Моя московская миссия. Воспоминания руководителя национальной делегации в СССР о мирных переговорах двух стран после Зимней войны 1939–1941
Развитие событий последних лет показывает явную тенденцию против малых государств. В предыдущие годы маленькая Швеция могла играть большую роль, но теперь этому пришел конец. После Первой мировой войны, казалось, началось новое развитие. Возникло множество новых малых государств. Но теперь, после участи, которая некоторое время назад постигла Грузию и Азербайджан, завоеванные большевистской Россией, недавно с карты исчезли еще четыре государства – Абиссиния, Австрия, Албания и Чехословакия, а ряд других уже являются вассалами или рискуют таковыми стать. Сегодня в политической сфере малым государствам слово не предоставляется, потому что большие делают с ними все, что хотят. Московские переговоры это достаточно ясно показывают. Трудно сказать, в какой „протекторат“ превратятся малые государства, если так будет продолжаться.
Я по-прежнему считаю, что существование малых государств зависит главным образом от моральных факторов. Если нам не удастся убедить мир, что малые народы имеют право жить своей жизнью и что это также отвечает интересам больших народов и человечества, нас, малые государства, ничто не спасет.
Выше я говорил о защищающих малые государства моральных факторах. Но поскольку такой ситуации пока не существует, у нас, на мой взгляд, нет другого выхода, кроме как быть готовыми к собственной самообороне».
В этой связи я добавил, что внешнеполитическое положение нашей страны не только необыкновенно ухудшилось, но, по моему мнению, теперь хуже, чем когда-либо прежде, – по крайней мере, хуже, чем в 1918 году, когда Россия лежала в руинах.
«Ты в войну не веришь. Эркко, кажется, того же мнения. Я просто надеюсь, что вы правы. Жаль, ты не можешь свое мнение обосновать. Ты говоришь, что мир не может быть таким глупым. Как можно такое говорить, став свидетелем всех событий с начала этого века? Где ты видел, чтобы за последние четыре десятилетия возобладал разум?
Парламентские политики в этих вопросах часто ошибаются. Недавно я прочитал, что премьер-министр Норвегии Гуннар Кнудсен, несмотря на предупреждение экспертов, 17 февраля 1914 года заявил в норвежском стортинге: „Мировой политический небосклон сегодня безоблачнее, чем когда-либо на протяжении многих лет“ (!!). А у нас есть Брантинг, а также Стаафф, давшие оценку ситуации зимой и весной 1914 года? Помнишь, как в 1910 или 1911 году Лео Мехелен иронически спрашивал в парламенте графа Берга (тогдашнего сенатора по транспорту) во время дискуссии о Невском мосту, каких граф и сенатор ожидают крупных войн? Я сам дважды ужасно ошибся. Первый раз это произошло в 1904 году во время Русско-японской войны, о которой Витте сказал: „Бессмысленная война“, а затем с началом мировой войны в 1914 году, которую Витте назвал „Cette stupi-de aventure“.[7] Теперь я уже не так тверд в своей вере.
Если меня не обманывает мое скромное разумение, карта Европы и мира сейчас пересматривается. Я не знаю, какой здесь верховодит гегелевский „мировой дух“. В любом случае восемьдесят миллионов немецкого народа объединились и стремятся к господствующему положению в Европе и такому же положению за пределами Европы, как Англия и Франция. Англия, с другой стороны, придерживается своей старой политики баланса в Европе и своего превосходства за пределами Европы. Проблемы такого рода мирным путем не решаются. Мы оба выросли в условиях либеральных идей капитализма и социализма, когда еще принято было считать, что решающее значение имеет разум. Вот почему нам так трудно понять нынешнюю мировую тенденцию. Единственное, что мне ясно, – это то, что все обернулось иначе, чем думали.
Никто не может сказать, будет война или нет. На мой взгляд, аргументов за войну больше, чем против нее. В этих обстоятельствах мы можем только попытаться подготовиться к худшему. Если войны удастся избежать, тем лучше. Тогда наши дорогостоящие страховые взносы исчезнут, но мы ничего не сможем с этим поделать».
