Лю
И вслед за этим из озера показалась вытянутая морда крокодила. Рептилия мечтательно глядела из воды.
– Задумавшись, царевич подошёл слишком близко к воде. И его схватил крокодил.
Крокодил действительно открыл пасть и лениво ухватил маму за ногу – но нежно, кончиками зубов. Я вздрогнула. Следующего трюка я ждала с замиранием сердца – он был самым сложным и опасным.
– «Я тебя съем!» – воскликнул крокодил. «О, пощади меня!» – заплакал царевич. «Хорошо, я подарю тебе жизнь, если ты сумеешь выполнить мою просьбу. Здесь, в озере, обитает водяной дух, и вот уже три месяца мне нет от него покоя. Каждый день мы бьёмся друг с другом – ни на час я не могу покинуть озеро и отдохнуть на берегу. Изгони злого духа, и, так и быть, благополучно вернёшься домой». Царевичу только и оставалось что согласиться.
По воде пошла быстрая рябь, а следом на поверхности вздыбился горб – словно громадная капля пыталась оторваться и взлететь вверх. Он быстро закручивался и поднимался – а потом подпрыгнул в воздух, и на глазах у зрителей возник стремительный вихрь, жадными вздохами втягивающий в себя воздух.
Этот смерч и вправду походил на злого великана, дьявола, вырвавшегося из бутылки. Он ревел и стонал, надрывался и угрожал, словно выкрикивал никому не понятные заклинания. Мама закрыла лицо рукой, защищаясь от летевших в неё капель, и отступила к своей верной «собаке». Положила ладонь на пульсирующую сине-зеленую спину глоцца и легонько его погладила.
А затем вспрыгнула зверю на спину.
Глоцц заполыхал яркими огнями и всеми лапами оттолкнулся от площадки. Вихрь сорвал его с места и закружил, как сухой листок.
Теперь всё зависело только от маминой ловкости и того, насколько послушным окажется глоцц. Смерч шёл на них, привязанный к воде двумя или тремя хвостами, он тяжело переступал ими, точно брёл на толстых ногах. Подойти к нему на сантиметр ближе, чем нужно, коснуться его стремительно вращающейся поверхности означало верную смерть.
Я несколько раз видела этот трюк на репетициях, и всё же страх каждый раз оставлял место и удивлению: вихрь затягивал маму, срывал её с седла – а вот глоцц парил, словно был бесплотной тенью и летел сам по себе. Быстро вращаясь вокруг смерча, он постепенно приближался к его грозному чёрному туловищу.
Смерч трепетал, содрогался, непредсказуемо выбрасывая в стороны рукава кипящей воды. Воздух вокруг него стонал, завывал на разные голоса. В мёртвом молчании публика смотрела, как мама и глоцц сражаются с обезумевшим великаном. Мама жмурилась от летящего в неё мокрого ветра, точно отважный кавалерист, цеплялась за спину глоцца, заставляя его по спирали подбираться всё ближе к водяному гиганту.
Когда они были в метре от вихря, произошло незапланированное – порыв ветра выбил маму из седла. Зал вскрикнул – и я вместе с ним, потому что была единственной, кто точно знал, что это не часть трюка.
Мама беспомощно всплеснула руками, пытаясь ухватиться за воздух, и начала падать за пределы пластикового озера, в пустоту между балками – но глоцц быстро протянул свои паучьи лапы – сразу две или три задних – и поймал её за талию. Остальными конечностями он обнял вихрь за бешено вращающиеся бока и в результате повис между мамой и ревущим водяным столбом, как светящийся мост. И было видно, что ему это проще простого – он по-прежнему невесомо парил в воздухе, точно отсвет закатного солнца.
А вот мама едва удержалась в его лапах – она чуть не выскользнула, но чудом успела схватиться за сверкающие конечности зверя, точно за канаты, и начала переползать ближе к его спине. Спустя несколько секунд она снова была в седле.
И тогда случилось главное, ради чего затевался номер: глоцц положил на стремительно текущие стенки вихря ещё две конечности и стал легко перебирать ими, точно гончар, вращающий комок глины, чтобы придать ему нужную форму. И вихрь начал успокаиваться, замедляться.
Не знаю, какая магия за этим скрывалась. Погодная установка продолжала работать, создавая над озером разреженный воздух. Но капли вихря уже не подчинялись ей, становились ленивыми и тяжёлыми, замедлялись и теряли силу. И смерч изливался обратно в воду, его дрожащие стенки разъединялись на отдельные потоки, падающие в озеро. Через минуту великана уже не было.
