую необычную способность.
– Прибыл царевич в столицу соседнего государства и стал прогуливаться по улицам. Взгляд его упал на высокую башню, стоявшую рядом с царским дворцом. «Кто живёт в этой башне?» – спросил он прохожего. «Царская дочь, – отвечал тот. – Отец пообещал выдать её за удальца, который сможет допрыгнуть до её балкона».
При этих словах из пола перед пирамидой начала расти башня. Она поднималась всё выше, и зрители, вглядевшись, захихикали. Роль принцессы играла… слониха! Одетая в розовое шёлковое платьице, в крошечной диадеме между ушами, она важно стояла на балконе, помахивая хоботом и хвостом, а позади неё скучали два грозных стражника – большие слоны в расшитых золотом чёрных мундирах.
Когда слониха возвысилась над мамой на добрые тридцать метров, мама задрала голову и присвистнула, глядя на недосягаемый балкон принцессы.
– Многие женихи пытались попасть в вожделенные покои царской дочки, – провозгласил Клёпа и вдруг сам сорвался с места, ухватившись за гроздь воздушных шариков, вынырнувших из глубины пирамиды. Он быстро набирал высоту, подтягивая шарики к себе и болтая ногами. Ему везло – шарики летели прямо к балкону. Ещё чуть-чуть, и он достигнет своей цели! Но в тот самый момент, когда слониха уже любопытно поглядывала на приближающуюся к ней аппетитную связку шаров, из-за её спины выступили слоныстражники и изо всех сил дунули из хоботов на незадачливого «жениха».
Шары затрепетали, клоун завертелся как волчок – и отлетел прочь, безнадёжно удаляясь от предмета своих воздыханий.
– Но никому из смельчаков это не удавалось! – с комической печалью воскликнул он и, приземлившись на арену, продолжил рассказ: – Царевич увидел принцессу – и сразу потерял ум от любви. Что же делать? В покои принцессы вела чудесная лестница. По ней надо было пробежать очень быстро – как только смельчак коснётся ступенек ногами, они сразу же начнут превращаться в тыквы.
Над сценой снова поднялись Клёпины воздушные шарики, но на этот раз они летели порознь, и под каждым на длинной верёвке висел какой‐то крупный плод. Это были гремучие тыквы – взрывоопасные овощи с Чичкона, которые местные жители используют для фейерверков.
Мама снова обернулась и посмотрела на своего компаньона. Тот, словно нехотя, поднял вверх какие‐то из своих конечностейлиний – и вдруг выстрелил в одну из тыкв алой ракетой.
Зрители повскакивали с мест. Эти смертоносные ракеты в жутком, известном каждому ролике испепеляли храбрых охотников, крадущихся к логову глоцца по улицам таинственного города на планете Куркма. Но на сегодняшнем представлении они служили совершенно мирным целям.
Прежде чем ракета поразила нижнюю из поднимавшихся над сценой тыкв, мама успела на неё вспрыгнуть. Тыква глухо заурчала и разорвалась у на мелкие кусочки. Под ступнёй у мамы вырос огненный цветок, который подбросил её на метр вверх – как раз на следующую тыкву, в которую уже прицеливался глоцц.
Подъём по парящей в воздухе «лестнице» занял не больше минуты, но смотрелся он необычайно эффектно. Глоцц извергал в воздух густой поток алых и зелёных ракет, которые вонзались в гремучие тыквы точно под мамиными стопами. Плоды разлетались на мелкие искры с воем, грохотом и запахом селитры. От каждого взрыва маму подбрасывало чуть выше, и она «ловила» ногами новые полыхающие цветы, которые своими поразительно меткими выстрелами создавал для неё глоцц.
Последний огнехвостый цветок забросил её точно в окно, и мама прижалась губами к морщинистому хоботу слонихи. Два профиля так отличались размером, что зал разразился хохотом, увидев этот комичный «поцелуй».
– Благодаря храбрости царевичу удалось добиться руки и сердца принцессы. Правда, когда он рассказал супруге о том, что напророчили ему в детстве гадальщики, она стала требовать, чтобы он отослал от себя собаку. «Как же я её отошлю? – возмутился царевич. – Ведь я взял её щенком и вырастил. Нет, покуда я жив, она будет со мной». Понемногу царевна успокоилась. Чета новобрачных поселилась во дворце. Дни их были беззаботны и полны радости.
Иллюстрируя бойкий Клёпин рассказ, новоиспечённый «муж» улёгся на роскошную золочёную кровать, а «супруга» стала рядом, взяв хоботом опахало из страусиных перьев. и принялась обмахивать им лицо благоверного.
– Однажды, в разгар необычайно жаркого дня, царевич прилёг отдохнуть в прохладных покоях дворца. Пока он спал, во дворец вползла громадная змея.
