Сатир и я
Поднялся гомон, невеста начала рыдать, жених сидел в недоумении. В волнении народа явственно читалась жажда скорейшего объяснения столь громкого и пока неуместного заявления.
– Что вы его слушаете? Перегрелся на солнце! Ух, Колясик! Иди отсюда по добру по здорову, не порть праздник! – крикнув, Трифонов нахмурился и сверкнул глазами.
Жена агронома Брюшкина ковыряла вилкой квашеную капусту у себя в тарелке.
Дядя Толя глазами внимательно изучал на предмет родства дочь.
Вспыхнула спичкой Трифонова Мария Григорьевна:
– Ах ты, потаскуха агрономская! – и со всего размаха кулаком ударила в лицо мужа, но при этом глядя в глаза сопернице. Председатель упал на пол. Соперница ни повела и глазом.
Подозревая, что атмосфера накаляется, пастух вновь заговорил:
– Тётка Зина с Семёном Семёновичем якшалась, когда дядя Толя ездил в командировку по севообороту, вот Наташка-то и народилась. Сестра она евоная! Юрки, значится!
Зинаида Брюшкина выпила ещё один стакан наливки до краёв и встала:
– Правда Коляськина! – все ахнули, – Что вы ахаете? Был грешок. Да ты, Наташка, не реви! Иди смело за Юрку – не брат он тебе, как Трифонов тебе не отец!
Агроном выдохнул, найдя всё-таки на лице дочери в том же месте, что и у него самого, родимое пятно.
– Правильно, правильно! – подхватил Коля, – И Юрке не отец, и Маринке не отец!
Трифонов вскочил, как ошпаренный:
– Да кому я тогда хоть отец?!
Мария Григорьевна упала в обморок, дети бросились к ней, Семён Семёнович стоял в растерянности и с мольбой в глазах осматривал гостей.
Большинство присутствующих дам молча опускали глаза.
Кроликов подбежал к пастуху, схватил его за шиворот:
– Ты что же такое вытворяешь, подлец! С лошади бры
– Ты что же такое вытворяешь, подлец! С лошади брыкнулся?!
– Что ты, что ты, Евдоким Васильевич, лошадей боюсь с детства. Юрка, – крикнул он тому, кого считали сыном председателя до сегодняшнего дня, – идите отца обнимайте с сестрой!
Задрожали колени теперь у Кроликова, он искал поддержки в лице Марии, но та, не приходя в сознание, лишь глубоко вздохнула и прикусила губу, наверное, в спазме.
– Машка! – заорал Трифонов.
– Да что Машка, – вновь со своего места поднялась Зинаида Брюшкина, – Сам-то, кобелина плешивый, по всем бабам прошёлся в деревне.
Бабы в ответ на такое заявление осыпали Зину проклятиями, обиженными бранными словами и угрозами!
Мужчины наливали, пили и закусывали, в ожидании развязки.
Слово взял рассудительный агроном Анатолий Иванович Брюшкин:
– Так, давайте разложим всё по полочкам. Во-первых: Зина, Наталия – мне родная дочь? Или как?
– Да, Толя, Наташа – твоя. Прости меня, пожалуйста, Толенька…
– Зинуль, дома. Успокойся, – Анатолий взглядом показал ей, что всё хорошо, и продолжил: – Итак, дальше. Юрка, чей сын?
Из-под стола медленно поднялась Мария Григорьевна Трифонова, отряхнулась, поправила платье:
– Сенечка… Юра тебе не сын, – но слёз или триады раскаяния после этой фразы не последовало, – Кроликов Евдоким ему папка.
– Да что вы, что вы, Марь Григорьевна! Не губи! Семён Семёныч, было-то один раз. Правда, правда! – Кроликов давно уже отпустил пастуха, который выглядывал у него из-за спины.
– Кристальная правда! – Колясик покивал головой в такт своих слов.
– Ну, Евдоким! – Трифонов с рёвом медведя-шатуна бросился на заведующего, – убью, гнида!
Семён Семёнович бил Евдокима Васильевича сильно и жестоко, никто его не оттаскивал и не пытался остановить драку – свадьба же!
