Моя московская миссия. Воспоминания руководителя национальной делегации в СССР о мирных переговорах двух стран после Зимней войны 1939–1941

Эти большевистские надежды были их первым просчетом. Из революции в других странах или всеобщей мировой революции ничего не вышло. Но пропаганда Коминтерна – параллельная политика советского правительства – принесла немало проблем и трудностей. Вскоре в Кремле поняли, что «капитализм стабилизировался», а надежды оказались тщетными, хотя вера в неизбежность революции, которая рано или поздно должна произойти, никуда не делась.

Точно так же как «буржуазные» государства переоценивали важность торговли с Советской Россией в 1920-х годах, так и советские руководители полагали, что Европа и мир не смогут экономически существовать без Советской России. На основе этих рассуждений они вначале думали, что могут потребовать от западных держав крупные кредиты. Это была ошибка. Хотя с экономической точки зрения богатая природными ресурсами Россия и была важным и полезным фактором, но отнюдь не незаменимым. Четверть века это доказала. Остальные государства отвергли требования советского правительства. Напротив, Советский Союз в своем развитии получал экономическую поддержку от частных иностранных компаний, главным образом из Германии и США: с одной стороны, специальные знания, привезенные с собой техническими экспертами, и с другой – кредиты. Однако вскоре большевистские вожди осознали, что достаточный иностранный капитал даже отдаленно невозможно получить на приемлемых для них условиях. Приходилось работать с расчетом на собственные силы и средства. Этим они и занялись, жестко и последовательно снижая уровень жизни русского народа, а сэкономленные деньги направляя на создание основ промышленности. Такое строительство Советской страны, осуществлявшееся преимущественно собственными силами, содействовало поднятию уровня самосознания руководителей и народа.

Большая работа по коммунистическому развитию Советского Союза в 1920-х и первой половине 1930-х годов предполагала, что государство будет избавлено от военных конфликтов. Это придало советско-русской внешней политике последовательность. Для построения марксистско-социалистического экономического и общественного порядка и укрепления власти государства – «коммунизма в одной отдельно взятой стране» – условием выживания было поддержание внешнего мира. В этом и заключалась цель политики Кремля. В русле этой политики были и усилия советского правительства по снижению градуса противостояния, заметные уже в 1920-х годах. Конечно, Коминтерн разжигал пламя коммунизма в других странах. Но, видимо, после того, как мировая революция откладывалась на более длительную перспективу, возникло желание использовать подстрекательство рабочих других стран для предотвращения возможного нападения на Советский Союз и поддержки благосклонной к Советской России политики. В этом отношении русская советская пропаганда дала результаты. Что, однако, не распространялось на пропаганду в неопасных для Советской России малых государствах, где она преследовала другие цели, особенно в соседних с Россией странах и в регионе ее старых экспансионистских устремлений – на Балканах. Революционные порывы первых лет вызывали общественный переворот и в крупных странах, когда почва для этого казалась благоприятной, как в Италии в 1920 году и в Германии в 1923 году. Тем не менее в Англии, например, безнадежность революций была очевидна, даже если Кремль считал, что сможет победить Британскую империю, подстрекая народы Азии.

Большевики крайне подозрительны. В Кремле укоренилось убеждение – возможно, еще с первых лет революции, во времена интервенции западных держав, – что буржуазные государства постоянно вынашивали и готовили нападение на Советский Союз с целью уничтожения коммунизма. Это тоже было ошибкой. В буржуазных странах таких намерений не существовало, если не считать упомянутой выше весьма слабой и плохо организованной поддержки русских «белых генералов» в первые годы советской власти, особенно в 1919 году, а также помощь Франции Польше в 1920 году. Согласно господствовавшим в то время в западных странах либеральным взглядам, каждый народ имел право на жизнь по собственным представлениям о счастье, и вмешательство в его внутренние дела не считалось верным ни в теории, ни на практике. Европейские государства были настолько заняты отчасти своими делами, отчасти взаимными спорами, что у них не было времени на крупные зарубежные экспедиции. Также в 1920-х годах считалось, что гигантский эксперимент Советского Союза потерпит неудачу и Советская Россия рано или поздно рухнет или «обуржуазится». Между прочим, начиная с 1922 года Советский Союз был связан договорными обязательствами с Германией[19] и поддерживал с ней определенный уровень сотрудничества, посредством которого Германия надеялась обезопасить себя от западных держав и пересмотреть Версальские соглашения. Эта надежда, конечно, оказалась необоснованной.

