– Коньячку! Пожалуй, – согласился высокий гость.
И тут же, по кивку замполита, капитан—помначштаба подлетел к маршалу с бутылкой высококачественного отечественного напитка.
Гость опять одним залпом опустошил свой сосуд, снова крякнул и медленным шагом продолжил путь к какой-то известной только ему точке. Уничтожавшие полковые запасы деликатесов командиры замедлили темпы поглощения пищи, каждый старался понять какой теперь порядок действий – продолжать ли наворачивать дефицитные продукты или пора оставить стол и потихоньку следовать за удалявшимся маршалом? Пока все думали, капитан с коньяком, которому для пущего сходства с официантом из приличного ресторана не хватало только гладкого белого полотенца, перекинутого через руку, проницательный замполит и услужливый помощник главкома вереницей двинулись за маршалом, сохраняя при этом почтительную дистанцию, дабы не мешать полководцу оставаться наедине с родной природой.
– Боже, как пахнет се-ее-еном! – повторил с ударением на последнем слове главком, вдыхая в себя ни с чем не сравнимый запах русского поля.
Капитан с коньяком чётко расслышал только последнее слово и замер от неожиданности, на его лице читалось определённое разочарование.
– Ты что? Чего стоишь? – пытался понять догнавший его замполит.
– Вроде как сена хочет, – отказываясь признать поражение идеи с коньяком, невнятно проговорил капитан.
– Чего? Сена? – замполит пытался прислушаться к словам маршала, резко замедлившего движение.
А тот остановился и, глубоко вдыхая воздух, закрыл глаза и вспомнил себя, молодого красноармейца, растянувшегося на сеновале вместе с десятком боевых товарищей. Они тогда уморились после длительного перехода и, вкусив импровизированный обед с чаркой забористого деревенского самогона и горячей, ещё дымившейся в чугунке, картошкой, с наслажденьем растянулись на мягкой подстилке – несказанное блаженство для усталых солдат. Бойцов быстро разморило и вскоре они дружно провалились в царство Морфея. А впереди их ожидала жестокая рубка с белоказаками Мамонтова, из которой живыми и невредимыми вышли лишь немногие. В деревенском детстве своём будущему главкому частенько приходилось спать на сене, но этот, последний, раз на всю жизнь отпечатался в его памяти.
– Эх, сейчас бы вздремнуть на сене!
– Опять что-то про сено, – услышал капитан.
– Надо сена принести что ли? – размышлял вслух замполит.
– Да что там думать, – помощник побежал назад к столу, – сена, маршал хочет сена!
– Сена, – недоумённо пробормотал комдив, – зачем?
– Не знаю, хочет сена! – раздражённо повторил помощник, – маршал хочет сена, чего тут непонятного!
Тон его был совершенно неприемлем по отношению к старшему на два звания комдиву, но особам, приближённым к высокому начальству, прощалось и не такое.
– Давай, Пётр Иванович, – вступил в разговор комполка, – организуй маршалу копёнку!
Начальник штаба не заставил себя просить дважды, и минут через пять человек шесть солдат уже несли шесть охапок душистого сена, а начштаба и подбежавший к нему замполит руководили операцией.
– Аккуратней ребятки, не рассыпать! – командовал замполит.
Процессия подошла к главкому, тот недоумённо уставился на солдат со странной ношей.
– Это что? – наконец произнёс он, обращаясь к замполиту.
– Сено, товарищ маршал! – ответил подполковник, – Вы просили с-сена, – губы его начали нервно подрагивать, он уже осознал всю абсурдность ситуации.
– Я вам что, корова, чтоб сено жрать! – рассердился маршал. – Коньяку налей, – рявкнул главком, повернувшись к капитану.
* * *
Больше в тот день ничего заметного не случилось, только напряжённое молчание висело в воздухе, никто и не пытался рассеять его разговорами или, тем паче, какими-нибудь армейскими байками. Солдаты продолжали грузить полковое имущество. Начштаба, отвернувшись в сторону от маршала, хлебнул коньяк прямо из горлышка и пустил остаток бутылки по кругу, а сам приступил к сбору недоеденного дефицита. Офицеры, забыв о стопках, выпили ещё по глотку, и пошли размещаться в автомобилях.