Победив водяного демона, мама и глоцц взвились под самый потолок, засасываемые погодной установкой, увернулись от неё в самый последний момент – и оказались на прочных досках маленькой площадки. Мама поворачивалась в разные стороны, кланяясь и посылая зрителям воздушные поцелуи, а глоцц вдруг поднял вверх свои конечности-линии – и торжественно выпалил в воздух целым фонтаном алых и зелёных ракет.
И на этот раз зрители не испугались. Ракеты были потрясающе красивы: они светились так ярко, что фейерверк был прекрасно виден среди бела дня, но при этом не ослепляли.
И люди – один ряд за другим – вставали с мест и восторженно рукоплескали.
Это было не обычное цирковое представление, не пустой развлекательный номер. Каждый из сидевших в зрительских рядах приручал сейчас свой страх. Именно за этим они и пришли сюда – посмеяться над тем, что приводило их в ужас, и уйти сильнее, чем были раньше. И моя мама показала им к этому дорогу.
Меня распирало от гордости. Оставался только один, самый последний номер. Он был нетрудный. Царевичу предстояло небольшое, но затейливое выяснение отношений с внезапно вызверившейся на него собакой – а дальше оба друга должны были подняться на самый верх пирамиды, а затем спрыгнуть оттуда: мама – в сетку, а глоцц – на ту самую круглую площадку, с которой они начали свой путь.
– Но когда царевич, победив водяного духа и освободившись от крокодила, отправился обратно во дворец, собака вдруг повернула к нему голову и сказала: «Я – твоя судьба!». И царевич от страха потерял дар речи.
Мама снова поглядела на глоцца – и сделала театральный жест рукой, указав на возвышавшуюся над их головами вершину конструкции, куда тянулась длинная подвесная лестница.
Но прежде, чем звёзды шоу успели сделать следующий шаг, в зрительских рядах раздался истошный писк. Я вскинула голову – и увидела крошечный предмет, который падал с самого верхнего яруса.
Прежде чем кто‐то успел сообразить, что это такое, мама спрыгнула с площадки и бросилась по лесенкам в боковую, отмеченную красными флажками зону. Она стремительно прыгнула на край длинной доски, схватилась рукой за канат и, пролетев по дуге, поймала падающую вещь.
Когда канат вернулся обратно, мама спрыгнула на доски, сбежала по ступенькам и отдала её ближайшему зрителю. Это был небольшой свёрток, который истошно запищал, и все поняли, что это такое – младенец в комбинезончике, которого безалаберная мать уронила с самой верхотуры.
Зритель передал его соседу сверху, тот – другому, и отчаянно вопящий ребёнок отправился в обратный путь к родительнице, которая шумела и ругалась с теми, кто сидел рядом, в чем‐то их обвиняя. А мама между тем возвращалась к той площадке, где оставила глоцца.
Как теперь аплодировали зрители – вы представить себе не можете! Фабио пришлось даже успокаивать людей, вскочивших на ноги, чтобы лучше видеть, и оравших что есть мочи восторженные слова. А меня переполняла гордость за маму – за то, что она такая смелая и такая добрая, за то, что она не побоялась прыгнуть, держась за канат только одной рукой, и так легко поймала этого несчастного младенца.
И вдруг пирамида завибрировала.
Фабио не зря предупреждал маму насчёт красной зоны. Сперва та доска, по которой она только что пробежала, заёрзала на месте и сорвалась вниз, а затем и соседние принялись подскакивать, поворачиваться и рушиться. Целый ярус пирамиды рассыпался, как карточный домик. Пели, лопаясь, канаты, грохотали, сталкиваясь в полёте, деревянные перекладины.
Зрители уже не хлопали. Многие вскочили с мест, опасаясь, как бы вся конструкция не обрушилась им на головы. Слоны, с готовностью, как мыши, спрыгнули с помоста и убежали в безопасное место.
Но пирамида устояла. Когда доскопад закончился, она осталась стоять – по-прежнему высокая и внушительная. Потеря красной зоны выела в ней заметное углубление, но на нашем номере это не должно было сказаться – я с удовлетворением заметила, что длинная дорожка, по которой маме и глоццу предстояло добежать до самой вершины пирамиды, ничуть не пострадала.