В 1920-х и первой половине 1930-х годов внимание Советской России было полностью сосредоточено на внутренних проблемах. Во внешней политике она все еще переживала период бессилия. Хуже всего, что эта продолжавшаяся более десяти лет слабость внешней политики породила за рубежом мнение, что такое положение представляет собой нормальное состояние Советской России и считаться с Советским Союзом в международной жизни следует лишь как с распространителем коммунистической пропаганды. Не понимали, что эта слабость была временным этапом в истории России.

В 1930-х годах ситуация изменилась. К середине 1930-х годов Советская империя в значительной степени развила свою экономику, в особенности тяжелую промышленность и основывающуюся на ней военную промышленность (пятилетки), провела реорганизацию вооруженных сил. Все это еще больше увеличило значение Советского Союза, поскольку на рубеже десятилетий и в последующие годы Европе и остальному миру пришлось бороться с серьезным экономическим кризисом. Советский Союз уже был не тем, что в 1920-х годах. Уинстон Черчилль, описывавший в своей книге о войне Советскую Россию как «замерзшую в вечной зиме под властью нечеловеческих доктрин и сверхчеловеческой тирании», уже в 1932 году считал ее «одним из наиболее гигантских факторов в мировой экономике и в мировой дипломатии». Наконец в 1933 году Соединенные Штаты, с которыми Советский Союз долго стремился выстраивать отношения и с которыми он уже с 1920-х годов через отдельные американские компании находился в достаточно широких и полезных для себя связях, приняли решение о его правовом признании. Самосознание кремлевских вождей и народа Советской России, ощущение силы великой державы и гордость за нее еще больше выросли. «В наше время со слабыми не принято считаться – считаются только с сильными», – заявил Сталин на съезде партии в январе 1934 года.

Рядом с коммунистической идеологией все больше поднимал голову русский патриотизм. Изначально Ленин был безразличен к русскому национализму. Он был марксистом-интернационалистом. Но не был лишен русского патриотизма, касавшегося, разумеется, только социалистического отечества. В 1918 году, после Брестского мира, который он воспринял весьма болезненно, он заговорил о «защите отечества», «отечественной войне» и о том, что большевики решили – он употребил старое слово «Русь», – «чтобы Русь перестала быть убогой и бессильной, чтобы она стала в полном смысле слова могучей и обильной». «Мы оборонцы с 25 октября 1917 года. Мы за защиту отечества», – сказал он. «Любовь к советскому отечеству», «патриотизм» становились в 1930-х годах все более привычными словами. Период слабости Советской России уходил в прошлое.

У великих держав, похоже, свой особый закон развития. Руководящим принципом их поведения служит политика силы. Империализм присущ не только Советскому Союзу. Все великие державы являются или по крайней мере до сегодняшнего дня были империалистическими. Кажется, это часть их сущности. Империализм, по определению, – это жадное стремление народов и правителей ко все большей доле мирового господства. Считается, что это проявление неудовлетворенности и постоянного стремления человеческого сердца, олицетворяющее новую страсть больших народов после того, как прежняя, национальная идея обрела воплощение. Поэтому особенно удивляться империализму Советского Союза не приходится.

