Новобранцы холодной войны

Мансур кивнул, вспомнив, что отец любитель этого анисового пойла. Он утверждает, что это изобретение иракцев, поэтому правильнее называть его на арабский манер – арак.

Разбавленный водой крепкий напиток молочно белел в узких стаканчиках на низком грубоватом столике. Мансур выпил без удовольствия, он предпочел бы обычную водку.

– Ты где остановишься? – спросил Бахрам, скривившись от выпитого. – Тебе придется подождать, пока я выясню насчет родни Секо. Ты же хочешь с ними встретиться?

– Мне надо, чтобы встреча получилась как бы случайной. Ты понимаешь? Не надо со всеми. Я не родословную его собираюсь изучать. Мне необходимо передать сердечный привет Секо от кого-то из его близких, чтобы был повод познакомиться ближе с самим Секо там, в горах. Я не собираюсь прозябать в рядовых бойцах РПК. Конечно, положение моей матери и Аббаса не перешло мне по наследству, но я даже в юные годы вращался в высших кругах боевой группы подполья в Стамбуле, понимаю, как все работает, некий опыт имею. Смысл мне начинать все с низов?

Бахрам кивнул, понимая, что Мансур прав. Тем более видел, насколько он изменился. Перед ним сидел высокий худощавый мужчина, явно долго и много тренированный, с широкими плечами. Едва Бахрам представил его себе с автоматом Калашникова в руках, воображаемая картина впечатлила старого курда. Такой и пулемет ручной унесет. Никакие сошки не понадобятся, от бедра стрелять сможет.

Мансуру категорически не рекомендовали останавливаться у Бахрама. Лишние встречи с теми, кто мог его узнать, ни к чему хорошему не приведут, особенно с учетом того, что среди курдов нередко попадаются стукачи. Чаще всего они это делают поневоле, однажды попав в полицию, получив там по полной программе и подписав согласие на сотрудничество. Но если заложат, то вся многолетняя подготовка насмарку, да и встанет вопрос посерьезнее: удастся ли выжить? Если его возьмут, сопоставят некоторые факты, всплывет то, что он сын Марека Брожека – Горюнова, российского разведчика… Ему надо как можно быстрее уносить ноги из Стамбула. Этот город должен был стать транзитным на пути Мансура в Иракский Курдистан. Однако он по своей инициативе подзадержался и даже остался ночевать у Бахрама.

Авдалян, агент СВР из русского батальона, настоятельно советовал заручиться поддержкой кого-то влиятельного, приближенного Карайылана, чтобы не засиживаться в рядовых бойцах. Авдалян и, разумеется, отец, который на базе в горах Кандиль общался лично с Карайыланом и от него не таил свою принадлежность к российским спецслужбам, навредили бы Мансуру своими рекомендациями. Отец несколько раз говорил о Секо – телохранителе Карайылана, а поскольку болтать лишнего он не любил, то это упоминание можно было считать подсказкой. И Мансур решил подсуетиться еще в Стамбуле, потому что в Ираке уже такой возможности не будет. Там строгая субординация, к Секо так запросто не подойдешь, желая познакомиться, требуется очень веский повод.

Уже к вечеру Бахрам обладал всей необходимой информацией.

– Тебе повезло. – Он зашел в комнату со свертком, пропитавшимся маслом, и положил его на стол. От лахмаджуна в промасленной бумаге сильно пахло чесноком и мясом. – Но тебе придется сейчас резко заболеть.

– Если я слопаю весь лахмаджун, то и в самом деле заболею, – хмыкнул Мансур, азартно разворачивая сверток. – А я слопаю! – Он свернул в трубочку подобие пиццы, только на турецкий манер – острой, чесночной, мясной. – Соскучился по стамбульской уличной еде. Так что там я должен изображать и зачем?

– У Секо только один родственник, вернее, родственница – Кинне Кара. Любимая сестра. Мне нашептали люди из ее окружения, что он для нее готов в лепешку разбиться. Когда сам ушел в Ирак, ее отправил во Францию. Она окончила Сорбонну. Хотела участвовать в движении РПК, но Секо категорически против. Работает Кинне в медицинском центре Анадолу – это элитное медицинское заведение. Функционирует при поддержке университетской клиники Джонса Хопкинса в США. Лечат иностранцев, один из лучших госпиталей в мире. Но своих она тоже лечит, причем бесплатно.

– Она замужем за турком? – Мансур покосился на Бахрама, который все время ехидно улыбался. – Чего ты скалишься?

