С Т Е К Л О

– Больно… – выдохнул Кашин.

В чёрной безлунной выси мерцали бледным ледяным светом мириады звёзд. Где‑то вдалеке, сквозь монотонный гул ночного города, тоскливо, лающим звуком завыла сирена, выгоняя чуткий утренний сон из жителей квартир – квартир пятиэтажных панельных домов, расположенных вдоль улиц, от стен которых эхом расходился мерзкий визжащий искусственный лай с ярко‑синими вспышками.

* * *

– Игорь Игоревич! Игорь Игоревич! – молодая медсестра без стука ворвалась в кабинет дежурного врача. – Там… Там мужчина из двадцать четвёртой палаты шевелится! Рукой пошевелил!

Врач, сидя за столом с кружкой горячего чая, посмотрел на Иру поверх очков в толстой чёрной оправе:

– Из двадцать четвёртой?

– Да‑да! – быстро ответила девушка.

– Интересно пьют таблетки… Интересно, – пожилой врач потер глаза, отгоняя ночной морок. Только сегодня за одну ночь: один перелом, два ножевых ранения и две черепно‑мозговые травмы.

Широковский Игорь Игоревич прошёл войну, много повидал, но в последнее время отказывался понимать суть происходящего.

«Откуда столько злобы и жестокости в людях? Что с нами произошло? – писал он однажды своему старому знакомому. – Заведую отделением, и в последнее время ужас просто что происходит! Если раньше вывихи, растяжения, ушибы, редкие переломы случались, то теперь – бесконечное число ножевых ранений, закрытые и открытые черепно‑мозговые травмы и то, чего я уже совсем не хотел видеть и не наблюдал очень давно, – огнестрельные ранения. Кошмар, Григорий Васильевич! За неполный настоящий год уже три случая, а на дворе осень – я напоминаю. За прошлый год в тот же период был один случай. Теперь – три. Уму непостижимо – и это в мирное то время.

Озлобились люди, очерствели. Каждый друг другу стал волком, выпустили копившуюся ненависть и направили на рядом стоящего.

Страшно и грустно от этого всего. Рушится нормальное мировосприятие в угоду хищному времени. Каждый пытается выжить доступным методом, не стесняясь. Не жалея никого и ничего на своём пути. Что же это такое происходит дорогой, Григорий Васильевич?..».

– Идёмте же, Игорь Игоревич.

– Да‑да, вы правы! Пациент… – врач встал из-за стола и поспешил за медсестрой в палату.

* * *

Алексей совершенно не помнил, как попал домой. Он очнулся на диване в грязной одежде. Ужасно болела голова и мучила жажда, весь организм неуправляемо трясло. Осколки не только вчерашнего дня, но и всей прошедшей недели разбросаны в памяти.

Соня прошла мимо, совершенно не обращая на него внимания, лишь отвела взгляд и открыла окно. Свежий воздух наполнил комнату.

Внезапно Алексей осознал сквозь головную боль и отвратительное внутреннее состояние: «Я потерял Соню…». Резкая мысль ударила током, добавив к физической боли душевную – более невыносимую и безжалостную.

В тот день Кашин пообещал самому себе завязать с пьянством, и он действительно бросил пить. Совершенно. Собрав всю волю в кулак, он решительно перевернул страницу своей жизни. С новыми надеждами, с мечтой о возвращении к прежней, светлой стороне, в которой была Сонечка – единственный человек, которого Алексей любил искренне, всем сердцем.

Каждый новый трезвый день отдалял его от прошлого и усиливал надежду. Соня начала с ним здороваться по утрам, чего не делала уже очень давно. Желать спокойной ночи, отправляясь спать в свою комнату.

Они давно жили как соседи. Вынужденные обстоятельства заставляли Соню оставаться под одной крышей с Кашиным. Лишь общая жилплощадь объединяла их. Сильный и смелый шаг Алексея произвёл глубокое впечатление на неё.

Стали понемногу оживать увядшие чувства. Ведь он стремился изменить свою – да и её – жизнь к лучшему, показывая тем самым возрождение любви. Снова робкой, пусть побитой и почти мёртвой, но любви.

Одно стремление уже возвышало его в глазах Сони. Пусть Кашин не достиг пока ещё тех высот, с которых добровольно сорвался в пагубный омут, но первый шаг сделан. А он, как известно, настолько самый трудный, насколько и самый важный.

Сонечка теперь вновь дарила улыбки возлюбленному – без лишней откровенности и спешки: счастье любит тишину. Оно такое хрупкое, а дорога к нему тяжёлая.

