Инсайдаут

БИБЛИЯ БАБОЧКИ

Космология потустороннего мира

Можно ли увидеть невидимое, услышать неслышимое, понять немыслимое? Кому-то покажется, что уже в самом вопросе содержится отрицательный ответ. На самом деле, человек непрерывно расширяет сферу зрения в область невидимого, сферу слуха в область неслышимого, сферу разума в область немыслимого. Бетховен слышал то, чего не слышал Пифагор, а Шостакович, Шёнберг и Шнитке слышали то, чего никогда не слышал Бетховен. До времен Возрождения человечество не воспринимало объем. Мир древнеегипетских, древнегреческих и древнеримских фресок лишен перспективы. Дюрер и Леонардо нырнули в бесконечный объем, открыли взору объемную перспективу. А область мысли? Тут успехи не столь очевидны. Проблемы, которые решают современная философия и космология, терзали умы и древнеиндийских, и древнегреческих, и древнекитайских философов. Что было, когда ничего не было? Тогда не было ни начала, ни конца, ни прошлого, ни будущего, ни настоящего. Без дуновения, само собой дышало Единое. Так говорят индийские Упанишады. Древние китайцы называли это Единое божественным Дао. Дао – это путь неба, незримая орбита всего сущего.

Орбита – это судьба планеты.

Планета – это душа орбиты.

И то, и другое друг для друга невидимо. Павел Флоренский говорил, что увидеть дерево в пространстве и времени – это значит увидеть весь лес. А чтобы увидеть в пространстве и времени весь лес, у нас не хватит зрения. Тогда на помощь приходит воображение, и мы говорим о дриадах и лесном боге Пане. Это душа и тело вселенского леса, весь лес. Значит там, где обрывается горизонт зрения, распахивается горизонт воображения. На помощь приходит чувство. Мысль и чувство создают образ леса. Образ дает возможность увидеть невидимое, услышать неслышимое, представить немыслимое. «Я есть дверь в бессмертие»[1], – говорит о себе Иисус.

«Радуйся, лестница от земли к небу», – говорится в акафисте Богоматери.

Дверь и лестница, такие простые обиходные предметы, ежедневно осязаемые, таят в себе образы Иисуса и Девы Марии. Дерево во времени – весь лес. Весь лес во времени – все человечество. Все человечество в вечности – Иисус, а Иисус – дверь в бессмертие. Обратите внимание, как распространяясь до бесконечности, человек снова возвращается к исходной точке, к самому себе, к двери. В этом сущность художественного образа. Он делает видимым невидимое и возвращает бесконечность на землю, стягивая ее к человеку. Так Гермес Трисмегист, стремясь к раскрытию мистической тайны бессмертия, обратился к образу бабочки. Человеческое тело – кокон, в котором зреет бабочка – душа. Но как мы представляем эту бабочку? Каковы размеры этой бабочки? Как выглядят ее крылья? Многие бабочки живут один день. А древние индийцы говорят, что день Брамы длится тысячи лет.

Теперь представим, что происходит внутри кокона. Кокон – это черная дыра, а кокон во времени – это целый конгломерат черных дыр, из которых и состояло наше мироздание до того, как оно возникло. Согласно новейшим данным внутри коконов – черных дыр есть некое мнимое пространство-время, вернее, прострвремя, поскольку согласно формулам там время опространствливается, а пространство овременяется. Это трудно вообразить и еще труднее представить. Св. Иоанн Богослов дал свое описание этого небесного города. Там текут реки воды живой. Кто пьет из них, тот не знает жажды вовек. Там растет древо жизни, и тот, кто вкусил от его плодов, не знает голода. Река и древо, о которых говорит Иоанн Богослов, любимый ученик Христа, – это образы вечного пространства-времени. Но нам интересно не пространство-время, обозначенное по отношению к нашей Вселенной как мнимая величина, а наши чувства и мысли в вечности. Теперь становится понятно, что вечность – это мнимое пространство-время, которое воспринимается на уровне обыденного человеческого сознания как смерть.