– Не будь наивным! Фамилию ей просто изменили, она совершенно не замужем.

– Любопытная формулировка: «совершенно не замужем». – Мансур знал о больших, даже неограниченных возможностях РПК в изготовлении паспортов. – Ты из-за этого улыбаешься, как злодей из американского фильма?

– Кинне – гинеколог, – заржал Бахрам.

– И чего я ей буду показывать? – хмыкнул Мансур.

Но веселье Бахрама угасло так же внезапно, как и вспыхнуло. Он закурил и подсказал:

– Особого выбора нет. Ты же хочешь познакомиться, так изобрази приступ малярии. У тебя ведь была в детстве, насколько я помню. Кинне во всех болезнях разбирается. Очень умная женщина. – Бахрам, как большинство необразованных людей, испытывал трепет перед теми, кто прочитал за жизнь хотя бы два десятка книг, а уж если больше… – Меня она вылечила от радикулита. Я бы не вспомнил о ней, если бы Дияр не сказал, что именно она сестра Секо.

– Стоп! Дияр разве здесь? – Мансур оглянулся на дверь с тревогой.

– Не волнуйся. Твой отец меня предупредил через надежного человека, что ты не должен встречаться с теми, кто тебя может вспомнить. Кроме меня и Дияра, таких людей нет. Остальные уже в ином мире. Я-то с трудом узнал, хотя помню тебя с младенчества.

Красивая очень смуглая молодая женщина с растрепанным пучком густых темно-каштановых волнистых волос, худощавая, с большими глазами, подведенными косметическим карандашом, с чуть крупноватыми чертами лица. Ее можно было принять за турчанку, но Мансур бы не обманулся. Кинне выдавали некоторые нюансы в произношении – она говорила как все курды с юго-востока страны. У Мансура же был чисто стамбульский диалект, а учитывая, что он наполовину русский, то и черты его лица выглядели почти по-европейски.

Он подготовился к ее приходу: взлохматил черные волнистые волосы, намочил лицо, изобразив испарину. Уселся в старое кресло Бахрама с протертыми до дыр подлокотниками, укрылся пледом.

Кинне кивнула Мансуру сдержанно, когда Бахрам привел ее в комнату. На краешек стола поставила нечто среднее между дамской сумкой и врачебным саквояжем, достала спиртовые салфетки, протерла руки, пока Бахрам продолжал бубнить в продолжение их разговора, начатого, как видно, еще в коридоре:

– Проблема в том, что ему уезжать необходимо. Он едет в Ирак, вы понимаете? – Он многозначительно посмотрел на Кинне, заискивающе заглянув ей в глаза, и подобострастно склонил голову.

Мансур подивился, каким актером может быть старый курд.

Врач достала из сумки фонендоскоп и бросила взгляд на Бахрама – тот сразу же приложил руки к груди и, пятясь, удалился из комнаты.

– Давай я тебя послушаю, – сказала она устало. Приехала поздним вечером, наверное, после тяжелого рабочего дня.

Кинне не стала церемониться с одним из курдов РПК, разговаривала с Мансуром на «ты», как с человеком, не слишком обремененным интеллектом и образованием.

Затем она выслушала его жалобы на озноб, тошноту и головную боль. Покачала головой. С интересом посмотрела на него – речь Мансура не походила на манеру общения большинства курдов.

– Конечно, у тебя могла обостриться малярия, если ее не залечили как следует и это возвратная форма. Есть разновидность малярийного паразита plasmodium vivax. Может дремать в организме. Умереть от нее не умрешь, но и лечится она плохо. В Нью-Йоркском университете занимаются исследованиями по этой теме, но пока без особого результата. Надо сдать анализ крови, посмотреть, есть ли плазмодии и какая концентрация.

Мансур слушал внимательно, пытаясь понять, к чему эта лекция перед малограмотным, каким она его считает, курдом. Понятно стало уже через минуту, когда Кинне свернула фонендоскоп, убрала его в свою вместительную сумку и заметила не то чтобы сердито, но с недоумением:

– Не понимаю, зачем притворяться? Ты абсолютно здоров. Я бы сказала, что за свою жизнь не встречала таких здоровых людей. Может, ты хотел передать мне привет от Секо? Надеюсь, у тебя была весомая причина, чтобы вызвать меня сюда.