– Доброе утро, Сонечка, – как‑то Алексей встретил её на кухне. – Вот чай заварил, твой любимый – с ромашкой. Ностальгирую помаленьку… Руки‑то помнят.

– Привет, Лёш. Я почувствовала знакомый запах. Спасибо, очень мило, – она улыбнулась и впервые за долгое время дотронулась, погладив по спине. – Будешь бутерброд? Я сделаю?

– Отравленный? – нарочито обречённо спросил Кашин и они одновременно громко засмеялись.

Дни степенно возвращались в старое русло, словно бурная река, вышедшая из берегов под напором затянувшихся проливных дождей. Хроническая болезнь, выросшая из пагубной привычки, отступала. Алексей, набираясь духовных и физических сил, с каждым днём ощущал себя только лучше. Он без стеснения гордился своим решительным поступком.

– Здарова, Лёха, пошли вмажем! – однажды заглянул к нему в гараж Сиротин с приятелем. – Серый Бушлаев машину взял, надо обмыть!

– А то ехать не будет! – добавил Серый из‑за спины Сиротина. По ним было видно, что они прилично выпили.

– Пошли, Лех!

– Здарова, ребят! Спасибо, да я же не пью! – Алексей отвёл взгляд, изображая, будто ищет что‑то нужное.

– А, точно! – Сиротин показательно хлопнул себя по лбу. – Он же дурачок – пить бросил!

– Заболел, что ли? – Серёга удивлённо посмотрел на Кашина, потом вопросительно на Сиротина.

– Почему сразу заболел, Серый? Просто не пью.

– Я ж говорю: фьють, – Андрей покрутил у виска указательным пальцем. – Не в своём уме! Был нормальным пацаном, так нет! Поехал кукухой! Пошли, Серый.

– Ну, ты даёшь, Лех… – сказал Серёга, закрывая дверь и тоскливо качая головой. Отходя от гаража, спросил:

– Чего это он? Правда, что ли, болеет?

– Какой болеет! – зло ответил Сиротин. – Из‑за бабы своей, сто процентов она ему мозг вынесла на улицу. В святошу решил заделаться! Сама шастает с кем ни попадя. Я‑то сам не видел, но люди врать не будут.

– Да ладно! Серьёзно?

– Серьёзнее некуда! Видел Соньку‑то? А? Сочная… – процедил сквозь зубы Сиротин, смяв сигарету в руке.

– Ну да, ну да… – добавил Серый, ухмыляясь своим липким мыслям.

– А этот телок всё к ней тянется, – не унимался Андрей. —Говорю же, как бабка стал – всё вредно, всё нельзя! Вот бухали же с ним, ржали над Колькой, ну, на проходной сидит, белобрысый такой…

– Самоваров?

– Точно! Ему операцию сделали, запретили пить. Лёха тогда тост поднял: «Печень удалили, ждёт новую. За надежды!»

Оба заржали во весь голос.

– Нормально так, – отсмеявшись, констатировал Серёга.

– Ну так я тебе про что? А сейчас сам нос воротит – яд, видите ли!

Серёга поскрёб затылок, не зная, поддержать друга или промолчать.

Кашин, незаметно подойдя к двери гаража, слышал разговор удаляющихся. Занозой засел он в его голове.

Ядовитыми спорами плесени сомнения проникли в мысли Кашина. Сперва, где‑то в глубинах подсознания медленно разрастался очаг, подкармливаемый едкими фразами разнообразных «знакомых». В основной своей массе общество, окружавшее Кашина, осуждало его за такой категорический отказ от спиртного – то в глупой насмешливой форме, то в вызывающе‑хамской. Масса, оказавшись критической, лишь способствовала разрастанию гнойника фальши и в последующем прорыву его наружу в виде псевдоправдивых умозаключений.

В свою очередь, если отношения с Соней стали налаживаться, то и маховик пресловутого быта стал раскручиваться, приводя в действие те самые всеперемалывающие жернова. Песчинками на весы терпения падали слова, взгляды, вздохи. Алексей, как ему казалось, вновь стал погружаться в повседневную рутину, из которой он однажды убежал.

Опухоль сомнений росла. Терзала. Как орёл – печень Прометея. Оставаясь наедине с собой, бесконечно долгими вечерами, Алексей перебирал прошлое, размышлял о настоящем. И какие-бы воспоминания ни терзали его, Кашин возвращался к одному и тому же потоку мыслей, который неизменно складывался в один и тот же монолог: «Ради чего вообще я бросил пить? Кому это нужно? Чего и кому я хотел доказать?»