Смерть есть прекращение, предел пространства и времени земного, но наше зрение, наш слух и мысль наша не могут перескочить нулевой барьер, чтобы погрузиться в вечную мнимость. Однако есть тайновидцы, тайнозрители и поэты, которые увидели вечность. Вечность – не бабочка, не гусеница и не кокон, в который бабочка превращается, умирая, и из которого она вылетает, вновь воскресая. Вечность – это триипостасное, трителесное, но единосущное существо. Бабочка – кокон – гусеница. По отношению ко времени вы можете любую из этих ипостасей обозначить, как вам угодно. Допустим, бабочка – настоящее, кокон – прошлое, гусеница – будущее. Или бабочка – будущее, гусеница – настоящее, кокон – прошлое. Но для человека в этой жизни естественнее видеть кокон как будущее, бабочку как настоящее, гусеницу как прошлое. Поскольку в мнимом опространствленном времени можно перемещаться, как в пространстве, вы можете единым взглядом окинуть прошлобудущенастоящее. Бабочкогусеницекокон. И тогда перед вами возникнет образ всесовершенного человека Адама-Кадмона, каким он был в раю до изгнания. Адам-Кадмон был коконом по отношению к Еве, которая, как бабочка, вышла из его ребра. Возможно, что змий – это земная, ползающая сущность Адама и Евы, то есть гусеница.

«Троица» Рублева словно заключена в некий прозрачно-хрустальный сферический кокон. Здесь каждый из ангелов – Отец-Сын-Дух Святой, но еще и время прошлобудущенастоящее. Триипостасная вечность.

Но и сама бабочка – символ всех трех начал в одном существе. Два крыла – прошлое и будущее – и тельце в середине – настоящее. Когда бабочка летит, она образует вечность, хотя по земному времени живет подчас один день. Для Бога один день как тысяча лет, и тысяча лет как один день.

…Если бы Стивен Хокинг не занимал ту же кафедру Кембриджского университета, что и Ньютон, и если бы даже его не называли новым Эйнштейном, он все равно был бы известен не только в Англии. Прикованный параличом еще в молодые годы к креслу-каталке, он продолжил работу над диссертацией по космологии и сразу получил мировое признание. После тяжелой операции Хокинг потерял голос. Специально сконструированный для него компьютер позволяет общаться с миром через одну клавишу. Стивен тем не менее объездил весь мир, побывал в Советском Союзе и благодаря близкому общению с русским космологом Линде пришел к совершенно сенсационным выводам.

Я присутствовал на одном из последних докладов Линде в 1988 году. Линде, смеясь, рассказал, как его космологическую гипотезу рассматривали в парткоме. Вывод партбоссов был поистине потрясающим: «Ну это уж слишком!». После такого глубокомысленного резюме Линде покинул СССР при первой же возможности.

Суть теории Линде заключается в том, что Вселенная существует, существовала и будет существовать всегда. Вечность Вселенной, по теории Линде, простирается за пределы нашего времени и пространства. Ведь время и пространство нашего мира возникли около двадцати миллиардов световых лет тому назад в результате Большого взрыва, следствием которого стало появление галактик, звезд, планет Солнечной системы и жизни на Земле.

Ну а что там, за порогом времени? Этот вопрос в физике и космологии считался запретным. Все формулы имеют дело со временем и пространством, а если времени нет, то и говорить не о чем. Области запредельного мира, где время и пространство могут быть обозначены только мнимыми числами со знаком минус, стали предметом исследований Стивена Хокинга. Его вывод оказался полностью неожиданным. До возникновения нашего мира и внутри черных дыр существует мнимое время. Мнимое не значит нереальное. Важнейшее свойство мнимого времени в том, что оно ничем не отличается от пространства. Как в пространстве можно путешествовать с севера на юг и с юга на север, так в мнимом времени изначального мира можно путешествовать из прошлого в будущее и из будущего в прошлое. Говоря словами Стивена Хокинга, наша Вселенная оказалась «конечной, но безграничной». Аналогия этому – поверхность земного шара. Она конечна и обозрима, но по ней можно путешествовать безгранично.

Согласно Хокингу, Бог задал нашей Вселенной только начальные параметры. Далее она творится сама. Остается загадкой, для чего Богу понадобилось заложить такие параметры? Чтобы рано или поздно появились мы с вами и стали задавать Богу эти вопросы. Ответы на них дают уже не физики и космологи, а философы и богословы. Так философ и богослов епископ Василий Родзянко пришел к выводу, что мнимое время Стивена Хокинга – это есть не что иное, как описание изначального рая, от которого мы все отпали в момент первого взрыва и в который рано или поздно вернемся.

Хотел того или нет Стивен Хокинг, но труды его самым неожиданным образом сблизили космологию с так называемым апофатическим богословием. Апофатики считают, что изначальная божественная реальность не может быть выражена в образах нашего мира, и потому описание дается с частицей «не». Бог не звезда, не материя, не вечность, не небо и т. д. Мнимое время существует тоже лишь в описаниях со знаком минус. Лишний раз мы убедились, что процесс познания един. И нельзя отделить естественные науки от религии и гуманитарных проблем. Ясно, что есть что-то запредельное. Ныне эта запредельность уловлена в сети космологии Стивена Хокинга.