В первой половине 1930-х годов в Европе появился новый фактор, заставивший Советский Союз отказаться от прежней изоляции и окунуться в активную внешнеполитическую деятельность, возможно несколько преждевременно, не полностью освободив руки от внутреннего коммунистического строительства. Этим фактором стал подъем в Германии нацизма и окончательный захват им власти в 1933 году. Кремль осознавал, что это очень серьезная опасность для Советского Союза. В европейской политике началась новая эра. Гитлер хотел добиться гегемонии Германии в Европе и завоевать «жизненное пространство» на Востоке. Нет сомнения, что Москва была проницательнее и дальновиднее Лондона и Парижа. В январе 1934 года Сталин отметил, что к власти в Германии пришла «новая политика», «напоминающая то направление, которое угрожало России в Первой мировой войне и которое отличалось от прежней политики, закрепленной в договоре между Советским Союзом и Германией». Западные державы – Англия и Франция – согласились с требованием Германии исправить наиболее тягостные для нее положения Версальского договора (возвращение Саарской области и повторная оккупация Рейнской, восстановление вермахта и даже аншлюс Австрии). И наконец, в Мюнхенском договоре они согласились на расчленение Чехословакии и объединение южногерманских территорий с Германией, что означало серьезное нарушение территориального единства и независимости Чехословакии. Западные державы заключили с Гитлером Мюнхенский договор, чтобы сохранить в Европе мир. Результат этого рокового договора оказался прямо противоположным.

Кремль сделал выводы со своей точки зрения ранее, сразу после прихода к власти национал-социалистов. Ему было тем легче определиться со своей позицией, так как Гитлер открыто заявил в своей книге «Майн кампф», что его цель – завоевать для Германии новую территорию на Востоке, то есть в Советской России. В этой книге также был установлен принцип, который был сомнительным для Советского Союза, согласно которому Германия не могла терпеть рядом с собой какую-либо другую крупную континентальную державу. С этого времени идея безопасности России перед лицом опасности, исходящей от энергично перевооружающейся Германии, похоже, оказалась на переднем крае политики Кремля. «Дело явно идет к новой войне», – заявил Сталин на съезде Коммунистической партии в январе 1934 года, потом многократно возвращаясь к этой мысли.

Первоначально Советский Союз намеревался вместе с другими государствами предотвратить опасность, которую предугадывал. После того как в 1934 году стал членом Лиги Наций, Советский Союз принял лозунг «коллективной безопасности» и усердно работал над объединением членов Лиги Наций в единый фронт против Германии. В следующем году Советский Союз заключил с Францией и Чехословакией соглашение о помощи. Но Мюнхенский договор, который в 1938 году уменьшил размеры Чехословакии и не принял во внимание Советский Союз, похоже, убедил Кремль в неэффективности Лиги Наций и сильно встревожил его. Он считал себя изолированным и оставленным один на один с немецкой опасностью. Неизвестно, есть ли правда в том, что Германии была предоставлена свобода действий для завоеваний за счет Советского Союза и что немцы воспользовались этими уступками западных держав на московских переговорах 1939 года. Это хорошо соответствовало бы современным политическим процедурам. В любом случае Кремлю было сильное недоверие. «Никто уже не верит в елейные речи, что мюнхенские уступки агрессорам и Мюнхенское соглашение положили будто бы начало новой эре „умиротворения“», – заявил Сталин на съезде Коммунистической партии 10 марта 1939 года. В той же самой речи, где он не пощадил фашистов, западным державам высказывалось глубокое недоверие, что они сознательно хотели сделать Советский Союз объектом агрессии со стороны Германии. Что касается завоеваний «государств-агрессоров», то есть Японии, Италии и Германии – Японии в Китае, Италии в Абиссинии, Германии в Австрии и Судетской области, – Сталин сказал, что главная причина такого развития событий «состоит в отказе большинства неагрессивных стран, прежде всего Англии и Франции, от политики коллективного отпора агрессорам, в переходе их на позицию невмешательства, нейтралитета»… «Пусть каждая страна защищается от агрессоров, как хочет и как может, наше дело – сторона, мы будем торговать и с агрессорами, и с их жертвами». «В политике невмешательства сквозит стремление, желание не мешать агрессорам творить свое черное дело, не мешать, скажем, Японии впутаться в войну с Китаем, а еще лучше с Советским Союзом, не мешать, скажем, Германии увязнуть в европейских делах, впутаться в войну с Советским Союзом, дать всем участникам войны глубоко увязнуть в тину войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга, а потом, когда они достаточно ослабнут, выступить на сцену со свежими силами – конечно, „в интересах мира“ и продиктовать ослабевшим участникам войны свои условия».

Примечания