Сидя на кухне в темноте, он смотрел сквозь грязное стекло на голые деревья в полутьме осеннего вечера.

«Ну нет!.. Это яд и колоссально вредно… А настолько ли вредно, чтобы превращаться в „белую ворону“? Не знаю…» – такой вопрос Кашин задавал себе постоянно и не находил ответа.

Чёрные деревья кривыми ветвями слегка царапали окна второго этажа его квартиры, издавая еле слышный, но мерзкий писклявый звук.

«Зато с Сонечкой всё наладилось! Надолго ли? И действительно ли – всё хорошо? Неужели за то время, что мы жили соседями, остались те же чистые чувства и она никого не желала, кроме меня? Нет…Так не бывает!» – вскочив с места, словно обожжённый мыслью, он налил полный стакан ледяной воды, выпил одним махом, пытаясь залить огонь, пожирающий изнутри.

Сегодня Соня осталась дома. За дверью в ванной горел свет и слышался убаюкивающий шум воды.

У Кашина кольнуло в груди от скверных мыслей: зачем он усомнился в Сонечке? Нежное, хрупкое, прелестное создание! Она через столько испытаний прошла: ждала его ночами, заботливо ухаживала за ним после долгих дней беспробудного пьянства и просто бескорыстно любила.

И вот теперь, когда грязный, постыдный лист порока вырван из жизни, он посмел усомниться! «Глупец! Неблагодарный, эгоистичный глупец!» – Алексей ходил по коридору, повторял и повторял это вслух, словно заклинание – чудесную мантру, способную повернуть бег времени вспять, чтобы подарить себе новый шанс попробовать ещё раз сделать счастливым свою любимую. А если будет счастлива она, то он и сам обретёт покой.

Окрылённый, Кашин подошёл к двери ванной комнаты. Из‑за неё доносился приятный шум воды.

– Сонечка! – Алексей постучал в дверь. – Соня, мне нужно тебе что‑то сказать. Очень важное.

Никто не ответил. Алексей постучал настойчивее:

– Сонечка! – он повысил голос в попытке пробиться сквозь шум воды. Тщетно.

За дверью словно никого не было, но Кашин видел буквально минут двадцать назад, как Соня зашла в ванну.

– Соня! Сонечка! Что с тобой?! Ты в порядке?! Соня!.. – Алексей колотил в дверь со всей силы и только теперь обратил внимание на очень глухой звук от его ударов – словно стучал по толстой стене, но никак не по двери.

* * *

– Игорь Игоревич, вы слышали?

– Да, Ира, отчётливо, – Широковский держал пациента за руку, нащупав пульс, и внимательно смотрел сквозь очки на веки пациента. Было заметно, как под ними метались глаза больного.

Пациент в палате номер двадцать четыре лежал с перевязанной головой. Его губы еле шевелились. Медсестра нагнулась к его лицу и пыталась разобрать слова:

– …С…. Я… – еле выдавливал из себя пациент. Глаза по‑прежнему были закрыты. Пальцы на правой руке дёргались – вначале едва заметно; именно эти движения увидела Ира и поспешила к врачу. Теперь они дёргались хаотично – не сильно, но постоянно.

Врач померил давление, ещё раз посчитал пульс, смотря на наручные часы, которые носил циферблатом вниз – фронтовая привычка.

– Так‑так, замечательно, молодой человек! Предпосылки к стабилизации присутствуют, пульс нормализуется. Прекрасно! Сухожильные рефлексы… – при этих словах Широковский проверил сухожильные рефлексы лучезапястного сустава, бицепса, трицепса и коленный рефлекс. Утвердительно кивнув, обратился к медсестре: – Ира, периодическая проверка пульса и давления – каждые три часа. После стабилизации – каждые шесть часов, не меньше! Со строгими записями в журнал. И будьте любезны, передавайте своей сменщице Ханеевой – а то водится за ней грешок.

Также контроль, помимо артериального давления и частоты сердечных сокращений, неврологического статуса, дыхания и температурного режима.

– Обязательно, Игорь Игоревич. Только Ханеева… Я же ей не авторитет, – медсестра в бессилии опустила глаза. – Опять нахамит.

– Ладно. Раз такое дело, не переживайте, сам ей скажу, – успокоил Широковский. – А наш незнакомец в скором времени очнётся, это я вам гарантирую.