– Весомая, – согласился он, слегка растерявшись. Как же она легко раскрыла его притворство. Это урок на будущее. За несколько минут разговора с ней Мансур понял, что, во-первых, слишком изменился и отстал от жизни курдов – его не принимают за своего, а во-вторых, лицедей из него слабый. Все, чему учили в Москве, все, что казалось там элементарным, на деле наткнулось на непреодолимое препятствие в виде обычной курдянки, врача. Она даже не сотрудница спецслужб. Однако она же подарила ему шанс завязать разговор о Секо. – Сказать честно, я слышал о Секо. Я собираюсь туда ехать в ближайшее время. Но хотелось бы получить чью-нибудь поддержку. Бахрам надоумил, – свалил он на старика. – Вот бы передать Секо привет от вас.

– Нахал! – Она снова покачала головой и взглянула на него с непонятной грустью. – Ты хочешь все и сразу. Я, наверное, могу тебе доверять, потому что давно знаю Бахрама… Хочешь передать от меня привет Секо? Передавай. Это все?

Мансур не ожидал такого быстрого результата. Но передать привет на словах – ничтожно мало. Не на это он рассчитывал. Надеялся завязать знакомство и втереться в доверие, может быть, давить на жалость. Дескать, в горах ему придется несладко с малярией, улучшить бы условия…

Кинне ушла, оставив шлейф из смеси запахов – больницы и духов. Мансур запоздало подумал, что совершил серьезную ошибку. Во-первых, не посоветовался с Центром, нарушил инструкции, а во-вторых, Кинне может сейчас связаться с братом, предупредить его о чересчур пронырливом молодом курде, который едет на базу РПК, и тогда Секо, разозлившись или впав в чрезмерную подозрительность, устроит ему там такую муштру, что небо с овчинку покажется. Это выражение часто использовала Саша, когда отчитывала Мансура за очередную акцию непослушания.

«Да, теперь посоветоваться не с кем, – подумал Мансур, – полагаться придется только на себя, доверять только себе. Никаких симпатий, никаких откровенных разговоров с кем бы то ни было, все должно быть выверено до тех пор, пока не придет опыт и действовать осторожно я не начну на автопилоте. Но до этого еще слишком далеко».

И все же он посмотрел на дверь, за которой скрылась Кинне с некоторой тоской. «В конце концов, симпатии я могу себе позволить, в душе, не далеко идущие, а просто…» – утешил он себя. Его заинтриговала грусть во взгляде Кинне, оставшаяся в комнате после ее ухода почти осязаемо, как запах духов. Почему загрустила? Ей бы разозлиться на него, что заставил напрасно потратить вечер, когда она могла бы отдохнуть дома.

Отношения с женщинами с ним оговаривали особо. Его не смутила эта тема, но позабавила. Предлагали ему жениться еще в Москве, но Мансур сразу отверг такой вариант – оставить в России несчастную женщину, вечно ждущую и страдающую, без надежды когда-нибудь увидеть мужа: он не просто нелегал, а будущий боевик РПК, его жизнь будет стоить сколько-нибудь лишь тогда, когда он выбьется на руководящую должность, если выбьется. Да и за командирами РПК турки и игиловцы ведут особую охоту.

Второй вариант, который ему назвали предпочтительным: жениться уже на базе РПК в горах, но при этом желательно подыскать для себя дочку или сестру нерядового члена РПК.

О том, что он умудрится подцепить кого-то в Стамбуле во время короткого транзитного пребывания в Турции, разговор даже не заходил. Мансур умом понимал, что не стоит поддаваться сиюминутным порывам, и вовсе не рвался повторить судьбу отца.

Он подумал, что пора уматывать в Ирак, решил уехать уже завтра, но сперва выспаться перед дорогой. В полдень его разбудил Бахрам с сигаретой, зажатой в углу рта. Вид у него был как у человека, провернувшего удачную сделку.

– Ты пойдешь на свадьбу.

– В каком смысле? – хрипло со сна спросил Мансур. Он высунулся из-под пледа и сонно прищурился на старика.

– У моих знакомых курдов свадьба. Я сказал, что вместо меня придет племянник. Ты же понимаешь, их интересует в большей степени не то, чтобы я лично присутствовал, а конверт с деньгами. Я тебя делегирую.

– Если у курда будет много масла, то он будет и есть его, и на лицо мазать, – намекая на жадность Бахрама, вспомнил Мансур одну из многочисленных поговорок, которыми сыпал отец. – С чего ты расщедрился на какую-то там свадьбу? Знаю тебя, скупердяя.