Таннер также хотел выразить свою веру в бессмысленность войны и в качестве главы государственных финансов. Отсюда мой комментарий по поводу страховых взносов и моя мысль, что мы должны быть готовы к худшему. В сентябре 1939 года, защищаясь от нападок на провалы правительства, Таннер повторил в парламенте: «Никто не мог подумать, что руководители великих держав настолько глупы».
Мой друг Таннер был не единственным, кто считал, что война, вершина глупости, в цивилизованном человечестве невозможна, а следовательно, независимость Финляндии не находится под угрозой. Такого же мнения придерживалось подавляющее большинство финского народа. Среди малых цивилизованных народов, и в особенности среди скандинавов, глубоко укоренились идеи права и гуманности. Нашей природе чужды и непонятны акты насилия.
В нашем народе трогательно прочно и глубоко жили наивное доверие к злому миру, вера в закон, справедливость и правое дело, а также в разум. Среди малых наций не менее прочно, чем среди великих держав, утвердились оптимизм и убежденность в праве на собственную, независимую жизнь. Считалось само собой разумеющимся, что нам нечего бояться. Сегодня это кажется странным, когда читаешь то, что мы написали с тех пор, как стали независимыми. «После мировой войны никто больше не может сомневаться в праве малых народов на существование», – писал, правда в первом порыве энтузиазма, профессор истории и политик Вяйнё Войонмаа в 1919 году. Однако он ни в коем случае не забыл о политических трудностях. Как и другие финны, он верил в силу международного права, в Лигу Наций и в заключенный с Россией договор. Он также считал, что Россия навсегда оказалась оттесненной в самый дальний угол Финского залива. Восточную Карелию следует объединить с Финляндией и мирным путем создать Великую Финляндию – Россия на это согласится, потому что это справедливо. Мурманскую железную дорогу следует передать под международное управление.
В таком идиллическом мире фантазий люди жили не только в начале 1920-х годов, но и долгое время спустя. Профессор Ю.Х. Веннола, сыгравший важную во время нашей независимости политическую роль – он, помимо прочего, дважды был премьер-министром и один раз министром иностранных дел, – с искренней уверенностью писал: «Те империалистические элементы, которые мечтали о Великой России, не вернутся никогда. Возможности большевиков расширить свою власть в значительной мере уменьшились». В другом месте сказано: «Нам еще не хватает твердой веры и мужества, чтобы осмелиться заявить, что наша независимость – это факт, основанный на праве наций на самоопределение, и покушение на эту независимость является преступлением».
Хотя слабость Лиги Наций начала проявляться в 1930-х годах, однако в границах Старой Европы к этому относились не так серьезно. В особенности в 1920-х и даже в начале 1930-х годов у нас укреплялось убеждение, что России нечего бояться уже потому, что Красная армия непригодна для агрессивной войны. Более того, считалось, что русская история доказывала, что России с агрессивными войнами никогда не везло. Каждая такая война пагубно влияла на внутреннюю ситуацию в России. Считалось, что все это должно было удержать Россию от нападения. Таково было обоснование, опирающееся, однако, только на две войны. Для великой державы агрессивная война против небольшого государства является лишь второстепенным предприятием, на которое она может решиться вполне безопасно и с большими видами на успех. Так и произошло, когда Финляндия подверглась нападению Советского Союза в 1939 году.
У нас также не учитывалось, что два десятилетия, когда Советский Союз был по горло занят своими внутренними делами и не мог играть во внешней политике сколько-нибудь серьезную роль, был в истории России как великой державы исключительным и временным. Тем не менее мы еще в 1920-х годах слышали предостерегающие голоса. В заявлении о реорганизации нашей армии 1926 года было ясно указано, что достижением независимости мы обязаны исключительно слабости тогдашней Российской империи и только внутренние и внешние трудности Советской империи обусловили, что нам до сих пор не пришлось воевать для защиты своей независимости.