Он закончил с историей болезни, ещё раз осмотрел пациента и отправился в ординаторскую.

В ванной комнате слышались незнакомые голоса. Алексей, который раз, но уже в нерешительности, позвал:

– Соня?! – вновь постучал по двери. Всё тот же глухой звук.

Кашин потянул за ручку и почувствовал: дверь подалась на него – туго и неохотно. После неимоверных усилий дверь слегка приоткрылась, образовав пространство между дверью и косяком, в которое можно было протиснуть ладонь. Яркий свет вырвался из‑за двери сквозь щель белой стеной. Пропал столь волнующий приятный шум воды и появился запах – но не аромат шампуня, который любила Сонечка (его Кашин прекрасно помнил), а странный, холодный запах с примесью сырости и… лекарств.

От волнения пробежал холодок вдоль лопаток, немного задрожали руки. Алексей медленно, давая привыкнуть глазам к яркому свету, попытался разглядеть, что же там такое.

– Чёртовщина какая‑то! – Кашин отпрянул, словно ошпаренный. – Бред! Бред! Что за ерунда?! Быть такого не может!

Сквозь белёсую жужжащую мглу люминесцентных ламп Алексей разглядел стены больничной палаты: наполовину покрашенные зелено‑голубой краской, с рваными очагами отвалившейся штукатурки, в которых виднелась старая обрешётка из серой дранки. Подобно гнилым рёбрам, торчащим сквозь раны на метровой дряхлой коже огромного животного, тонкие сосновые рейки словно намекали на конечность жизни и бренность бытия. А тусклое грязное окно без занавесок дополняло картину.

«Соня…» – вспышка молнии сквозь помутневшее сознание вернула Алексея в чувства.

– Соня! – он крикнул в узкий проём. Глаза уже привыкли, и свет, падающий из него, ясно предстал отнюдь не ярким белым, а просто серым. Контраст с тёмным коридором придал узкой полоске света лживый белоснежный вид.

* * *

В этот момент закрылась дверь палаты. Ира, стоя на цыпочках, пыталась приоткрыть форточку.

– Да как же… тебя… – медсестра резко дёрнула форточку, та скрипнула и поддалась; повеяло утренним воздухом. – Наконец‑то! Сейчас проветрим после ночи – Вам получше будет.

Медсестра, наслаждаясь свежим воздухом, не заметила вошедшую уборщицу с ведром и шваброй.

– Здрасьте, – обратилась она к Ире, указывая на кровать с мужчиной. – Гриша, говорят, просыпается?

– Здравствуйте, тёть Наташ. Вы видели Игоря Игоревича?

– Да, в коридоре встретила, когда из двадцать второй выходила. Ну, Гриша правда просыпается?

– Да, есть положительная динамика. Хотя давать слишком оптимистичные прогнозы рано, но я думаю, всё будет хорошо. Придёт в себя.

– Ну и слава Богу.

– Теть Наташ, а знаете, я давно хотела спросить… Почему вы всех пациентов мужского пола, которые попадают к нам с амнезией или в коме, зовёте Гриша? Вот и его тоже?

– Дык просто всё, дочка, – уборщица вытерла навернувшиеся слёзы краем чёрного платка. – Сынок мой единственный, Гришенька, семь лет назад на войне без вести пропал. С тех пор я этих горемычных Гришей и зову. Они мне как сыночки. А вдруг и мой Гриша, где‑нибудь в палатке лежит, ни жив ни мёртв… «Прости, Господи, на всё воля твоя», – она снова вытерла слёзы.

– Извините, я не знала, – Ира почувствовала себя неловко.

– Всё хорошо, дочка. Всё хорошо, – тётя Наташа присела на стул в изголовье кровати и посмотрела на мужчину, погладив его по голове.

– А что же к нему так никто не приходит?

– Нет. Во вторник – два месяца, как он у нас. Так никто и не появился.

– Ох, и горюшко горькое. Гриша, Гриша… Кто же это с тобою так?

– Его машина сбила. Привезли под утро. Он очень пьяный был. Как Терентьев выразился: «Дуракам и пьяным везёт».

– Андрей Иванович дежурил?

– Да.

– Ну, Терентьев мог. Он, конечно, по характеру злой, но врач – хороший.

– Игорь Игоревич примерно то же самое сказал на первом осмотре: «Повезло ему, что Андрей Иванович дежурил. Иначе в коридоре тихо умер от внутреннего кровотечения – и всё. Грамотная своевременная помощь жизни спасает и кратно шансы увеличивает на выздоровление!»