– Ну раз тебе неинтересно, что среди приглашенных Кинне, то и говорить больше не о чем…

Мансур вскочил с кровати, путаясь в пледе:

– Мне нужен костюм. Там не будет моих знакомых?

– Нет. Никого из РПК. Иначе свадьба легко перерастет в массовый арест. Полиция не преминет нагрянуть. Кто-нибудь да стукнет, сам понимаешь. Я догадался, что с Кинне ты не добился желаемого.

Мансур не знал, чего больше ожидает от встречи и почему так рвется увидеться: хочет получить от Кинне собственноручно написанную записку для ее брата; жаждет выяснить, отчего грусть проскользнула в ее взгляде; стремится побольше узнать о Секо в неформальной обстановке, а заодно о том месте, где она работает – связь с иностранцами? Наверняка в госпитале лечатся местные дипломаты из Штатов и Великобритании. Или его одолела банальная внезапно вспыхнувшая симпатия? Мансур решил проплыть по течению хотя бы недолго.

Темно-синее платье, атласное, довольно закрытое, за колено, на Кинне смотрелось отлично. Мансур вполне оценил это, встав в стороне у колонны, украшенной воздушными шарами к празднику. Шары пахли резиной и, соприкасаясь от сквозняка, поскрипывали. Сам Мансур в первых рядах положил заветный конверт на серебряный поднос около жениха и невесты, которые все еще пытались улыбаться седьмому десятку гостей с конвертами, подходивших поздравить. Невеста была в огромном красном платье в блестках.

Кинне, прибывшая позже, отдала подарок, поздравила новобрачных довольно искренне и душевно и, как показалось Мансуру, собралась тут же уйти. Она прошла по залу то ли в поисках места за одним из столов, покрытых белыми скатертями, то ли раздумывая, стоит ли еще здесь задерживаться. Многие забегали только отдать конверт, пожелать всего-всего и тут же удалялись. Оставались, по большей части, лишь близкие родственники и друзья.

Сегодняшняя свадьба праздновалась в состоятельной курдской семье. Как понял Мансур со слов Бахрама, отец девушки – один из немногочисленных представителей курдов из Демократической партии народов[6], заседающий в турецком парламенте. Однако традиционную дабку то тут, то там принимались танцевать, не пытаясь казаться чопорными и светскими, вдохновленные ритмичной живой музыкой и пением курдской певицы в длинном зеленом платье. Лихо отплясывали парни в недешевых костюмах, напоминающие банковских служащих или чиновников, и женщины в хиджабах и без – с густыми распущенными волосами, одетые в основном в вечерние длинные платья, но у некоторых юбка не закрывала колени.

Есть мечтатели, а есть делатели. Знал Мансур одного парня еще в России, тот построил во дворе загородного дома то ли гараж, то ли ангар с прозрачными стенами, сквозь которые проглядывали доски для серфинга и еще что-то подобное из инвентаря для экстремальных видов спорта. При этом ничем таким он не занимался, кажется, даже на море не ездил. Всё сплошной антураж.

Мансур относил себя к категории делателей. Но сейчас выжидал, подпирая колонну в свадебном зале. Не считал возможным подходить к Кинне. В случае если она уже связалась со своим братом по поводу странного курда, такой «подход» только усугубит его положение, когда он окажется на базе РПК в Ираке.

В какой-то момент он упустил Кинне из виду, засмотрелся на двух девчонок пяти и семи лет в красных, как у невесты, платьях, из фатина. Они пристроились к хвосту танцующих и топали ножками в красных туфельках.

– Хочешь детей? – вдруг раздался рядом мягкий голос Кинне. – Ты так смотришь на девчонок… Или, быть может, у тебя есть дети? – спохватилась она.

Он вспомнил о маленьких сестре и брате, оставшихся в Москве, но говорить о них не стал. В его новой ипостаси у него нет никаких родственников.

– Один как перст. Не женат. Мать убили митовцы, отец погиб в Сирии. – Он имел в виду Аббаса, который и в самом деле считался его отцом много лет. – Надеяться не на кого, полагаться приходится только на самого себя. Какие дети? Меня ждет рискованная жизнь, слишком рискованная. Оставлять после себя сирот не хотелось бы.

– Рискованная… – задумчиво повторила Кинне, взгляд ее снова стал грустным. – Может, не все так пессимистично?.. А моя жизнь пресная.

Мансур понимал, что вступает на минное поле, но все же спросил:

– А почему ты не поедешь к брату? Врачи там тоже нужны.