В конце 1930-х годов время кажущейся слабости России осталось позади. Советский Союз восстановил статус России как великой державы. Но в Финляндии никто изменившуюся ситуацию в расчет не принимал. Люди жили в мире грез, наивно выдавая желаемое за действительное и твердо веря в свои законные права. В этом духе были составлены директивы для моих московских переговоров. Поэтому они были весьма ограниченными. Право было на нашей стороне, но хватало ли нам также мудрости и благоразумия?
Поскольку советское правительство не объявило, какие будут обсуждаться вопросы и какие советское правительство сделает Финляндии предложения, консультации в Хельсинки до моего отъезда носили главным образом общий характер. В ходе зондажа, который по инициативе правительства Советского Союза прошел в Хельсинки зимой 1939 года, как я уже писал, речь шла об отдельных островах в Финском заливе. Кроме того, Деревянский пояснил Эркко, что Советский Союз хотел урегулировать ситуацию в регионе Балтийского моря таким образом, чтобы он мог владеть ситуацией в нем.
Директивы – они были опубликованы в финской «Синебелой книге» (часть I, с. 44–47) – начинались с замечаний общего характера. Предпосылками политического положения Финляндии были ее многовековые границы и тот факт, что одно и то же население жило в этой стране из поколения в поколение, обрабатывало эту землю и своим трудом создавало независимую финскую нацию и форму цивилизации. Целью этой констатации было доказать наше моральное право жить в мире в пределах наших исконных границ, поскольку мы не хотели никому мешать или причинять вред. Все это, конечно, было абсолютной правдой, однако в переговорах с крупными державами подобные моральные аргументы неуместны.
В директивах также говорилось, что отношения между Финляндией и Советским Союзом окончательно урегулированы и закреплены межгосударственным Тартуским мирным договором от 14 октября 1920 года. Кроме того, 21 января 1932 года между двумя странами был заключен договор о ненападении, а 3 июля 1933 года – дополнительный договор, определявший термин «нападение».
Договорные соглашения между Финляндией и Советским Союзом были совершенно ясными. В них не было никаких пробелов. Юридически и морально положение Финляндии было абсолютно безопасным.
Более того, данные мне директивы включали заявление о том, что главной целью финской внешней политики было обеспечение мира.
Это и сохранение нейтралитета, который Финляндия готова в случае необходимости защищать силой оружия. Также было заявлено, что Финляндия просто вследствие своих небольших размеров не может представлять угрозу ни для одной другой страны. Мне пришлось занять явно негативную позицию по всем предложениям, которые могли подорвать политическую позицию Финляндии или ее политику нейтралитета. Что касается любых предложений Советской России, касающихся территориальной или государственной целостности, я не имел права давать обещания, противоречащие конституции Финляндии. Следует подчеркнуть, что договор подлежал одобрению финским правительством и ратификации финским парламентом.
Если бы Советский Союз выступил с предложениями о создании баз на материковой части Финляндии или, например, на Аландских островах, то их следовало отвергнуть и отказаться от их обсуждения. То же самое касалось и изменения границы на Карельском перешейке. Не рассматривались предложения об уступке портов в любой форме. Готова Финляндия была лишь обеспечить осуществление экономических транзитных перевозок. Указывалось, что Финляндия предложила Советскому Союзу заключить торговое соглашение.
В поднятом Советским Союзом прошлой зимой вопросе об островах Финского залива Суурсаари должен был оставаться за пределами обсуждения. В качестве «крайних уступок» подлежали рассмотрению три небольших острова – Сейскари, Лавансаари и Тютарсаари – при условии, что соглашение может быть достигнуто на основе взаимности и ожидаемая Финляндией компенсация докажет в глазах мировой общественности, что это разумное регулирование.
Если Советский Союз выступит с предложением о заключении пакта о взаимопомощи, он должен осознавать, что такой пакт будет противоречить политике нейтралитета Финляндии.
Главной целью первых переговоров было выяснить, что нам предложит Советский Союз. Устно мне дали важное указание, что ни при каких условиях переговоры не подлежат срыву.
Глава 3
Советский Союз в 1939 году
В 1939 году Советский Союз был влиятельным игроком в международной политике. Обе великие державы соперничали за его благосклонность.