Над сценой зазвучал весёлый голос Клёпы, решившего напомнить, на чём прервалось представление:
– После небольшого метеоритного дождя, обрушившегося на царевича и его собаку в тот самый момент, когда они решили полаяться друг с другом, собака снова посмотрела на своего спутника и чистейшим человеческим языком сказала ему: «Я – твоя судьба!»
Ещё до того, как я поймала глазами маму, по бодрому тону нашего клоуна я поняла, что всё в порядке. Вот мама, она успела укрыться в центральной части пирамиды и теперь быстро возвращалась в ту точку, откуда бросилась спасать младенца. А вот и глоцц рядом с ней: ему тоже посчастливилось избежать столкновения с досками.
Я всмотрелась в глоцца – и замерла.
Что‐то в нём изменилось – из обычного, фиолетово-зеленого он стал огненнокрасным, раскалённым. Он склонил голову и, казалось, о чём‐то думал, улыбаясь своими пустыми глазницами. По его телу бежали быстрые, зловещие алые искры.
Мама как раз достигла места, откуда они оба должны были продолжать свой путь – и остановилась, поражённая переменой. И даже отсюда, со своего дешёвого места внизу, я увидела, что она испугана.
Зрители шумели, возвращаясь в свои кресла – они ни о чём не догадывались и ждали продолжения шоу. А у меня дыхание в груди остановилось.
Мама сделала осторожный шаг навстречу зверю – и он наконец вышел из своего раздумья. Глоцц поднял голову – и тихо дунул на маму, как дуют на свечу, чтобы её погасить. Зал зашумел, а я обхватила ладонями голову и замерла в беззвучном крике.
Там, где только что стояла мама, плыло в воздухе фиолетовое облачко. Оно не спеша поднялось над ареной, покружило на месте, будто хотело со мной попрощаться, и поплыло дальше.
А затем случилось ещё одно неожиданное происшествие. Проводив взглядом облачко, глоцц побежал по той дорожке, по которой они вместе с мамой должны были подняться на самый верх. В несколько прыжков он достиг вершины пирамиды, на миг замер – а потом просто исчез. Погас, словно выключился – как тогда в клетке. Но на этот раз я ясно увидела, что там, где он только что стоял, ничего нет – только голубое небо.
На трибунах поднялся невообразимый гвалт. Некоторые недовольные зрители громко ругались и требовали назад свои деньги. Другие оживлённо обсуждали случившееся так, будто это был лучший номер всего аттракциона.
А я сидела, вцепившись руками в подлокотники кресла, и даже заплакать не могла – так неожиданно это всё случилось. И единственная мысль, которая осталась у меня в голове, была, может быть, и глупой – но она точно выражала всё, что я чувствовала: «В ближайшие сто лет боль не прекратится».
Глава 3
Поезд до Антареса
Из оцепенения меня вывел детский визг. Я вдруг поняла, что сижу не в зрительских рядах, а на бетонной тумбе у парковки. И видимо, сижу тут уже много часов.
Визжал тот самый младенец, которого спасла моя мама. Его родительница совала ему в рот соску и сердито встряхивала, чтобы он замолчал, отчего он вопил ещё сильнее. Почему‐то рядом с ней были Фабио и Клёпа.
– Это дочь нашей дрессировщицы, которая спасла вашего ребёнка, – указывал на меня Фабио. – Вы не хотите подойти и сказать ей какие‐нибудь тёплые слова?
– За что? За то, что в вашем цирке не соблюдается техника безопасности? Мы все погибнуть могли из-за того, что вы не закрепили все эти постройки на сцене! – наступала на него мамаша.
– Послушайте, но ведь ваш ребёнок упал до того, как рухнула часть конструкции.
– Он упал, потому что у вас не предусмотрены перила! Кто угодно мог бы упасть с ваших скамеек!
– Но если бы он не упал, всё было бы в порядке. И наша артистка осталась бы жива.
– А её что, задавило конструкциями, вашу акробатку? Её сожрал зверь, которого вы выпустили на сцену без должной дрессировки. И слава богу, что он не сожрал ещё кого‐то. Вас оштрафовать надо за то, что вы подвергли опасности сотни людей! Вы нам денег должны, и я их из вас вытрясу!
Фабио развёл руками, потеряв дар речи. Женщина сунула ребёнка в слинг и, пунцовая от возмущения, зашагала к своему кораблю.
– Как мы ей позволили это делать?! – вдруг плачущим голосом закричал Клёпа. – Ведь мы понимали, понимали, что это безумие! Какие трюки с глоццем? Как мы могли поверить, что она его приручила? Что с нами случилось?