– Сеня, Марина тоже от него, – подлила масла в огонь жена председателя.
Заведующий, минут через пять избиения, выскользнул-таки из цепких лап Семёна и куницей шмыгнул на улицу.
Гости ликовали. Свадьба выходит шикарная – со скандалом и рукоприкладством.
Наталия в слезах обратилась к Анатолию:
– Папа! Так мы женимся или нет?
Агроном подошёл, обнял дочь:
– Ну, конечно.
– А Юра?
– Что Юра?
– Он мне не брат? Я уже ничего не понимаю.
– Нет, мама же сказала. Женитесь спокойно.
Юрий забрал переволновавшуюся невесту, Брюшкин вернулся на своё место – рядом с Зинаидой, Трифонов сел к Марии Григорьевне.
Пастуха тоже усадили за стол, чего уж там.
Марину уговорил остаться брат, хоть она и просидела весь оставшийся день с заплаканными глазами молча.
Скандал закончился, подобно майской грозе. Резко, собственно, как и начался. Так же, как и после ливня, осталось много грязи, которую, не сговариваясь, решили разгребать после праздника. А пока нужно было всем снять напряжение, напившись до беспамятства.
Гуляли долго и шумно. Разошлись далеко за полночь.
Через день в районный отдел ЗАГС поступила дюжина заявлений на развод, и все из одного села.
После свадьбы многие любопытные расспрашивали Кольку Булыжникова, откуда он узнал такое, на что он искренне отвечал:
– Так бабы на утренней дойке судачили, пока я коров из фермы выгонял… А я с детства не люблю ложь и обман!
К слову, хоть скандал и вышел знатный с той свадьбой, но никто так и не развелся, а все заявления забрали в течение недели.
Октябрь 2025 г.
Константа Бражникова
В четверг, сидя в столовой с грязными кафельными стенами, Степан Никанорович вдруг, неожиданно для самого себя, понял: количество дураков в любом коллективе всегда составляет постоянный процент от общего числа, всегда! От этой неожиданной мысли он поставил на стол недопитый, очень сильно разбавленный компот из сухофруктов и откинулся на спинку стула – тот скрипнул, но выдержал.
Затем, в поисках подтверждения своей новой теории, Степан Никанорович внимательно осмотрел всех посетителей колхозной столовой.
– А и то верно! – протянул он еле слышно.
Бражников достал из кармана бумажку, развернул её, пробежался по ней глазами в поисках свободного места. Не отрывая глаз от своих записей, протёр рукавом стол, отодвинув пустую тарелку и стакан с разбавленным компотом на край. Положил листок, разгладил его и, убедившись, что оставшегося обеденного перерыва ему хватит, достал из нагрудного кармана карандаш, ещё раз осмотрел всех, кто был в столовой, и начал производить расчёты.
В силу своей профессии счетовода Степан Никанорович очень любил считать. Посчитав общее количество людей, он записал получившееся число и обвёл его. Немного подумав, приплюсовал ещё семерых, сумму снова обвёл, потом зачеркнул, написал другую, вновь обвёл и подчеркнул. Зачёркнутое число на всякий случай ещё и замазал.
Получившееся количество людей разделил по профессиям и записал в разные столбцы. Прогрыз карандаш, высчитывая замысловатые неизвестные в своих уравнениях. Прищурил левый глаз, посмотрел на потолок – там по лепнине ползали жирные комнатные мухи. От волнения у Бражникова пересохло во рту, он жадно допил несчастный компот и, постучав рукой по стакану, съел кусочки того, что когда-то было яблоком.
Обед неумолимо приближался к концу, Степан Никанорович в очередной раз посмотрел на часы:
– Ничего, ничего! Успеваю! Тем более завтра пятница, квартальный отчёт я ещё в понедельник сделал, а сверка и до вторника подождёт.
– Приятного аппетита, Никонорыч! – Захар похлопал Бражникова по плечу, тот от неожиданности подпрыгнул на стуле и обернулся:
– Спасибо, Захар Олегович! Фух! Напугал меня.
– Вот ты, человек! В обед и то со своими циферками маешься!