– Поначалу хотела, но Секо воспротивился. Учеба во Франции увлекла меня, и казалось, что я вырвалась из замкнутого круга извечной вражды турок и курдов, борьбы РПК. Стала забывать, кто я, словно заново родилась. Сама не знаю, почему вернулась в Турцию, но остаться в Париже не захотела.

С замиранием сердца Мансур слушал ее откровения, глядя завороженно в черные большие глаза, полные непонятной ему печали. Что изменилось, куда делись ее сухость и отстраненность, с какими она разговаривала с ним еще вчера? Она будто услышала его немой вопрос или увидела недоумение на лице.

– Навела кое-какие справки. Мне сказали, что ты в самом деле собираешься в Ирак, что рекомендациям старика Бахрама можно доверять. С братом нет связи уже почти год, он все так же, как и в детстве, оберегает меня. Никаких звонков и контактов.

Мансур догадывался, почему такая осмотрительность со стороны Секо. В Турции он объявлен в розыск. Если выяснится, что Кинне Кара его кровная сестра, спецслужбы получат в ее лице заложницу и способ выманить Секо из Ирака.

– Мне бы хотелось передать ему привет. На словах не хочу, а писать письмо хоть и опасно, но все же рискну. Понадеюсь на твою порядочность. – Она оглядела зал. – Ты хочешь побыть здесь еще?

– Я свою миссию выполнил. Новобрачных поздравил и подарил конверт. Танцевать не умею. У меня слуха нет и чувства ритма.

– Когда я тебя сегодня увидела, поняла, что это знак. Я-то думала, ты уже отправился в Ирак. Можешь сейчас подъехать ко мне домой? Хочу написать записку брату.

– Это удобно? Мне кажется, моя идея была не слишком-то хорошая. Я даже не смогу встретиться там с Секо. Кто меня, рядового бойца, пустит к нему? Да и к тому же ехать к тебе домой вовсе неприлично.

– Не здесь же мне записку писать, – Кинне вздохнула. – Скажу прямо, я сама больше заинтересована, чтобы ты выполнил роль почтальона и мою просьбу: попытайся уговорить брата, что мне лучше быть с ним рядом. Ну что я здесь совсем одна! Его друзьям, с которыми у меня есть связь, говорить бесполезно. Они бубнят: «Как скажет Секо, как решит Секо».

– А вдруг он не оценит мое посредничество? Решит, что я лезу не в свое дело или, еще чего доброго, имею на тебя виды? – Мансур быстро взглянул на Кинне и опустил глаза. – Он меня порвет.

– А если и так, – она засмеялась. – Я имею в виду то, что мы поженимся. Представляю его физиономию, когда ты заявишься туда в качестве моего мужа. – Она задумалась. – Вот выйду за тебя, тогда мне не нужны будут его бесценные указания. Ты сможешь меня забрать туда без его разрешения. Так ведь?

Мансур растерялся от ее напора, лихорадочно прикидывая варианты. Он пытался понять, всерьез она или подшучивает над ним. Но Кинне смотрела на него безо всякой иронии.

– Сколько тебе лет? – бесцеремонно спросил он. От растерянности не осталось и следа. – Ты, кажется, намного старше меня. Это на тебя свадьба так подействовала, – он кивнул на жениха и невесту, которые уже присоединились к танцующим. Невесте пришлось придерживать огромный подол платья, чтобы на него не наступила женщина, стоящая рядом в цепочке танцующих дабку. – И с чего ты решила, что, став твоим мужем, я позволю тебе рисковать? Останешься здесь. Тут безопасно, у тебя престижная работа.

– Деловой! – перебила Кинне и нервно начала копаться в своей маленькой сумочке, висевшей у нее на плече на золотистой цепочке. – Мне двадцать семь. И если бы мы поженились, это был бы скорее фиктивный брак, к твоей и моей выгоде.

Они переглянулись и рассмеялись. Вчера только познакомились, а сегодня уже всерьез обсуждают свадьбу, да еще фиктивную. Мансур, посмотрев на смеющуюся Кинне, почувствовал, что безнадежно влюбился. Ему легко было с ней разговаривать, глядя в ее большие черные глаза, такие же, какие были у его матери. Она совершенно не походила на тех девушек из России, с которыми он крутил легкие романчики еще в школе и после. Взрослая женщина, курдянка, близкая ему по крови и менталитету, образованная, как и он, красивая, с грустью во взгляде, такая притягательная и загадочная, – все вместе это оказалось гремучей смесью для его молодого мужского организма. К тому же он ощущал, что Кинне испытывает примерно те же чувства, во всяком случае симпатия есть.

