Вы навсегда останетесь в моем сердце
– Здравствуйте, мадмуазель. – сказал молодой человек в сером костюме и поцеловал мое запястье, что не на шутку меня испугало.
Я лишь кивнула ему и отвела взгляд.
– Вам на первый этаж? – спросил уже другой мужчина. От его низкого голоса пошли мурашки по всему телу.
– Да.
Он нажал на кнопку, и лифт стал спускаться вниз. Казалось, что я сейчас потеряю сознание от этого неприятного запаха. Мне хотелось поскорее выйти отсюда.
– А вы очень красивы. – обратился ко мне вновь парень в сером костюме.
Он рассматривал меня очень пристальным и откровенным взглядом, из-за чего я испытывала отвращение.
– Спасибо, – ответила я с некой подобией улыбки, – но мне неприятен ваш пристальный взгляд, так что прошу, не ставьте меня в неловкое положение.
После этого лифт открылся, и я чуть ли не выбежала через парадную дверь здания.
"Наконец свежий воздух, я думала задохнусь".
Какой же неприятный молодой человек, решила я и направилась к машине, в которой уже меня ждал Роберт, водитель моего отца. Он попросил его присматривать за мной. Так что, считай, он является еще и моим телохранителем. Ему было лет за сорок пять, но с виду выглядел на все тридцать, это уж точно.
– Доброе утро, Нинель Фурье. – поздоровался со мной Роберт и открыл заднюю дверь автомобиля.
– Сколько раз я уже говорила тебе опустить эти формальности, дядюшка Роберт.
Он работал на моего отца около тридцати с лишним лет. У них долгая и запутанная история, так как их дружба началась еще с ранних детских лет.
Роберт улыбнулся мне такой ласковой, несколько отцовской улыбкой и сказал: – Но, мадмуазель Нинель, вы ведь осознаете, по-другому я просто не могу.
Я помотала головой и на секунду обернулась. Рядом с нами стояла еще одна машина Rolls-Royce, в которую садились как раз таки те двое мужчин.
Тот, который был в зеленном костюме, тоже на мгновенье задержал на мне взгляд, а после сел в машину на переднее пассажирское место.
"Сразу видно, самолюбивый, эгоистичный нарцисс". Да и второй ничем не лучше, я бы даже сказала, еще хуже. Никаких манер.
Когда Роберт сел за руль, машина тронулась. Вот только у меня в запасе было сорок минут, и я решила незамедлительно направиться в пекарню дедушки Пасхаля.
– Дядюшка, не мог бы ты сперва заскочить в пекарню.
Он посмотрел в зеркало, и наши глаза встретились. Я сложила ладони вместе и стала умолять заехать за моими вкусными булочками. Все-таки утро без безумно вкусных булочек дедушки Пасхаля не может начать как надо.
– Хорошо. Так и сделаем при условии, что вы возьмете и мне тоже. – Он улыбнулся широкой улыбкой и чуть усмехнулся своей же просьбе.
А я радостно захлопала в ладоши и произнесла: – Не вопрос.
Я работаю профессором во дворце Гарнье, в Парижской школе оперы, около десяти лет. Если меня кто-то спросит, осознано ли я выбрала эту профессию, я однозначно отвечу: да. Но в какой-то степени на мое решение повлияла моя мать, как и на мою сестру, ведь она стала знаменитой оперной певицей, закончив вместе со мной эту же школу. Наша мама также была певицей, вот только она не получила должного образования и не рвалась за знаниями. Скажу так, у нее врожденный талант, который передался моей младшенькой сестренке. Думаю, именно талант помог ей встать на ноги и в дальнейшем покорить своим голосом весь мир.
"Я горжусь ими и люблю больше всех на свете". – подумала я, смотря в окно машины и уплетая круассан с ветчиной, запивая эспрессо.
Когда мы прибыли к месту назначения, я вышла из машины, легонько захлопнув дверь.
Роберт опустил переднее боковое стекло и спросил у меня: – Сегодня как обычно?
– Ммм, нет. Я позвоню тебе. Хочу уйти пораньше, чтобы успеть приготовить сюрприз для Мишель.
– Вас понял. – кивнул мне Роберт и стал ждать, пока я зайду внутрь, а уже только потом покинул место стоянки.