Маршал тоже не промолвил больше ни слова, кроме самых необходимых: «машину», «в гостиницу»; и уехал. Из Москвы вскоре сообщили, что проверка прошла нормально, все участвовавшие в ней части получили хорошие оценки. Но пока наш герой оставался главкомом, никто из присутствовавших на полигоне офицеров ни на йоту не продвинулся по служебной лестнице и не получил очередное звание.
СТАРШИНА СОСНОВСКИЙ
– Духи! Подъём! – гулко прозвучало в спящей казарме.
Валя Карпов чуть не подпрыгнул на своей верхней койке. Кто-то со всей силы саданул снизу в металлическую пружинную сетку двухъярусной кровати. «Опять Куцый будет измываться, задолбал бандеровец проклятый», – мелькнуло в сознании, с трудом отряхивавшем с себя остатки такого сладкого, такого мирного, доармейского сна.
Снизу долбанули ещё раз:
– Подъём, духи! Кому сказано! – Куценюк явно злился: его команда не была выполнена мгновенно.
По двум соседним койкам тоже молотили. «Значит не один Куцый нас домогается, ещё хуже». Перед тем, как сигануть с верхотуры, Валя поймал невесёлый взгляд сбрасывающего с себя одеяло Яши, тот тоже не ждал ничего хорошего от внезапного пробуждения.
– Сорок пять секунд срока, духи! – это уже гремел, почти заглушая собственную гнусавость, голос маленького, злобного Зоныча с округлыми, глуповато-бараньими глазами. По данному при рождении имени Володя его никто не называл, а все уважительно величали «Зона» или «Зон Зоныч» – он до армии работал при каком-то исправительном учреждении и очень гордился этим фактом своей биографии. Оттуда принёс и повадки бывалого зэка, хотя среди уголовников его, пацана-вольнонаёмного, наверное, даже за шавку не считали.
Новое пополнение караульного взвода в виде трёх солдат свежего, майского, призыва бросилось судорожно натягивать на себя амуницию. Они уже знали, что не успей хоть один одеться вовремя, процедура повторится, и так до бесконечности, пока не устанут их мучители.
– Духи, вы не понимаете, суки, какие мы добрые, – затянул старую песню Зона, – вам дали время проснуться, вы живёте, б…, как на курорте, потягушки делаете в кроватке. Вот Сосна что с нами творил, вам такое присниться не может.
Сосну – сдававшего уже скоро третий месяц дела перед дембелем старшину роты Сосновского – они поминали при каждом удобном случае. Так легче было мучать молодых, ведь иногда возможно просыпались от глубокой летаргии угрызения совести.
– Так, время вышло, проверяем готовность молодых солдат, – Зона, все полномочия которого объяснялись принадлежностью к когорте старослужащих и узкому кругу «авторитетов» среди них, полез проверять обмундирование стоявших по стойке «смирно» Вали и его двух товарищей по несчастью.
– Карпуха, это что такое, почему ремень на яйцах? В «деды» уже записался? Я тебе запишусь, сука! Так, духи, по-новой, сорок пять секунд срока – отбой! – голос Зоны уже не гремел, а привычно противно гнусавил: за проходом в третьем ряду кроватей кто-то матюгнулся на ревнителя строгих уставных порядков на выборочной основе – к своим «старикам» надо было прислушиваться.
И духи уже торопливо скидывали с себя форменные курточки, сапоги, брюки, портянки, которые следовало аккуратно намотать на голенища кирзачей, ровно выстроенных рядом, и складывали одежду на табуретку. Таковы порядки: кровати заправить «кирпичиком», 90 градусов угол между поверхностью и боком, форму сложить как на витрине военторга, обувь выдраить до блеска. Несомненно, всё это должно было повышать боеспособность Вооружённых сил.
– Так, вроде уложились, – это уже начальник караула, младший сержант Куценюк, взял бразды правления в свои руки, – проверим. Эй, Якимчиков, почему сапоги криво стоят? Придётся повторить упражнение! Не доходит через голову – дойдёт через руки и ноги!
– Давай, Витёк, учи их, – напутствовал дружка Зона, – а то я устал чё-та.