Философия и богословие Василия Родзянко завершает русскую православную мысль XX века. Долгое время он был единственным источником христианской мысли для миллионов людей, слушающих сквозь глушилки его проповеди на Би-би-си. Сейчас Би-би-си мы слушаем без всяких глушилок, но нет сегодня мыслителя, равного по масштабу и величине Василию Родзянко. Его главный труд, который без преувеличения можно назвать великим, остался у нас почти незамеченным, поскольку современному обществу не до богословия. «Теория распада Вселенной и вера отцов» строится на весьма остроумной гипотезе, связывающей святоотеческие откровения св. Василия Великого с новейшими достижениями современной космологии.

Сегодня ни у кого в серьезной науке не вызывает сомнения, что Вселенная наша возникла в результате Большого взрыва. За считанные секунды из малюсенького сгустка света величиной с кончик булавки появились пространство, время, все химические вещества, из коих мы состоим, звезды, планеты, галактики – словом, весь мир. А что было до того? С физической точки зрения этот вопрос не имеет смысла, поскольку «до того» не было ни пространства, ни времени, ни материи, ни энергии. Физики и космологи называют это состояние еще не возникшего мира сингулярностью (странностью). Действительно странновато. Если ничего не было, то из чего же все возникло? Еще св. Фома Аквинский привел первый довод в доказательство бытия Божия. Из ничего ничего не возникает. Стало быть, есть некое «все», из чего возник наш мир, и это «все» есть сам Бог. Епископ Василий Родзянко считал, что Большой взрыв есть не что иное, как грехопадение. Отпадение мира и человека от Бога, изгнание из Рая. Раем же является та самая первозданная сингулярность, где нет земного времени, пространства, энергии и материи. Так что же там есть? Для описания того, что есть там, за пределами всех времен, Родзянко обращается к трудам крупнейшего античного философа Плотина (не путать с Платоном). Вот что пишет Плотин о первозданном рае в трактате «Мысленная красота»: «Все там есть небо, и земля тоже небо, а также море, животные, растения и люди. Все там прозрачно, и нет ничего темного и непроницаемого, и все ясно и видимо всем и внутри, и со всех сторон. Потому что свет везде встречается со светом. И солнце, которое светит там, включает в себя все звезды, и каждая звезда есть солнце и все звезды». И все это в сгусточке света величиной с булавочную головку? Но не будем забывать, что таким сгусточком видится нам Рай из нашего земного отпадшего от Бога мира, где есть пространство и время. А там, в Раю, нет ни нашего времени, ни нашего пространства. Там вечность, которая нам представляется ничем.

Но если отпадение и грехопадение являются одновременно сотворением нашего мира, то какова роль человека в этой беспредельной громадной Вселенной? Без человека даже эта отпавшая Вселенная не могла бы существовать, потому что от Бога она отпала и, таким образом, исчезла бы полностью, выпала из поля зрения. Она существует и не гибнет полностью потому, что человек ее видит. И чем совершеннее будет духовное зрение, тем дальше будет сей мир от гибели и ближе к Богу, поскольку даже в грехопадении человек останется существом, сотворенным по образу и подобию Божию.

Православная литургия есть не что иное, как постоянное восстановление в нашем мире первозданного рая, который существует «прежде всех век», за пределами всех времен.

Сегодня совершенно очевидно, что кризис современной физики и космологии, уткнувшихся в сингулярность черной дыры, давно разрешен в трудах Флоренского и преодолен в книге Родзянко. Физика и космология достигли величайших успехов, отвечая на вопрос, «как» устроен мир, но только философия, богословие и литература могут ответить «зачем». Ответ Василия Родзянко кажется мне не только убедительным, но и верным. Человек во Вселенной для того, чтобы она не погибла. А Вселенная для того, чтобы был человек.

БИБЛИЯ БАБОЧКИ

ОРФЕМА

ГАМЛЕТ В ИЖОРСКОМ МОНАСТЫРЕ

ПТИЦА СИ-РЕ-Н

КОНФИРМАЦИЯ БЕАТРИЧЕ

ОДИНАДЦАТАЯ ЗАПОВЕДЬ

Инопланетяне XX века

…Пруст так и остался величайшей загадкой XX века. К нему пытались подобраться и с отмычками Фрейда, и с многотонными томами всевозможных философов – от Бергсона и Хайдеггера до Дери и Мамардашвили. Все безуспешно. Еще труднее понять магнетизм этой прозы, которая повествует, не повествуя, рассказывает, не рассказывая, все описывает, ничего не описывая, и размышляет, не размышляя.