Мансур еще не осознавал до конца, насколько внешне привлекателен для женщин. Живший по большей части в мужском обществе, а затем проводивший почти все время с инструкторами-мужчинами, он просто не успел испытать свое обаяние на женщинах. Волнистые черные волосы, черные глаза, смуглая кожа, но с легкой бледностью на впалых щеках, выбритых и немного отливающих синевой, узкое худощавое лицо, атлетическое телосложение – он, несомненно, привлекал внимание противоположного пола.

– А твоя работа? У тебя ведь хорошая работа. Получаешь много?

– Что? – переспросила Кинне, подавшись к нему. – Музыка слишком громкая!

Мансур потер большим пальцем указательный.

– А, – кивнула она. – Денег более чем достаточно. И работа отличная. Я почти как Бог. Делаю ЭКО – дарю людям детей.

– А как же наша религия? – удивился Мансур.

– Ну во-первых, для супругов эта процедура разрешена, если без участия доноров. А во-вторых, пока что чаще я делала ее иностранкам – женам дипломатов и их родственницам, прилетающим специально в Стамбул. Здесь для них дешевле. Так я подружилась с женой американского дипломата. А может, он и не дипломат, – задумалась Кинне, – но уж точно сотрудник Генконсульства. Джеймс Торнтон. Симпатичные люди. Моя работа, решение таких интимных вопросов, очень сближает. Часто бываю у них дома. Там собираются интересные компании. Люди искусства, интеллектуалы, иностранцы, в том числе и из турецкого бомонда. Конечно, это привлекательная сторона моей профессии, поэтому я стала бы скучать там, в горах. Но мне кажется, что все это как картонные декорации к жизни, а не сама жизнь. Настоящая, она пахнет порохом и горным лесом после дождя…

– Кровью и потом, – подсказал Мансур, крайне заинтересовавшись знакомствами Кинне. – Свежевырытыми могилами, мокрым от сырости ковром, в который заворачивают погибшего в очередном бою…

Он сам достаточно живо представлял себе это, как следствие редких откровений отца, хотя Горюнов ничего не говорил по простоте душевной. Эти «откровения» возникли, когда уже с очевидной неизбежностью надвинулась поездка Мансура в Иракский Курдистан.

Отец мог хорошо выпить, но не пьянел, только переходил на арабский язык или турецкий, в зависимости от настроения. Если злился или горячился – только по-турецки. Иногда он ловко имитировал опьянение. Мансур почти научился различать его уловки. И вот в один из таких моментов, когда Горюнов уже полностью перешел на турецкий, он рассказал о похоронах Зарифы, погибшей в турецком Мардине. Отцу удалось привезти ее в горы и предать земле как положено.

– Думаешь, я не понимаю? – Кинне прервала его тягостные воспоминания. – Но это и есть жизнь во всей полноте. Как и это тоже, – она улыбнулась, показав взглядом на танцующих новобрачных и их гостей. – Но не там, где лощеные иностранцы, разодетые в брендовые шмотки, не там, где чистые, стерильные кабинеты с новейшим оборудованием, – это все для них, – она махнула рукой себе за плечо. – Они умеют устраиваться. И знаешь, умом я понимаю, что они такие же, как и я, как ты. Очень хочется опустить их с небес, куда они сами себя вознесли, на землю, на ту самую землю, где, как ты говоришь, пахнет кровью, где свежие могилы…

– Да ты революционерка! – Мансур поджал губы, сдерживая улыбку. Несмотря на молодость, он уже понимал, что за каждой революцией стоят спецслужбы. За каждой удачной революцией. Слишком масштабное мероприятие, слишком много людей задействовано, слишком многое может пойти не так, и надо кому-то, стоящему в тени, направлять стихийное движение в нужное ему русло.

– Разве это плохо? Прозвучало как ругательство. – Лицо у Кинне стало отстраненным и холодным.

– Скорее, легкий укор в наивности, – не стал юлить Мансур. – А ты мне показалась человеком более чем рассудительным. Бороться не обязательно на передовой.

Кинне посмотрела на него заинтересованно, но промолчала. Они постояли еще, подпирая колонну, глядя на чужую свадьбу и испытывая схожие чувства обреченности и неверия в то, что они когда-нибудь смогут быть так же счастливы, как эти двое молодых, нарядных и беспечных. У каждого за этим неверием таились свои причины, в чем-то схожие и все же разные.