На сцену выбежало несколько исчезайцев – удивительно артистичных животных, способных мимикрировать почти под что угодно. Быстрыми и неуловимыми движениями они вскарабкались на канаты и запрыгали по стенам башни, в мгновение ока добравшись до балкона. Там они выстроились в шеренгу и ухватились за бока, мгновенно превратившись в грозного жёлтого удава толщиной с бочонок. Впрочем, ползущий удав препотешно раскачивался из стороны в сторону, а из брюха у него то или дело показывались угловатые ноги то одного, то другого исчезайца.
– Ничего не подозревающий царевич сладко спал, да и его жена, надо признаться, вовсю посапывала носом. А змея подбиралась прямо к их ложу.
Составной удав сунул голову в комнату, принюхался и заскользил к стоящей за царской постелью огромной чаше.
– К счастью, премудрая жена царевича оставила в опочивальне сосуд с вином – она знала, что змеи обожают этот напиток. Нынешние зоологи могут мне возразить, но в те давние времена так и было.
Змея сунула голову в чашу и на некоторое время замерла – а затем начала ходить ходуном по комнате, натыкаясь на предметы. Дети на трибунах хихикали и показывали на неё пальцем. Башня медленно повернулась к зрителю боком – так, что стала видна бронзовая дверь, изображавшая вход.
– Но, хотя чудовищная змея и ослабела от вина, она всё ближе подбиралась к спящему. А верный пёс сидел за прочно закрытой дверью царских покоев и не мог прийти хозяину на помощь. Неужели собака так и не спасёт его?
И снова весь зал вздрогнул: во время полёта мамы по лестнице из гремучих тыкв все только и следили, что за ней, а про глоцца позабыли. Он действительно словно исчез куда‐то – погасил огни и притаился – а теперь внезапно возник у бронзовой двери.
– Хозяин души не чаял в своей собаке, и она платила ему взаимностью. Ради его спасения она готова была пройти даже сквозь замочную скважину.
Свет прожектора упал на дверь сзади и высветил отверстие для ключа величиной с кулак взрослого человека. Глоцц сидел перед дверью, склонив голову, – со стороны казалось, будто он о чём‐то задумался. Башня продолжала вращаться, и теперь он оказался к зрителям в профиль – чудовищный электрический пёс в раздумьях перед запертой дверью.
А потом он прыгнул прямо на дверь. Он сделал это не так, как сделал бы человек или любое животное – не готовясь, не напрягая перед прыжком конечности и спину. Он сорвался с места, точно тонна металла, освободившаяся из-за обрыва удерживавшего её троса – и пушечным ядром ударил в бронзовые створки. Металл загремел так, что отозвались далёкие горы. Зрители ждали, что дверь разлетится на мелкие кусочки – но глоцц ввинтился в узкое отверстие замочной скважины и со скоростью метеорита вылетел с обратной стороны, мгновенно затормозив перед постелью.
Зрители не видели многочисленных репетиций этого трюка и не знали, что каждый раз нам приходилось заказывать новую дверь: бронза по краям отверстия плавилась и разбрызгивалась, будто в неё ударил снаряд. Издали этого не было видно; даже те, кто пользовался контактными линзами с возможностью телескопирования, вряд ли обратили на это внимание. Не заметили они и того, что слоны, хорошо отрепетировавшие этот трюк и давно не боявшиеся оглушительного грохота, всё‐таки отшатнулись при виде глоцца и отступили к самому краю балкона.
И то, что этого никто не заметил, было хорошо: трюк не испугал зрителей, а обрадовал – они начали привставать с мест, обмениваясь возбуждёнными взглядами и восторженными восклицаниями.
При виде храброго пса, примчавшегося защищать хозяина, змея сразу же рассыпалась – исчезайцы брызнули с балкона и разбежались по зрительским рядам. Большинство прикинулись колоннами и сиденьями, а один сел на свободное место с краю и так ловко притворился ребёнком, который отлучился за попкорном, что его отец, лишь через минуту заметив подмену, подскочил в кресле и разразился истерическими воплями.
– Проснувшись, царевич решил поохотиться. Вместе с верным другом они отправились на берег озера, где водилось много разной дичи.
В нашей постановке мы не использовали никаких сложных эффектов – у цирка не было денег ни на силовые поля, ни даже на приличную голографию. Все трюки требовали отчаянной смелости и ставились с риском для здоровья. Эффекты, которые были в нашем распоряжении, стоили копейки, но мы применяли их с таким хитроумием, что они могли удивить даже видавшего виды зрителя.
Так и сейчас – в самой глубине освещённой ярким солнцем пирамиды вдруг возник кусочек ночи. Он рос на глазах у изумлённых зрителей: среди канатов растягивалась пластиковая ёмкость, быстро наполняемая водой, светопоглотители создали вокруг неё темноту, скрытая в нависавшей сверху платформе атмосферная установка навевала ночную прохладу, от которой стали поёживаться ряды, ближе других расположенные к этому оазису. Загорелись звёзды, зажурчала вода, закричали неведомые ночные птицы, поднялась над тёмной гладью огромная жёлтая луна.