– А что делать? Работа такая…
– Завтра, Никонорыч, сметы на запчасти нужно подбить, я зайду?
– Да, да, конечно.
– В контору-то идёшь? Провожу, я как раз к Филипову иду.
– Попозже.
– Ну, бывай!
Жилкин снова хлопнул Степана Никаноровича по плечу и ушёл.
Люди постепенно расходились по рабочим местам, столовая постепенно пустела. Бражников вернулся к своим записям. Проводя по числам пальцем в чистом уголке тетрадного листа, что-то складывал, перемножал, вычитал. Записывал новые цифры и обводил их.
– Всё, аль не? – словно из-под земли перед его столом появилась уборщица Любка. Невысокая девушка двадцати двух лет, с огненно-рыжими волосами и с неимоверным числом веснушек на лице. – Дядя Степан, ты уходишь или нет? Мне убираться надо!
– Люба, я ещё посижу немного, досчитать надо.
– Как хочешь. Только дай посуду заберу.
Бойкая девушка ловко собрала посуду и оставила его в одиночестве. Степан Никанорович проводил её взглядом и исправил цифру в одном из столбцов.
Через окна было видно, как мужики не спеша выдвинулись к механизаторской мастерской и в тракторную бригаду – дорога шла в аккурат по прямой от столовой и хорошо просматривалась. Небольшая группа направилась к зданию правления и скрылась из виду за поворотом, кто-то что-то шумно обсуждал, оставаясь в курилке.
Любка собирала стулья и, перевернув их, ставила на столы, готовясь подметать пол. Из окна для приёма грязной посуды послышался грохот падающей посуды, а после – громкая матерная ругань в попытках решить насущные вопросы: «Что делать и кто виноват?». Рыжая девушка не обратила на это никакого внимания и продолжала заниматься собственными делами – уборкой помещения приёма пищи.
– Так и есть! И правильно я думал! Теперь-то всё ясно, как белый день! Всё понятно! – взволнованно воскликнул Бражников, хлопнув от радости по столу. – Целых девяносто процентов! Девяносто! Это непозволительно много, и эта цифра постоянна, ай-яй-яй. Как же так?
Он рассматривал бумажку со своими подсчётами и качал головой.
Тут в дверях появилась голова Жилкина:
– Никонорыч! Тебя Филипов спрашивает, куда ты делся после обеда? Ты же за Антонину остался, за бухгалтершу. Пошли быстрее. Сейчас орать будет!
Захар подмигнул девушке с веснушками и исчез.
Степан Никанорович вскочил словно ошпаренный, выбежал на улицу, по пути опрокинул ведро с водой, упал, поскользнувшись на мокром полу, выругался и, прихрамывая, засеменил в контору, повторяя вслух: «Девяносто, точно девяносто!»
Любка собрала с пола разлитую воду и, подойдя к столу, увидела на нём забытую Бражниковым бумажку.
Она подняла листок и прочитала:
По столбцам расписано место работы, общее количество людей и, на честный непредвзятый взгляд Степана Никаноровича, количество дураков в этом месте. А в самом низу, под всеми расчётами, стояла жирно обведённая цифра девяносто и восклицательный знак. Округлённо: девяносто процентов дураков. Девять из десяти – дураки!
Один дурак уходит, но на его место всегда, всегда приходит другой, и в процентном соотношении общее число дураков не меняется! Меня окружают одни дураки! Ужас…
Девушка скомкала бумажку и выбросила её в мусорное ведро.
Сентябрь 2025 г.
Последний рывок
Неотвратимо быстро приближалась пенсия к Пантелею Прокофьевичу Боровинскому. Как мог, своими силами отодвигал её. Лебезил перед руководством и подхалимничал на широкую ногу, не стесняясь никого. А чего же стесняться, ежели пенсия близко, а свой дом – далеко?
Весной справил юбилей начала строительства дома мечты. Мечты жены. Вероника Павловна очень хотела свой дом, красивый, большой, с лоджией и, настойчивое её требование, петушком-флюгером на коньке.