Никто не знает, почему поколение за поколением открывают для себя прозу Пруста и не могут от нее оторваться. Пруст обивал стены своей комнаты пробкой, чтобы ему не мешали посторонние звуки. В комнате всегда царил полумрак. Писателю было либо холодно так, что зуб на зуб не попадал, либо его мучил нестерпимый жар, исходящий от горящего камина. В этой двойственности вся его жизнь. Он любит, не любя, страдает, не страдая, размышляет, как бы не думая. От его прозы исходит оглушительная, одуряющая тишина. Только литературоведы способны уловить островки сюжетов в синтаксических водоворотах Пруста. Его читаешь, тотчас же забывая прочитанное, но затем, в следующих томах, вдруг тот же водоворот вынесет вас к началу. И тогда чтение Пруста – уже не забвение, а воспоминание.

Где-то в отражениях салонных зеркал затерялось имя Альбертина. Не человек, не образ, а именно имя, которое обрастает какими-то подробностями для того, чтобы в какой-то момент снова рассыпаться на тысячи зеркальных осколков.

Пруст – импрессионист, и этим много сказано. Импрессионистов интересовали только дополнительные цвета. Не синий и красный, а то, что возникает от соприкосновения синего с красным. То же самое можно сказать о чувствах. У Пруста их нет, как нет в привычном смысле этого слова цвета на полотнах Моне. Два чувства соприкасаются, и что-то третье на миг возникает, чтобы тотчас же исчезнуть, как мираж.

Чтобы заполнить плотью биографию Пруста, Андре Моруа вспоминает и дело Дрейфуса, и влюбленность Пруста в одного маркиза, коему он придал черты Альбертины (или, наоборот, черты Альбертины придал маркизу). Говорится и о болезни писателя сенной лихорадкой, астме, аллергии на запахи. Но странно, что все эти детали кажутся лишь продолжением прозы Пруста. Даже не продолжением, а пересказом ее.

Возможно, что в мире существуют подвижники, которые прочли многотомную эпопею Пруста от корки до корки. Мне это никогда не удавалось. Впрочем, переплыл же однажды Ален Бомбар океан в резиновой лодке. Правда, при второй попытке погиб. Лодка осталась, а Бомбар исчез. Подобным же образом исчезает читатель, растворяясь в океане Пруста.

Однажды я читал лекции Мамардашвили о Прусте. Они мне показались длиннее прустовской эпопеи. Пруст провоцирует на вечность и бесконечность.

Он был настолько чувствителен, что уже ничего не чувствовал и передал нам это полуобморочное ощущение жизни, когда все проваливается в бездонную тишину или растворяется в потоке воспоминаний о том, что было и не было. У Пруста мечта неотличима от воспоминания. Невозможно понять, было, есть или будет, или никогда не было и не будет то, о чем он рассказывает, вернее, грезит.

Считается, что Пруста очень трудно перевести. Я читал его в двух совершенно непохожих переводах, и это все равно был Пруст. Кто-то ищет тайну Пруста в его библейских корнях, мама Пруста была еврейкой, а ее он любил больше всех на свете. Ее и бабушку. Однако, Библия кратка. Там в каждой фразе тысячелетия. Для Пруста же один миг как тысяча лет. Он не верил в загробную жизнь, говоря, что вместе с мозгом умирает душа. Не от этого ли страстная жажда растянуть до бесконечности каждый миг такой мимолетной и хрупкой жизни.

Пруст всю жизнь умирал, потому в его прозе такое острое ощущение мига жизни. Не каждого мига, а одного-единственного, котого он растянул на тысячи страниц своей нежной прозы.

У Пруста нет биографии, жизнь слишком груба для него. Он в ней никогда не жил. Зато живет в своей прозе.

…Сегодня становится совершенно ясно, что многие поэты XX века на самом деле жили в XXI столетии. Не случайно Велимир Хлебников называл себя будетлянином. Он действительно оказался поэтом другого века. Маяковский слишком оптимистично назвал его поэтом для поэтов, ибо таковыми были разве что сам Владимир Владимирович да пара его собратьев по футуризму. В XX веке поэты обошлись без Хлебникова. А вот поэзия без него не обойдется. «Я любоч, любимый любаной», – шептал поэт. Никакого отклика. Любви к Хлебникову не было, и быть не могло. Нет ее и сейчас. Потому что его поэзия нарушает интеллектуальное благодушие, здесь мы сталкиваемся с высшим разумом космического пришельца, хотя хорошо известно, что родился поэт в волжской пойме под Астраханью в селении Ставка, а умер в селе Санталово.