Зона прилёг прямо в обмундировании на свою нижнюю койку и оттуда наблюдал за дальнейшим процессом.
А Куцый, глядя на циферблат часов, скомандовал:
– Сорок пять секунд срока, па-адъём!
С трёх верхних ярусов кроватей дружно выпрыгнули трое «сынков», как «ласково» их именовали по внеустановному старослужащие – «деды» для молодых солдат. Почему-то средняя категория, то есть «отцы», в неофициальном армейском табеле о рангах полностью отсутствовала, её заменяли «черпаки». В этой части, отслужив год, «сыны» или «духи» весеннего призыва, минуя промежуточную стадию, зарезервированную немногочисленным «осенникам», становились сразу «дедами», которым в отсутствии офицеров позволялось почти всё, в том числе «воспитание» молодых солдат. Неважно, что «деды» могли быть даже моложе своих подопечных. Важнее было другое – в стройроте на 150 «ломов» и 70 человек трёх караульных смен имелось всего четыре с половиной командира со звёздочками на погонах – трое взводных, замполит и медленно, но верно спивавшийся комроты. Почти у всех офицеров были семьи и другие заботы, поэтому после семи вечера в казарме наступало безраздельное правление сплочённой и многочисленной команды «дедов».
Ещё несколько раз грохнули о пол голыми ногами, приземляясь после прыжка сверху, худющие Карпуха, Яша-Якимчиков и немного более внушительный с виду Бараныч – Баранников. Впопыхах одевались, следя за тем, чтоб ремень был затянут до невозможности, а полы курточки одёрнуты равномерно, также поспешно раздевались до трусов и маек, складывая «как положено» форму, и закидывали свои тела на верхние койки. По-прежнему Куценюк в форменных брюках и неуставных тапочках, но с голым, мускулистым, спортивным торсом стоял с часами в руках. Он, наверное, на гражданке был неплохим, работящим, парнем, а не приблатнённым гопником. Вырос в обычной семье в городке Радехов на западе Украины, но здесь полностью соблюдал правила игры, добавляя к ним втайне от своих однопризывников унаследованную от родителей нелюбовь к «кацапам». Его правильные, даже красивые, черты лица с глубоко посаженными глазами и длинными ресницами, порой принимали такое выражение, что невольно выдавали истинное отношение их обладателя к своим сослуживцам неукраинского происхождения. Однажды на вечерней поверке, сверля взглядом, как буравчиком, стоявшего по стойке «смирно» Карпуху, он сделал почти признание: «Что за армия, твою мать, дай им в руки оружие, они ж нас первыми перестреляют, я бы сам Сосну год назад грохнул!» Поражённый Валя даже слова вымолвить не смог, у него-то и в мыслях ничего подобного не было, хоть и хватало накопленной злости, на Куценюка особенно. К счастью, даже штык-ножей в той части караулу не выдавали, не говоря уже о строителях, составлявших основу отдельного батальона КГБ СССР, занятого на возведении особо важного объекта – нового здания «конторы» в центре Москвы.
Тем временем представление продолжалось. Любопытствующие деды второго караула, проснувшись ради спектакля (приятно лёжа смотреть, как гоняют других) комментировали вслух. Один громко резюмировал: «Не-ее, не то». Другой ему поддакивал: «Да, их ещё дрючить и дрючить, вон Сосна как нас гонял, этим ещё расти и расти!» Из двадцати пяти человек караула двадцать служили на год больше несчастной троицы, и только некоторые из «стариков» не хотели принимать даже пассивное участие в «воспитательном» мероприятии, накрыв голову подушками, они пытались делать вид, что это их не касается, и пробовали спать дальше. Но таких всегда было меньшинство, обычно даже порядочные в душе парни из городов и весей России, Прибалтики и Украины, откуда пришёл весь контингент роты, в лучшем случае, молчаливо потворствовали заводилам подобных «экзерциций».
Наконец, откуда-то из-за прохода раздались возмущённые голоса:
– Эй, караул, достали вы уже!
– Первый час, пять часов до подъёма, нам завтра на стройке вкалывать целый день, а не в будке с калорифером греться. Хорош, дайте поспать!