Но как выглядел Советский Союз на самом деле? Что за последние 22 года произошло в этой великой империи? Развивалась ли она и если развивалась, то насколько? Какова экономическая и военная мощь и внутренняя стабильность Советского Союза? За границей обо всем этом было смутное представление. В Финляндии ясное понимание этого тоже отсутствовало, хотя мы приграничные соседи Советского Союза и в силу наших старых связей знали Россию лучше большинства других народов. Создавалось впечатление, что о существовании великого неведомого хотели забыть. «Советский Союз не только в политическом, но и в экономическом отношении оставался сфинксом», – писала в ноябре 1941 года одна влиятельная немецкая газета. В силу своего рода интеллектуальной лени не удосужились точно определить, что такое Россия на самом деле. Отдельные прекрасные картины условий жизни в Советском Союзе, рисуемые преимущественно приезжими из России левыми социалистами, можно назвать преувеличенными даже после беглого изучения. Но с другой стороны, впадали в противоположную крайность. «В среде официальных и полуофициальных представителей Советского Союза воцарилась такая система лжи, подобной которой еще не видели. Если мы не хотим оказаться полными глупцами, нам надо исходить из того, что любое благоприятное изображение Советского Союза ложно». Так в 1924 году писал Вернер Зомбарт[8].
Известно, что в России произошла революция, перевернувшая общество до основания. Поэтому считалось, что из такого хаоса, связанного с большим кровопролитием, вряд ли могло получиться что-то хорошее.
Известный швейцарский философ истории Якоб Буркхардт на основании опыта старой и новейшей истории в своих лекциях 1868 и 1870–1871 годов, только после его смерти изданных отдельной книгой «Размышления о всемирной истории», описал ход революций следующим образом: «Необходимость в такие времена добиться успеха любой ценой вскоре приводит к полному безразличию к средствам и полному забвению принципов, о которых говорилось вначале, и, таким образом, мы приходим к… терроризму, который, как правило, в самом начале использует для своего оправдания популярный предлог внешней опасности, в то время как сам он рождается из взвинченной ярости против почти неуловимого внутреннего врага, так же как и из потребности в получении легких средств управления и, конечно же, из растущего осознания численного превосходства его противников… В дальнейшем существование террора становится само собой разумеющимся, поскольку в случае его ослабления сразу же последует воздаяние за все уже совершенное. Для такого искаженного взгляда на вещи полное уничтожение противника кажется единственным спасением, и не должно быть пощады ни детям, ни наследникам, colla biscia muore il veleno[9]. Когда всех охватывает настоящая жажда охоты за призраками, уничтожению подвергается определенная категория людей в соответствии с установленным принципом их отбора. В то же время величайшие массовые бойни, анонимные и осуществляемые наугад, дают только ограниченный эффект, поскольку проводятся от случая к случаю, а названные выше казни повторяются и могут быть бесконечными»[10].
В общих чертах эта схема Буркхардта, по-видимому, применима как к русской революции, так и к французской.
Большевистская революция по своему размаху была масштабнее и глубже французской, потому что всколыхнула общественные отношения до самого основания. Однако ход большевистской революции трудно осудить резче, чем ход Великой французской революции, с которой тем не менее начинается новый отрезок истории.
Не во всех странах прогресс сопровождался такими кровавыми жертвами. Революции в Англии были довольно незначительными по сравнению с французской и русской революциями. Однако Англия, как никакая другая страна, всегда была в авангарде человеческой цивилизации. Там тоже были внутренние войны и, во времена Кромвеля, Великая революция, на полтора столетия опередившая французскую. Английский историк пишет: «Как кавалеры[11], так и круглоголовые[12] выгодно отличались от идейных эмигрантов и якобинцев времен французской революции. Английская гражданская война[13] означала не окончательный крах обветшалого общества в атмосфере хаоса, порожденного классовой ненавистью и алчностью, а борьбу политических и религиозных идеалов, которая разделяет каждое сословие в социально здоровой и экономически процветающей стране»[14].