На предприятии случилась кадровая перестановка, и подпрыгнул Боровинский повыше – там и оклад побольше, и подчинённые порукастее да посговорчивее. Земляк Линев чего один только стоит: пьянь не просветная, и в виду такого обстоятельства постоянно обязанный перед начальником. Тот его и прикроет, и отгул даст, и с работы пораньше отпустит. Пусть в восьми из десяти случаев в своих интересах, но факт есть факт – отпускал!
Пахло пенсией, прям воняло! Дом стоял недоделанный, в то время как Вероника Павловна уже четвёртый раз выбирала обои в зал да красивую разделочную доску прикупила, деревянную с рисунком.
Боровинский, чуя близкую беду, оттого и метался, будто раненый зверь. Очень хочется успеть: на скромную пенсию дом не достроишь, хоромы не доделаешь. Настроение ещё постоянно портили молодые, дерзкие: на работе без году неделя, а уже квартира, у кого дача, у кого родители с домом.
Не выносила ранимая душа начальника такой несправедливости! Он двадцать лет пашет и заработал едва фундамент, а эти вон раз – и в «дамках». Остальное, что выше фундамента, воздвигнуто на чистом поте и крови Пантелея Прокофьевича. Где хитростью, где смекалкой, напором, иногда гневом заставлял вращаться шестерёнки строительства.
При закладке фундамента, на этапе выкорчёвывания красного яблоневого сада, Боровинский порхал жаворонком по участку. Столько планов, столько мыслей…
Абсолютно обоснованно, соизмеримо своему техническому складу ума, Пантелей Прокофьевич был достоин повышения, это увидели и оценили.
Нет худа без добра, негоже пускать лису в курятник, но, к сожалению, никто не предвидел такого разворота в личном отношении к работе у Боровинского. Стрельнуло в голове после назначения. Перераспределив свои внутренние силы, Пантелей Прокофьевич, также получив импульс от жены вместе со старым домом, оставшимся после её матери, он остервенело приступил к постройке своего двухэтажного гнезда.
«Как успеть? Как успеть! Распыляюсь на ненужности! Вероникушка, душа моя… стерва неугомонная!» – бранился внутри себя любящий муж и упорный строитель.
На пути к собственному очагу в семье Боровинских возникали непредвиденные препятствия в виде рождения вначале одной дочери, потом через четыре года второй. Смена руководства на предприятии чинила судьбе трудности, отодвигая дивный миг новоселья.
Терзался глава семьи, и это хорошо ощущали подчинённые Боровинского. Разносил всех подряд в пух и прах, по поводу и без, невзирая на былые, действительно значимые заслуги некоторых работников, не то, чтобы перед ним, так перед всем предприятием!
Тщетны попытки урезонить разъярённого Пантелея Прокофьевича. Да и как тут успокоишься, когда отложенные деньги на «постелить полы» конвертировали в школьные принадлежности, вновь отодвинув таким образом финал стройки. Казалось бы, ещё немного, последний рывок – и всё! Но…
Постоянно приходилось делать нелёгкий выбор: или вещи для детей, либо новые вазоны для будущего дома. Постоянно.
Изнашивался Пантелей, стаптывался, как свадебные туфли от повседневной безалаберной носки. Иногда нервоз сменялся безысходностью и безразличием, иногда появлялось хорошее настроение, но редко. Больше злоба и раздражительность.
Стоит дом без окон и дверей, но крытый новым шифером, а на коньке – петушок-флюгер указывает на смену направления ветра. Старшая дочь собирается замуж, младшая – в институт, достаёт Вероника Павловна деньги, отложенные на окна…
Пантелей Прокофьевич рвёт и мечет на работе: Линев сломал рулетку и стоит, наглец, даже не оправдывается, потерялись важные документы, правда, потом нашлись в кабинете, линия дала брак, так ещё и за белым платьем нужно ехать.
Болеть, как и в молодости, так и в старости, Боровинскому некогда. Дом, всё в дом.
Пенсия приближается, всё чаще просыпается Пантелей Прокофьевич по ночам с тяжёлыми думами, как уже наконец-то завершить этот долгострой и пожить в собственном доме? А годы летят…
– Успею ли? – спрашивает он сам себя и не получив ответа так и засыпает, подолгу ворочаясь…
октябрь 2025 года
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: