Вы навсегда останетесь в моем сердце

– Возникнув в Древней Греции, она стала одним из ключевых явлений в истории политической мысли и практики. Сейчас я перечислю основные особенности афинской демократии.

Я подошел к электронной доске, взял ручку и начал писать, одновременно комментируя свои записи.

– Первое: прямая демократия. Это ее главная отличительная черта. Второе: народное собрание (Экклесия) – высший орган власти. Третье: Совет пятисот (Буле) – выполнял функции правительства. Четвертое: народные суды (Гелиэя), состоявшие из большого числа граждан, обычно сотен или тысяч.

Я закончил писать, положил ручку и, повернувшись к учителю, увидел, как он внимательно изучает мои записи. Я знал, что ошибок быть не должно, но Жак Жюли снова мог найти к чему придраться. Времени у меня больше не оставалось, поэтому я решил попрощаться и выбежал из комнаты, услышав, как учитель сердито зовет меня по имени.

Я мчался по коридору, надеясь застать Отеса до того, как он покинет кабинет моего отца. Остановившись у массивных дверей, я прислонился к ним и прислушался. Я надеялся уловить хоть что-то, что успокоило бы мое любопытство, но тщетно. Собравшись с духом, я осторожно приоткрыл дверь, предварительно перекрестившись. Перед лицом возможной кары от отца, я полагался лишь на высшие силы. Дверь бесшумно поддалась, и я услышал голоса отца и Отеса.

Я заглянул в щель, стараясь остаться незамеченным, и увидел Отеса, сидящего за столом моего отца. Он сосредоточенно работал за компьютером, а на столе стояли пустые чашки из-под кофе.

Отец стоял позади него и разглядывал фотографии на детективной доске.

– Отес, – тихим, ровным голосом позвал его отец.

Отес, не отрываясь от экрана: «Командант. Анализ завершён. Идентификация подтверждена. "Камиль Лафайет"– это наш человек. Все указывает на него».

Одиль подходит ближе, смотрит на монитор, где отображается детализированная схема внутренней сети партии, передача данных: «Каковы масштабы?»

– Колоссальные, Командант. Не только внутренняя стратегия партии, но и чувствительные доклады по обороне, энергетическим переговорам, даже проекты некоторых директив ЕС, которые проходили через их каналы. Закодировано, но мы взломали. Точки выхода указывают на сеть, которая нам уже известна – серверы-реле в Восточной Европе, затем вглубь…

Голос Одиля не меняется, но глаза становятся жестче: «Классика. Как давно это длится?»

Я сразу понял, о чем идет речь. «Значит, в штабе нашли шпиона», – подумал я и продолжил слушать разговор.

– Судя по логам доступа и архивным копиям, не менее восьми месяцев. Вероятность случайного заражения или внешнего взлома исключена. Это целенаправленная, систематическая работа изнутри. Он сам открывал эти файлы.

– Мотивации? Деньги? Идеология? Шантаж?

– Пока только догадки. Банковские счета чистые, по крайней мере открытые. Но его образ жизни… скромный, но с некоторыми необъяснимыми тратами за последние полгода. Не исключаем и шантаж. Или идейные убеждения. В любом случае, он не любитель-одиночка. Методы шифрования, каналы связи – это работа профессионалов.

Одиль потирает подбородок. – Значит, он – лишь пешка. Нам нужен ферзь. Или король. Что с контактами? Были ли попытки связаться с ним извне, или он действовал исключительно в одностороннем порядке?

Хоть мой отец и был спокоен, я знал, внутри него бушует буря гнева.

– Почти все контакты были через зашифрованные каналы, которые он использовал для отправки. Но мы нашли один старый, почти незаметный мессенджер, который он активировал около года назад. Он не использовался для передачи данных, но были редкие короткие сессии. Возможно, инструкции. Сейчас пытаемся восстановить.

Одиль кивает. – Хорошо. Что предпринято в отношении субъекта?

– Он под плотным, но крайне дискретным наблюдением. Установлены технические средства. Его телефонные разговоры, онлайн-активность, перемещения – всё фиксируется. Пока он ничего не подозревает. Мы отключили ему удаленный доступ ко всем конфиденциальным системам, не вызвав подозрений.

– Отлично. Мы не хотим, чтобы он испарился или уничтожил улики. Пусть считает, что всё идёт по плану. И те два депутата, которые его обнаружили? Дюбуа и Леруа?

– Получили полный брифинг по безопасности. Они шокированы, но осознают серьезность ситуации. Им приказано сохранять абсолютную конфиденциальность и действовать как обычно. Любое изменение в их поведении может спугнуть остальных в цепочке.

Одиль тяжело вздыхает. – Шпион в сердце законодательной власти. Это больше, чем просто утечка. Это удар по доверию, по фундаменту. Мы должны выяснить всю сеть. Снаружи и изнутри. И это должно оставаться нашей тайной, пока мы не будем готовы действовать.

Отес уверенно произнес: – Мы нацелены, Командант. Не спим, пока не проясним картину полностью.

Одиль, оборачиваясь к двери, сказал: – И позаботьтесь, чтобы завтра никто не смог войти в его кабинет.

Я встретился взглядом с отцом, и меня охватил страх. В панике я бросился на первый этаж, потрясённый тем, что услышал. Я не ожидал такого поворота событий и не мог даже представить, какое наказание меня ждёт.

Спустившись, я услышал громкие крики Жака Жюле. Рядом с ним стояли моя мать и её ассистентка.

Учитель громко воскликнул: «Ваш сын ведёт себя крайне недостойно!» В его волнении он взмахнул руками, задев ассистентку моей матери. Она потеряла равновесие и неуклюже уронила коробки с рулонами разноцветной ткани.

– Ваш сын! – Вновь крикнул Жак Жюле, но мама лишь отмахнулась и помогла встать девушке, попутно собрав ткань.

– Прошу меня простить, но я очень занята. – Обратилась Тия к учителю. – Марина, будь добра, занеси коробки в мастерскую на третий этаж.

– Но мадам, Филипп…

– Да-да, поговорим попозже, если вы не против. Ей кто-то позвонил, и она направилась в мастерскую.

«И на что ты надеялся, распинаясь перед моей матерью? У нее на этой неделе показ мод новой коллекции».

– Вообще-то я против… – Тихо произнес учитель, хмуря лоб. Он был унижен и стушевался от гнева и неловкости, оставшись один посреди комнаты.

– Жак Жюле, добрый день. – Произнес мой отец, положив свою ладонь мне на плечо. По телу прошлась легкая дрожь. Я поднял глаза и посмотрел на Одиля. Мой отец был как всегда спокоен и горделив.

«Я попал». – Пронеслось у меня в голове.

– Господин, Филипп сорвал урок по всемирной истории, – сказал учитель, вытирая пот со лба и избегая взгляда моего отца. Было видно, что эта ситуация его сильно нервирует.

– Ничего я не срывал, – решительно заявил я, но тут же пожалел о своих словах, когда Одиль крепче сжал мое плечо. Мне показалось, что он вот-вот его сломает, намекая, что это наказание за мой поступок.

– Вы неожиданно выскочили из класса, хлопнув дверью, и не дождались окончания урока. Вы также не ответили на мои вопросы, – продолжил учитель.

«Ну подумаешь, может, мне в туалет приспичило, а он тут трагедию развел», – подумал я.

– На какие вопросы не ответил мой сын? – с явным презрением спросил отец.

– Мы обсуждали особенности Афинской демократии и её ограничения. Филипп не смог назвать мне эти ограничения, так как внезапно покинул комнату, сорвав урок, – ответил учитель.

Одиль посмотрел на меня, и в этом взгляде я не увидел ничего хорошего. Только злобу и усталость, словно я виноват в том, что у него на работе полный бардак.

– Филипп, я хочу услышать от тебя ответ.

Я стиснул челюсть и со вздохом начал вспоминать прошлые уроки истории.

– Существует всего шесть ограничений: первое – исключение значительной части населения; второе – ограниченность гражданского корпуса; третье – «тирания большинства» и демагогия; четвёртое – неэффективность и нестабильность; пятое – отсутствие универсальных прав человека; и если я не ошибаюсь, то шестое – связь с рабством и империализмом.

Я был уверен в своей правоте на все сто процентов, поскольку историю изучаю почти с рождения. Мой отец обеспечил это сполна. Если бы я сейчас дал неправильный ответ, наказание, вероятно, было бы удвоено.

Лицо Жака Жюле исказилось от отвращения или разочарования. Это был уже двенадцатый по счёту учитель истории за последние пять лет.

– Просим глубочайшего прощения. Уверяю вас, подобное больше не повторится, – произнёс мой отец, смахнув иссиня-чёрные локоны, которые на мгновение скрыли его тёмно-зелёные глаза.

– Что вы, не нужно. – Смущенно ответил учитель и, попрощавшись, направился вдоль по коридору к выходу из дома.

Отец наконец убрал руку с моего плеча и, тяжело вздохнув, потер вески.

– У меня выдался и так нелёгкий день, а ты, Филипп, своими стараниями сделал его еще хуже.

«Сейчас скажет, сейчас скажет. Мне точно влетит».

– Прости, отец, такого больше не повторится, я оправдаю твои ожидания.

Я застыл в ожидании, не в силах пошевелиться, пока отец не покинул комнату. Как только он направился вверх по лестнице в свой кабинет, я с облегчением выдохнул. Похоже, он меня не заметил, и это не могло не радовать.

– Филипп! – окликнул меня Отес. Я вздрогнул от неожиданности, но, обернувшись, бросился к нему, чтобы обнять. Мне было приятно его видеть, и не только потому, что он был единственным человеком в доме, кто уделял мне внимание. Он всегда оставался весёлым и доброжелательным, несмотря на загруженность работой.

– Пойдем прогуляемся до машины. – Сказал он, и я последовал следом.

Как только мы вышли на террасу, я почувствовал нежное прикосновение теплого ветра. На улице царила прекрасная погода. Мы воспользовались черным входом, чтобы избежать лишних взглядов, так как Отес обычно парковался там. Я присел на крыльцо, когда Отес обратился ко мне:

– Филипп, я хочу задать тебе вопрос. Обещай ответить честно.

Я взглянул на его невозмутимое лицо и, уже догадываясь, о чем пойдет речь, кивнул.

– Это ведь ты заглядывал в кабинет майора? – спросил он прямо.

Я вздохнул и, почесав затылок, скромно ответил:

– Ну, может быть, и я.

– Ох, Филипп, ты знаешь, как твой отец относится к таким вещам. И это не первый раз, когда мне приходится выручать тебя из подобных ситуаций. Право слово, Филипп, такие игры добром не кончатся.

Я понимал, что Отес беспокоится обо мне, ведь он относился ко мне как к младшему брату, но его чрезмерная опека иногда раздражала.

– Я понял. Прости меня, Отес. Это правда был последний раз.

– Филипп, пообещай, что перестанешь так делать.

– Обещаю. – с улыбкой на лице сказал я.

– Я серьезно.

– Так и я тоже, чего ты так переживаешь? – я встал и стал толкать Отеса в сторону ворот, пока мы не оказались за пределами двора.

Он погладил меня по голове и помотал головой, словно был разочарован мной, хотя нет. Он сделал это с таким печальным видом, что мне уже стало его жаль.

– Пока, Отес. – я махнул ему рукой, пока он садился в черный «Бугатти», подаренный моим отцом за отлично выполненную спецоперацию. Вот только какую, он не хочет мне рассказывать.

Через несколько недель моя мама попала в аварию, в результате которой сломала бедренную кость. Я не знал всех деталей, но очень испугался. Я был в школе, когда в середине дня за мной приехал Отес. Это меня удивило, и я не знал, как реагировать, так как раньше такого не случалось. Я подумал, что снова совершил ошибку и меня ждёт очередная порка от отца.

– Что случилось? Куда мы едем? – спросил я Отеса, который внимательно смотрел на дорогу.

Но он не отвечал. Было очевидно, что мы едем в Hôpital Privé de Champs-Élysées, так как Отес свернул в 17-м округе на границе с 8-м, в престижный и тихий район с элегантными жилыми и деловыми зданиями, рядом с великолепным парком Монсо. Это был район, типичный для османского Парижа. Улица де Шазель – короткая и неприметная, застроенная османскими зданиями из тесаного камня с украшенными фасадами, коваными балконами и цинковыми крышами. Архитектура здесь была потрясающей, завораживала своей красотой и спокойствием.

Я сидел в машине, глядя в окно, и не пытался больше отвлечь Отеса от дороги. В груди у меня была невыносимая боль, словно случилось что-то ужасное. Дыхание перехватило, и я не мог понять, что произошло, но интуиция подсказывала мне, что ничего хорошего ожидать не стоит.

Как только мы вышли из машины, я перестал обращать внимание на архитектурные красоты. В моей голове царил хаос, и я был взволнован. Отес предложил мне подождать в игровой комнате на втором этаже, пока меня не позовут, и я, не возражая и не споря, как обычно, понял всю серьезность ситуации. Когда я вошел в комнату, я был поражен её размерами. На мягких диванах сидели преимущественно пожилые люди, но треть из них составляли молодые, лет 20-30 максимум.

Кто-то разгадывал кроссворд, кто-то играл в настольные игры или карты. Развлечений было много. Я заметил кресло почти у входа и решил подойти к нему, чтобы, если за мной придет Отес, он мог легко меня найти. Но тут меня сбила с ног какая-то маленькая девчушка.

Мы упали, и я почувствовал удар о ее лоб. Боль была не слишком сильной, скорее, я был удивлен.

Ее темно-синие глаза смотрели на меня пристально, словно хотели прожечь во мне дыру. На ней был розовый халатик, а светло-русые волосы придавали ей кукольный вид. Она выглядела как миниатюрная кукла, которую часто можно увидеть на витринах магазинов. Я уже собирался встать, но она начала тереть мне лоб. Ее поведение меня смутило, и я на несколько секунд потерял дар речи. Мне пришлось оттолкнуть ее, и она снова упала на пол, подтянув свои босые ноги. Конечно, я разозлился, ведь она даже не извинилась. Я был старше ее лет на два, а она смотрела на меня так, будто я бродяга с улицы.

– Давай дружить, – произнесла девочка с широкой улыбкой. Я был ошеломлён, кровь прилила к лицу, и мне стало душно. Я не знал, как реагировать на её неожиданное предложение, ведь в школе все одноклассники относились ко мне с уважением и почтением, но она… Эта маленькая девочка поставила меня в неловкое положение.

– Чудачка, – пробормотал я и вышел из комнаты.

Я шёл по коридору, не зная, куда направляюсь, пытаясь справиться с раздражением, когда услышал голос своего отца из соседней палаты. Дверь была приоткрыта, и я мог видеть его внутри.

Мой отец стоял на коленях перед кроватью моей матери. Я впервые видел его таким жалким и беспомощным. Он плакал.

– Тия, я не мог поступить иначе, и ты прекрасно все понимаешь.

Он попытался коснуться ее руки, но она резко отпрянула, вытирая горячие слезы, которые безостановочно текли по ее лицу.

Я никогда прежде не видел родителей в таком состоянии. Внутри меня что-то сжалось, и я почувствовал острую боль. Эти чувства были для меня совершенно новыми.

– Ты подумал о последствиях, которые тебе грозят! – с отчаянием воскликнула Тия.

Отец поднялся с колен и сказал: – Я избавился от крысы, которая завелась в моем агентстве, остальное меня не волнует.

Плачь Тии перешел в рыдания и крик: – Ты лишил ее родителей! И чуть не оставил нашего сына без матери, да как ты можешь говорить о таком! Ты бесчувственный эгоист!

Казалось, крики моей матери слышала вся больница.

– Ты хоть когда-нибудь находил для нас время? Нет! Тебя не волнует ничего, кроме работы. Ради своей карьеры ты готов пожертвовать нами! Я зря вышла за тебя замуж, если бы не ты, Филипп бы не страдал так сильно.

Не знаю, почему, но мои глаза наполнились слезами, я плохо слышал происходящее вокруг. Я сполз по стене и просто хотел исчезнуть из этого мира. Хотелось умереть, только чтобы больше никогда не слышать, как мои родители ссорятся. Всё, что говорила мама, я уже знал: для отца работа всегда была на первом месте. И так будет всегда.

– Я не знал, что ты будешь с этой аферисткой. – сказал Одиль, взяв в руки айпад, который ему передал Отес.

Моя мать отвернулась и посмотрела за окно. В этот миг солнце, скрытое за облаками, наконец показалось. Его лучи озарили всю комнату, придав ей особую торжественность. Тия повернулась к Одилю, и в её янтарных глазах заблестели слезы. На её губах мелькнула лёгкая улыбка, когда она произнесла: «Уходи, Одиль. Больше никогда не хочу тебя видеть. Никогда».

Я поднялся на ноги и, стараясь обуздать бурю эмоций, стремительно направился в соседнюю палату, которая пустовала. Я не знал, как мне поступить и как реагировать на происходящее. В моей голове уже созрел ответ на все вопросы, но я не мог заставить себя поверить, что именно мой отец виноват в травме Тии и недавней аварии, которая до сих пор ежедневно обсуждалась в новостях.