– Игорю Игоревичу виднее. Раз он говорит, значит, так и будет.

Воздух, окружающий Кашина в сумрачном коридоре, стал густеть и тяжелеть. Алексей, находясь около двери в ванну, задыхался. Он рывком оторвал пуговицы на своей рубашке, раскрыв её. На лице выступил пот; упав на пол, он потерял сознание.

– Ира, беги за врачом, быстрее! – тётя Наташа первая заметила начавшуюся внезапно лихорадку. Пациента начало трясти. Медсестра уже со всех ног спешила за Широковским.

Уборщица склонилась над человеком:

– Потерпи, Гришенька, потерпи, миленький.

* * *

Игорь Игоревич открыл дверь палаты номер двадцать четыре. Он с кем‑то продолжал разговаривать. Человек на больничной кровати устремил цепкий взгляд на открытую дверь. Не имея возможности пошевелиться, он жадно слушал голос врача:

– Да‑да, именно два кубика внутривенно, исключительно с утра после еды – и наблюдение.

Широковский наконец зашёл в палату, посмотрел на пациента и улыбнулся:

– Доброе утро, молодой человек. Вижу, настрой у вас боевой. Это замечательно. – Игорь Игоревич посмотрел результаты анализов и записи наблюдений. – Ну, я могу вам сказать, что прогресс налицо. А это, в свою очередь, говорит о процессе выздоровления.

Человек внимательно следил глазами за врачом.

– За прошедшие почти три недели после вашего хулиганства, – при этих словах доктор снисходительно посмотрел на пациента, – когда после внезапной лихорадки, продолжавшейся сутки, вы пришли в себя, дорогой мой, теперь делаете многообещающие успехи в попытках вернуть контроль над мышцами. Так держать!

Игорь Игоревич замолчал; по его лицу было заметно – он решает для себя важный вопрос. Потом он что‑то достал из внутреннего кармана пиджака под халатом.

Старая, немного помятая фотография молодой девушки на фоне леса. Врач, внимательно следя за реакцией пациента, показал ему фотографию, поднёс её поближе:

– Лежала в кармане брюк, когда вас привезли.

Из глаз человека медленно, словно капли по стеклу после дождя, потекли слёзы. Лицо его дрожало, выражая титанические усилия, которые он прикладывал, вырывая из себя одно‑единственное, но так много для него значащее слово.

Игорь Игоревич следил за каждым напряжением мышц на лице пациента.

– Всё получится. Не торопись, – повторял он чуть слышно, взяв за руку подопечного.

– С… С… Со… Я… – утробно прорвалось изо рта сквозь уже сухие от напряжения губы.

Слёзы, не переставая, медленно скатывались по щекам Алексея.

– Соня? – повторил Широковский. – Её зовут Соня, правильно я понимаю?

Алексей, не в силах ещё раз повторить, моргнул глазами, глядя на Игоря Игоревича…

* * *

Серые простыни и наволочки с пододеяльниками менялись своевременно и даже подвергались стирке, но их первозданный белоснежный вид навсегда был утрачен. Они теперь всегда оставались серыми – от светло‑серого до тёмно‑серого; такие уже пускали на тряпки, если им не помогло кипячение.

Ира старательно следила за регулярностью смены постельного белья у Алексея. Часто брала комплект домой, и сама выстирывала и кипятила, потом меняла ему – тоже собственноручно.

Часто и подолгу, насколько позволяло дежурство, разговаривала с Алексеем. Делилась мыслями, рассказывал смешные и не совсем веселые истории. Кашин с слушал, молодую девушку, с благодарностью и в то же время с болью в сердце.

Кололо, сверлило там, в груди от обиды и злобы на Соню, что просто забыла о нем, как о чём-то совершенно ненужном. «Да, да я алкаш! Грязная, безнадёжная пьянь! Но, хотя бы можно было прейти и поинтересоваться жив ли я! Хотя бы просто узнать. Большого и не надо!»: бессонными ночами Алексей спрашивал себя. И молчал в ответ.

Соня не навещала ни во сне, ни наяву

Больно было от злобы на себя, что скатился в такую постыдную канаву под названием беспробудное пьянство. Бранил себя, понимая – жизнь не черновик и переписать не получится.

От этого и слушал благодарно милую девушку, с искренне добрыми светлыми глазами, совершенно не понимая, чем он может ей отплатить за добро. Душевное добро и тепло.