– Мы же оба знали Алисию, – грустно ответил Фабио. – Если она что‐то решила, переубедить её было невозможно. Она была очень сильной, намного сильнее нас.
Оба умолкли, и, даже не поднимая головы, я поняла, что они смотрят на меня.
– Как ты? – заботливо склонился ко мне Клёпа.
Я не знала, как я. Я даже не помнила, как оказалась на парковке и почему сейчас уже вечер, а не день. Несколько часов куда‐то делись. Я повернула голову к арене и увидела, что зрительские ряды совершенно пусты. На парковке оставался всего десяток кораблей, и они один за другим поднимались в воздух.
– Выпей воды, – Фабио протянул стакан и потрогал мне лоб. Они с Клёпой уселись по обе стороны от меня. Сидели и молчали.
– Всё будет хорошо, – без особой уверенности сказал Клёпа, взяв меня за руку. Внутри у меня был такой глубокий колодец отчаяния, что я снова не ответила. Больше директор и клоун ничего не говорили – было ясно, что любые слова прозвучат как издёвка.
Так мы сидели, пока красное солнце медленно опускалось за сверкающие грани рудничных кристаллов. Парковка была пуста, зато по дороге от рудников, поднимая клубы пыли, к нам медленно плыл небольшой летающий самокат. Когда он достиг парковки, с него слез грузный мужчина с морщинистым лицом.
– Майор полиции Бадамцицик, – представился он. – Начинайте собирать ребёнка. Документы о происшествии оформим завтра, когда прибудет наряд из города.
– Куда собирать? – в один голос воскликнули Фабио с Клёпой.
– Как куда? Она полетит к отцу. Это единственный родственник, который у неё остался, согласно нашей базе данных.
– Но её семья – мы! – крикнул Клёпа.
– А вы ей кто? Дядя? Тётя?
– Я никуда не полечу, – прошептала я. – Это действительно моя семья. Ближе их у меня никого нет.
– Девонька моя, по закону несовершеннолетний ребёнок может жить только у настоящих родственников. Поэтому я и отправлю тебя к отцу. Билет на поезд государство тебе оплатило, поезд хороший, плацкартный, рейс завтра в семь утра. Так что не теряй времени. Папа у тебя – биолог на Совуке, одной из планет Антареса, ехать туда далековато, дней пятнадцать.
– А вы с ним связывались? – я тряхнула головой, размазывая по щекам слёзы. – Он вам подтвердил, что хочет, чтобы я у него жила?
– Мы отправили ему уведомление, – заверил майор. – Он сейчас где‐то в джунглях планеты, изучает диких животных, связи с ним нет. Но его коллеги на базе сообщили, что через две недели он как раз вернётся. Аккурат к твоему прибытию.
– Она не поедет! – твёрдо заявил Фабио. – Её дом – здесь, а не у незнакомого человека, который живёт в джунглях.
Некоторое время они с майором сверлили друг друга глазами, а потом майор открыл рот и загрохотал:
– Здесь её дом? Среди опасных зверей? У вас человек погиб сегодня, вы отдаёте себе отчёт? Да ваш цирк закроют после этого, вы это понимаете? А вас самих отдадут под суд!
Фабио сник на глазах. Судьба цирка, столь правдоподобно предсказанная полицейским, его подкосила. Зато на майора двинулся, сжав кулаки, Клёпа.
– Сопротивление полиции? – удивился майор и потянулся к кобуре, где у него висел парализатор.
Я успела соскочить с бетонной тумбы и вклиниться между ними.
– Хорошо, я поеду к папе! – сказала я. И, глядя в красное от гнева лицо Клёпы, добавила:
– Я так решила. Спасите цирк. Сделайте так, чтобы его не закрыли. У вас и без меня хлопот хватит.
Клоун растерянно опустил руки. Фабио приобнял его за плечи и потянул назад.
– Собирайтесь, – повторил майор. – Я буду ждать на станции в полседьмого утра.
* * *Папу я не видела никогда. Точнее, не так – видела на сеансах стереосвязи, когда мне было года три или четыре. Тогда он регулярно маме звонил. А потом перестал – что‐то у них разладилось. Мне кажется, она всё‐таки ждала, что он приедет сюда, на Барахут, и будет жить с нами. Но дикие звери оказались ему дороже меня. Маме, впрочем, тоже.