Рассвет только-только касается золоченых крыш Парижа, окрашивая их в нежные розово-серые тона. Улицы вокруг Гранд-Опера, ещё спящие и умытые ночной прохладой, постепенно оживают первыми шагами редких прохожих. Но для нас, тех, кто служит этому храму искусства, день начинается рано, задолго до того, как его парадные двери распахнутся для публики.
Я подхожу к неприметной боковой двери, той, что предназначена для артистов и педагогов. Тяжелая чугунная ручка, холодная под пальцами, поддается с привычным скрипом. Внутри – полумрак, гулкая тишина, которую нарушают лишь мои шаги по мраморным ступеням. Дежурный консьерж, мой старый знакомый, кивает мне в ответ на легкое "Bonjour, Maurice". Он не говорит ни слова, но в его глазах читается привычное уважение к тем, кто каждый день входит в эти стены, чтобы творить.
Воздух здесь особенный – прохладный, гулкий, пахнет старым деревом, полиролью и… непередаваемым ароматом театральной пыли и вечной мечты. Поднимаясь по широкой, слегка стертой лестнице, я уже слышу первые звуки: где-то высоко в одном из залов едва слышные гаммы пианино – кто-то из пианистов-аккомпаниаторов уже разминает руки. Из другой стороны доносится далекий шорох пуантов по деревянному полу и мягкие голоса, повторяющие французские балетные термины. Это наши будущие прима-балерины и этали, их дисциплина начинается с первым лучом солнца.
Я махнула ей рукой, и девочка в розовых пуантах, увидев меня через панорамное окно, поздоровалась кивком головы, это была Аделина. Несмотря на свой юный возраст, а ей было пятнадцать лет, она достигла немалых высот.
Я прохожу по длинному коридору, стены которого помнят голоса великих певцов и шаги легендарных танцовщиков. Каждая трещинка в штукатурке, каждый потускневший барельеф – это часть истории, частью которой мы все являемся. Здесь нет суеты, но чувствуется невидимое напряжение, предвкушение труда, ожидание той магии, что родится из дисциплины и таланта.
Вот и мой кабинет, моя святая святых. Мой кабинет – это не просто комната, это, скорее, святилище, где прошлое Великой Оперы вдохновляет будущее. Когда я отпираю массивную дубовую дверь, она распахивается, являя взору просторное, залитое светом помещение с высокими потолками, которые теряются где-то в полумраке, несмотря на обилие окон.
Стены, обитые тёмными деревянными панелями, вероятно, ещё времён Наполеона III, до самого потолка скрыты за книжными шкафами. Здесь покоятся тысячи томов: от старинных партитур, написанных от руки, до редких биографий великих композиторов и теоретических трудов по вокалу и балету. Воздух здесь плотный, настоянный на запахах старой бумаги, выделанной кожи и благородного дерева.
В центре кабинета, словно капитанский мостик, стоит массивный письменный стол из тёмного ореха или красного дерева. Он всегда завален – ноты, перьевые ручки, которые я предпочитаю современным, открытые фолианты с пометками на полях. Под классической лампой с зелёным абажуром, дарящей уютный, сфокусированный свет, обычно лежит очередная партитура, над которой я размышляю.
Но истинный алтарь этого кабинета – это, конечно, старинный концертный рояль, возможно, Érard или Pleyel, чьи клавиши пожелтели от времени, но хранят бархатный, глубокий тембр. Он стоит в дальнем углу, под окном, откуда открывается вид на воображаемый вид: например, внутренний двор Оперы или крыши Парижа. Именно здесь мои студенты впервые переживают магию своего голоса или движения, учатся сливаться с аккомпанементом, понимают, что такое настоящий музыкальный диалог. Рояль испещрён лёгкими царапинами и пятнами от старых чернил – следы бесчисленных часов труда, гениальных прозрений и горьких ошибок.
Рядом с роялем располагается несколько стульев для студентов – простые, но удобные, всегда готовые принять нового ученика. Напротив моего стола стоят два глубоких кресла, обтянутых выцветшим, но по-прежнему благородным тёмно-зелёным бархатом или гобеленом, где я принимаю коллег или родителей, обсуждая прогресс и будущее.