Некоторые историки считают гениальными те народы, которые совершают великие и кровавые революции по примеру французского и русского народа[15]. Возможно, с равным успехом можно считать гениальными народы, способные революций избегать и найти какой-то изъян у тех, кто не смог организовать свою жизнь без чрезмерных потрясений.
В результате революции в России, как нам известно, появилась «марксистская, коммунистическая система и диктатура пролетариата». Согласно либеральным воззрениям, такая система, в которой «экономические законы» по большей части отодвинуты на второй план, неустойчива. Она должна рухнуть в силу своей невозможности. Рано или поздно следует ожидать краха или постепенного изменения, которое приведет к длительному периоду ослабления, «обуржуазивания». «Огромная империя на Востоке готова пасть», – убеждал Гитлер в своей книге «Майн кампф». Это убеждение провозглашалось видными политиками Запада еще в конце 1920-х годов. В любом случае с помощью такой системы Советская Россия ни в коем случае не сможет создать сильную экономику и крепкое государство. Эта точка зрения, по моим наблюдениям, была довольно распространенная во многих странах.
Кроме того, известно, что Россия – страна многонациональная. Так что противоречия и слабость заложены на национальном уровне. В результате наряду с предполагаемой социальной и экономической слабостью должна была проявиться и национальная неустойчивость. К тому же вожди вели между собой ожесточенную борьбу («чистки»). Таким образом, Советская Россия не могла быть ничем иным, как хрупким государством – так называемым «колоссом на глиняных ногах».
Но большевики смогли удержаться. Советский Союз не развалился. Ленин спас революцию, а Сталин, строитель империи, снова поставил Россию на ноги и сделал ее могущественной. Еще в 1922 году Советская империя простиралась от Северного Ледовитого океана до Черного моря и от Балтийского моря до Тихого океана. После нападения Германии Советская Россия продемонстрировала необычайную военную мощь, несравненно большую, чем у царской России. Мир с удивлением наблюдал за эпической борьбой Советской России. Как это объяснить? В литературе, с которой мне удалось ознакомиться, я удовлетворительного объяснения не нашел. Со стороны невозможно было даже проследить за развитием событий, чтобы получить ясное представление о достигнутых Советской Россией успехах. Хотя у многих больших и малых государств были в Москве официальные представители, общая неверная оценка русско-советских условий и силы страны не позволила дипломатам дать удобоваримые отчеты. И то ужасное положение 1939 года, когда мир в полном отчаянии оказался перед лицом неописуемой кровавой бойни, едва ли можно считать удовлетворительным свидетельством дипломатических и внешнеполитических способностей.
Даже такой знаток России и русской души, как Томаш Масарик, будущий президент Чехословакии, не смог правильно оценить Россию большевиков. В апрельском меморандуме 1918 года он выдвинул правильное мнение, что большевики останутся у власти дольше, чем полагали их оппоненты, но предполагал, что они падут из-за своего «политического дилетантизма». Неверными оказались и другие мысли и пророчества Масарика[16].
Бывший посол США в Москве Джозеф Э. Дэвис, который не был кадровым дипломатом, в 1937–1938 годах заявил, как показывают его опубликованные отчеты, что экономическая, социально-политическая и военная мощь Советского Союза намного больше, чем в целом принято считать. Однако его главное объяснение этого успеха, заключающееся в том, что Советский Союз во многих случаях фактически отказывался от принципов коммунизма, вряд ли является достаточным. Ни одна экономическая система, даже либеральная, на практике не предстает в абсолютно чистом виде, отличаясь от теоретической модели так же сильно, как система большевиков.
Я не собираюсь разгадывать здесь «загадку Советской России», например выяснять, как происходило и могло происходить строительство огромной страны и мощного государства. У меня для этого недостаточно материала. Следует лишь отметить, что, по-моему, достижения советской системы объясняют огромные природные ресурсы Советской России. В более бедных странах ситуация развивалась бы иначе. Однако, похоже, за границей, под влиянием собственных экономических догм, давали излишне одностороннюю оценку Советскому Союзу и ситуации в нем. В экономических и общественных системах меньше безоговорочного, абсолютного и больше относительного, релятивистского, чем мы привыкли считать. «С помощью советской системы было доказано, что социалистическое государство может существовать и выполнять задачи, необходимые для его существования», – сказал американский профессор экономики Келвин Б. Гувер, предпринявший в 1929–1930 годах поездку в Россию с исследовательскими целями. «Прежде обычно считалось, что социалистическое государство вообще не может решить свои задачи. Такая точка зрения больше невозможна. Совершенно другой вопрос: при каком строе – социалистическом или капиталистическом – люди живут лучше»[17].