И вот теперь я отправляюсь к нему на другой конец Ойкумены.
Я даже представить не могу, насколько Ойкумена велика. Конечно, она несравнимо меньше, чем наша галактика: люди ведь пока что разведали небольшую часть космоса – каких‐то сотни две звёзд, у которых есть планеты, а заселили и того меньше. И всё равно в голове не укладывается, что у такой огромной звёздной территории может быть общие правительство, законы и всё такое прочее.
От одной книжки по истории я узнала, что когда‐то люди жили только на маленькой голубой планетке, которая называлась Древняя Земля. И представьте себе – даже её они знали не полностью. Один капитан поплыл по океану, чтобы обогнуть всю планету – а в итоге открыл всего лишь соседний континент. Вот и мы так же: хорошо знаем только небольшой пятачок космоса. Лишь безрассудные исследователи вроде моего отца забираются подальше – изучают опасные миры, куда здравомыслящие люди и носа не сунут.
Все несколько часов, пока мы поднимались в космическом лифте на станцию, которая висит над планетой на орбите, мы говорили. Я пообещала Клёпе и Фабио связаться с ними, как только окажусь у отца. Звонки из поезда дорогие, поэтому мы будем только переписываться.
Поезд, ослепительно-белый в лучах солнца, возвышался за огромной стеной вокзала, представлявшей собой одно большое окно. Сразу за ним чернела пропасть звёздного неба.
Когда мы прощались у жёлтой двери шлюза, через которую пассажиры проходят на поезд, добрый клоун не смог сдержать слёз. Искусственная гравитация тут слабовата, и когда он стряхивал слёзы, они начинали летать в воздухе шариками. Я по очереди обняла Клёпу и Фабио.
– Будьте молодцами и не грустите! – велела я им. Так обычно говорила мама, когда куда‐то улетала. Они только вздохнули в ответ.
– Наденьте скафандры! Входящие пассажиры, наденьте скафандры! – приветствовал сварливый голос робота-проводника. Укреплённая на стене у входа механическая рука протянула мне пластиковый костюм, который я, присев на свою скамью, стала натягивать поверх комбинезона. К счастью, ткань скафандра была умная и, соприкоснувшись с кожей, начинала течь, покрывая руки и ноги. Это сильно упрощало задачу.
– Дурость, да? – подмигнул мне мужик, который сидел на одной из соседних полок, обнимая большой мешок. – Зачем скафандры, если ты в открытый космос за всю поездку не выходишь?
Я оглядела соседей. Конечно, такие поезда останавливаются только на бедных планетах, и люди в них ездят самые простые. Но компания казалась дружелюбной. Напротив меня склонилась над жареной синифдошской курицей старушка в платочке. У большого, чуть выпуклого окна делили столик два парня в военной форме – наверное, десантники. Да и в целом в поезде оказалось довольно уютно. Через весь вагон тянулся мягкий красный ковёр. Тихо подрагивали на ходу откидные столики.
Если вы всю жизнь летаете на роскошных яхтах, вам не понять прелести поезда. Космические корабли летают тихо и ровно, так что ты даже не понимаешь, двигаются они или висят на месте. С поездами всё иначе – они ныряют в подпространство на несколько секунд, а потом выныривают обратно. От этого они немного гремят и подрагивают, будто задевают обо что‐то.
Зато какая картинка за окном! Обычный корабль большую часть времени летит в подпространстве, где ничего не видно. Поезд для небогатых людей, и в подпространство он уходит лишь время от времени – для разгона, чтобы лететь быстрее скорости света. Зато всё остальное время за окном звёздное небо, которое неуловимо меняется – если глянуть в окно через час, оно будет уже совсем другим.
А когда поезд подходит к какой‐нибудь станции, это вообще целое приключение. Прильнув к выпуклому окну, ты видишь планету, у которой он сейчас сделает остановку. Это может быть какой‐нибудь красивый зелёный мир, а может быть – просто неровный кусок камня, где добывают что‐то ценное. Несколько минут поезд стоит у вокзала, который висит на орбите планеты, а когда пассажиры войдут и выйдут, снова мчит до следующей остановки.
Конечно, движется поезд медленно – расстояние в десятки световых лет он преодолевает целую неделю. И отдельных кают для пассажиров тут тоже нет – только общий вагон с полками вдоль стен.
Поезд качался, звенели, путешествуя по столу, ажурные подстаканники. Сидя у окна, я вжималась щекой в выпуклое стекло и смотрела на вереницу вагонов, тянущуюся к локомотиву. А в купе между тем затевался интересный разговор.