Алексей никак не мог понять, что молодая красивая девушка нашла в нём, зачем ей инвалид, прикованный к койке и не имеющий возможности говорить. Да, Широковский даёт надежду и хорошие перспективы, но всё это – не месяц и даже не год. В самом лучшем случае – три‑четыре года при крайне удачном стечении обстоятельств и сохранении дальнейшей положительной динамики.

А Ира приходила и приходила, разговаривала, улыбалась, ухаживала. Называя буквы поочерёдно, она сумела узнать настоящее имя Кашина – он подавал сигнал морганием на правильной букве.

Бессчётное количество раз, закрыв глаза до боли, Алексей пытался вернуться в тот коридор. Даже проваливаясь в глубокий медикаментозный сон, он ни разу не оказался около той двери.

Кашин не хотел верить – а точнее, отказывался понимать, – что на самом деле он так и остался ей не нужен из‑за своей пагубной привычки. Сделав выбор, Алексей пришёл выбранной дорогой к логическому концу.

Нескончаемо долгими часами Алексей сверлил глазами облезлый, загаженный мириадами мух потолок, отгоняя чудовищное, страшное осознание собственной вины.

* * *

В ординаторской стоял Широковский и наблюдал в окно за расходившимся дождём.

– Доброе утро, Игорь Игоревич, – Терентьев пришёл заступать на дежурство. Высокий, худощавый, с острыми чертами лица, он снял мокрое пальто, повесил его на вешалку, надел чистый халат. Завёл наручные часы и приступил к изучению историй болезни.

– Здравствуйте, Андрей Иванович. Погода не задалась.

– Ничего особенного. Дождь, как следствие – грязь и сырость, – не поднимая глаз, ответил Терентьев. – Новых поступивших нет. Уже хорошо.

Широковский молчал.

– Что с коматозным из двадцать четвёртой? Один он у нас из «недвижимости» остался.

– Динамика положительная, анализы удовлетворительные. Думаю, перспективы есть хорошие…

– Да‑да. Везучий. Игорь Игоревич, вы же видели его анализы. Какие там перспективы, к чёртовой матери? Он – обычный, вы уж меня извините, алкаш. Ему бы свезло сильнее, если бы сразу насмерть тогда раздавили, к слову, такие же пьяницы, как и он сам. Кому он теперь нужен? Раньше хотя бы сам себя обслуживал, а сейчас?

– Андрей Иванович, наша работа не предполагает обсуждение пациентов.

– Я, Игорь Игоревич, и вы меня знаете, говорю, как есть. Да, он пациент, и я буду его лечить – это даже и не подвергается сомнению. Но своё мнение, пусть сугубо субъективное, но как тот же самый врач, имею право высказать. Тоже, кстати, врачу. И рука моя не дрогнула бы ему на лбу крест нарисовать зелёнкой. Уверен, вы понимаете, о чём я.

Широковский кивнул головой:

– Андрей Иванович, прекрасно вас понимаю. Но рисовать кресты в полевом госпитале во время войны – это совсем другое. Там ведь «или – или». Третьего не дано.

– А здесь разве по‑другому? Посмотрите кругом, что происходит? Война, ей‑богу, как есть. Только ещё хуже – гражданская. Круговерть бандитизма, разбоя и вседозволенности.

Добавлю толику прагматизма: тем же утром привезли ещё милиционера с огнестрельным ранением. Оказывая неотложную помощь этому пьянице, я не успел спасти молодого парня. Хотя мог! Вы скажете: они оба пациенты, и нет меж ними разницы, – и будете тысячу раз правы. Но, положа руку на сердце, скажу: лучше бы выжил тот парнишка.

– Насчёт времени вы верно говорите, оно жуткое, дикое. Но, Андрей Иванович, если мы начнём выбирать, кого лечить, а кого нет, – это начало конца нашей профессии. Завтра кто‑то другой решит, что не стоит лечить меня или вас. Мы должны оставаться беспристрастными.

* * *

Плотным покрывалом опустилась ночь. Длинные коридоры больницы тоскливо освещали люминесцентные лампы. В их монотонном гудении тонули остальные редкие звуки: скрип дверей, тихие разговоры в палатах, стоны.

Терентьев заполнял истории болезней после очередного обхода. В жёлтом свете настольной лампы твёрдым, уверенным почерком он подтверждал эпикриз Широковского в отношении пациента Кашина из палаты двадцать четыре: положительная динамика, хорошие шансы на выздоровление и оптимистичные прогнозы на долгосрочное восстановление.

Дождь за оком и вправду разошелся…