В 1920-х и даже в начале 1930-х годов Советский Союз не играл активной роли великой державы в международной политике. В то время он был занят строительством социалистической экономики и социалистического государства в своих границах на руинах, оставленных мировой и гражданской войнами. Однако из-за своих размеров и положения Советская Россия является настолько важным фактором, что ее невозможно упустить из виду. Даже в состоянии слабости она все равно доставляла достаточно неприятностей и проблем другим европейским государствам.
В мою задачу не входит здесь более подробное описание запутанных отношений Советского Союза и других государств в 1920-х годах. С обеих сторон были постоянные просчеты и ряд ошибок, причем, вероятно, даже в меньшей степени со стороны Советского Союза. Изучение этих ошибок представляет определенный интерес. С другой стороны, неудивительно, что руководители западных держав, занятые приведением в порядок хаоса, оставленного Первой мировой войной, находятся в недоумении перед новым и весьма примечательным феноменом Советской России, не понимая, как к нему относиться.
Первый этап заключался в полном разрыве отношений и отправке пусть и небольших сил на завоевание русских советских территорий, а затем в незначительной поддержке белых генералов. И то и другое было ошибкой. Затем последовал полный разворот: начались переговоры с большевиками. Считалось, что Советский Союз будет вынужден подписать продиктованные западными державами договоры, касающиеся, среди прочего, долгов бывшей России и насильственно конфискованного иностранного имущества. В целом полагали, что большевиков надо «приручить».
Новая экономическая политика (нэп), введенная Лениным в 1921 году, считалась концом революции, «термидором» Советского Союза. Все это обсуждалось на конференциях в Генуе и Гааге, но опять же выводы оказались неверными, потому что Советский Союз и не думал соглашаться на продиктованные там требования. Затем наступил еще один поворотный момент. Советский Союз был признан без каких-либо условий, и были предприняты усилия по установлению с ним торговых отношений. Считалось, что одним выстрелом убивают двух зайцев: торговля с Советским Союзом эффективно содействовала бы возрождению экономики Европы после опустошительной мировой войны, а экономические контакты с внешним миром «приручат» большевиков. Но и это оказалось просчетом: значение торговли с Советской Россией для Европы было преувеличено, и никаких признаков «обуржуазивания» Советской России не отмечалось. Напротив, коммунизм становился все более радикальным.
Руководители Советского Союза проводили собственную политику. В первые годы определяющей для их позиции была идеология необходимости мировой революции, при этом преобладало мнение, что эта революция разразится и в других странах очень скоро. Изначально политика Ленина основывалась на этом. Как только советская система будет принята другими странами, они объединятся и образуют федерацию советских государств – так, по крайней мере, думал Ленин. На III Всероссийском съезде Советов 31 января 1918 года он сказал: «Только что стоило, например, финляндским рабочим и крестьянам захватить власть в свои руки, как они обратились к нам с выражением чувства верности мировой пролетарской революции, со словами привета, в которых видна их непоколебимая решимость идти вместе с нами по пути Интернационала. Вот основа нашей федерации, и я глубоко убежден, что вокруг революционной России все больше и больше будут группироваться отдельные различные федерации свободных наций». Чтобы разжечь революцию и организовать советские государства в других странах, Ленин в 1919 году создал Коммунистический Интернационал – Коминтерн, главной целью которого было, среди прочего, образование федерации союзных советских республик. Еще на VI конгрессе Коминтерна в 1928 году, согласно утвержденному обновленному уставу, его задачей было, среди прочего, «создание всемирной федерации советских республик». «Большевики ожидали возникновения нового мира, в котором Москва будет великим Римом»[18].