– Куда едем, ребята? – поинтересовался у десантников мужик с мешком.
– Домой на побывку, – ответил один, чья голова была так густо замотана белой тканью, что казалось, будто на нём причудливого фасона тюрбан. Он был постарше и держался поувереннее. – Давно не видели родного Каркидона.
– У солдат ведь как? – хихикнул его младший товарищ, похожий на некрасивого котёнка. – Одной рукой корабль водишь, другой про дом вспоминаешь!
– Щас обе руки повырываю, чтоб молчал, когда старший говорит, – грозно взглянул на товарища первый десантник. Но, несмотря на суровость, он вскоре снизошёл до соседей по купе и начал травить армейские байки.
– Вот такой был случай. Прилетаем к дальней системе. Место высадки на карте обозначено кружком треугольного цвета. Корабль спускается, согласно плану поставленной задачи. А десантный корабль – это, как знает любой армейский человек, есть стальной шар с прикрученной к нему дыркой.
– Погоди, дай я расскажу! – перебил его младший. – Ну значит, дырка открывается, мы вылазим.
– Курсант! Половина ваших слов не присуща в военном лексиконе, – строго осадил товарища старший. – Вы одним ухом говорите, а другим смотрите в окно. Выньте руки по швам. Доложить по форме!
– Так точно! – вскинул пальцы к голове младший и продолжал в том же духе: – И вот мы, значит, падаем в этот океан под нами, а это не вода, а жижа. Вся вот такая чёрная, – он раскинул руки во всю ширь, показывая, какой черноты она была. – И на километры вокруг темно, как лампочка в голове перегорела. Я в жиже. Думаю: чем глубже закопаюсь, тем меньше меня убьют. Включаю фонарик – а вокруг какие‐то чудища ползают. И я такой: «Маа-ма!» А они такие: «Гыы!» Прямо вот «гыы!» сказали, космосом клянусь. Буду помнить до последнего дня смерти.
Весь вагон захохотал так, что столики задрожали.
– Чего ржёте? – обиделся парень. – Я правду говорю.
– Ладно, ври дальше, – одобрил мужик с мешком. – А ты чего?
– А я чего? Я и ухом не моргнул, хоть все волосы в жилах застыли. Ставлю плазменную винтовку на колено левой руки и вот так:
та-та-та по ним! Они как поплывут в разные стороны. А я ещё долго в жиже боевую задачу выполнял, пока наши не подобрали. Сжал зубы в кулак, терплю и думаю: до каких пор это кончится?
– А вы с кем воюете‐то? – пошамкала губами старушка. – В Ойкумене же уже полвека никаких войн. У нас теперь одна страна, одно правительство.
– Мы в корпоративной армии, бабушка, – заулыбался младший. – Компании «Авичи» служим. Вот этой, – и ткнул пальцем в висящую за одним из окон голографическую рекламу «Авичи. Мы несём связь всем мирам», мешавшую пассажирам смотреть на звёзды. – Компания на той планете, где жижа, хотела базовую станцию строить. А там уже окопались их конкуренты, ну нас и послали, чтобы их оттуда выдавить. Связь у каждой планеты должна же быть и туда, и обратно. Да и платит компания хорошо.
– А, корпоративники, что ли, – разочаровалась старуха. – Знаю я вашего брата. Сегодня за одних, завтра за других воюете.
– Это ты, бабушка, зря, – оскорбился младший десантник. – У нас своя голова за плечами. Мы всегда за «Авичи» будем воевать. Она добро людям несёт. Вон, посмотри, какой спутник я в её фирменном магазине прикупил!
– А если у неё деньги кончатся?
– Да при чём тут деньги? – презрительно покосился на старуху старший. – Мы любовь к справедливости впитали с кровью матери. Пятая космострелковая! – вдруг дружно воскликнули оба десантника разом, ударив себя кулаком в грудь. – Барабанщик, труби гимн нашей дивизии! – и замычали что‐то однообразное.
Хорошие парни, только приврать любят и, если я правильно поняла, хавру пожёвывают. Это такие листья откуда‐то с Фороссуля, если их жевать, то приходит хорошее настроение. Но есть минус – от употребления на голове начинают расти рожки. То‐то старший на голову какой‐то тюрбан намотал. А у второго над ушами пока только две едва заметные шишки виднеются – наверное, только недавно пристрастился.