Повсюду – детали, напоминающие о величии искусства: бронзовые бюсты Моцарта, Верди, Вагнера, изящные гравюры с изображением старых оперных постановок, старинный метроном на шкафу, измеряющий ход времени не только для музыки, но и для жизни. Где-то в углу, на маленьком столике, стоит хрустальный кувшин с водой и несколько бокалов, всегда готовых утолить жажду после долгих репетиций.
В этом кабинете нет ничего случайного. Каждый предмет дышит историей и служит одной цели: вдохновлять, обучать, развивать. Здесь царит атмосфера благородной старины и непреходящего творчества, где каждый звук, каждое слово и каждый жест обретают свой истинный смысл, а студенты чувствуют себя частью чего-то гораздо большего, чем просто школа – частью вечной традиции Парижской Оперы.
Ещё один день. Ещё одна попытка прикоснуться к Вечному, передать искру мастерства, научить не просто петь или танцевать, но жить искусством. Это тяжелая ноша, но и великое счастье. Я глубоко вдыхаю этот особенный воздух Оперы, этот запах прошлого и будущего.
Здесь мое сердце пылает вечным огнем, который никогда не угаснет.
Я закрыла за собой дверь и направилась к рабочему столу. Положив сумочку на кресло и коробочку с макаронами, чтобы угостить десертом своих учеников.
У меня в запасе было еще десять минут, ведь занятия начинались в восемь утра. Я взяла мобильник и написала своей племяннице, чем они сейчас заняты. А она, как обычно, отправила мне голосовое сообщение с очень задирческим и веселым настроением, сказав, что Камиль все еще ворчит на меня из-за того, что разбудила их так рано своим звонком, и рассказала о том, что он подарил моей сестре кольцо с огромным красивым бриллиантом.
На самом деле я была очень рада услышать такое от Амелии. Она была моим маленьким агентом под прикрытием. Улыбнувшись, я положила телефон на стол.
Часы показали восемь утра, и послышался звон колоколов, что означал начало занятий.
В кабинет постучали, и почти чуть ли не с визгом в класс зашли ученики.
Они были рады меня видеть.
– Доброго утречка, профессор!
– Доброго. – Улыбнулась я им в ответ.
Ребята сели на свои места, а я вышла в центр, чтобы рассказать о том, чем мы сегодня будем заниматься, как вдруг меня перебили.
– Maître, вы ведь сегодня не будете нас нагружать. Правда-правда? – спросила чуть ли не умоляюще меня Розали.
Я пыталась держать себя в руках и делать строгий вид, но, как обычно, улыбка пробивалась на моих устах и щеках легким румянцем.
– С чего вдруг такое предположение? – спросила я удивленно.
– Но ведь сегодня день рождения у вашей сестры, мадам Лафайет. – ответил Тео.
– Ах да, точно! Но это не значит, что сегодня не будет занятий! – настойчиво ответила я.
– Maître, но каждый год в это время мы помогаем вам с подарком. Пожалуйста, нам очень хочется сделать что-то особенное для мадам Лафайет. – умоляла меня Розали и все остальные ребята с такими милыми личиками, что мне захотелось еще подразнить их. Но я воздержалась.
А ведь и правда каждый год мои ученики помогают мне с подарком для моей сестры. Это стало уже как традиция, которая легла всем нам на душу.
На самом деле я так и так хотела им предложить помочь мне с поздравлением для Мишель, но мне хотелось, чтобы ребята первые сказали об этом. Так я знала, что они тоже ценят и любят Мишель и ее творчество только по-своему.
– Ладно, хорошо. Вы меня уговорили. Только для начала порепетируем сольную акапелу с тобой, Розоли, а потом в сопровождении хора. Договорились? – спросила я своих учеников, и те дружно крикнули: "Так точно, профессор".
Я подошла и села у рояля, Розоли встала рядом. Перед нами открыта партитура старинной духовной арии.
– Bien, Клэр. Теперь эту часть a cappella, как мы договаривались. Полностью погрузись в текст. Помни о цвете голоса на слове "solitude"[одиночество]. Без спешки. С дыханием, с опорой.
Розоли делает глубокий вдох, закрывает глаза и начинает петь, сначала нежно и немного нерешительно, затем голос крепнет. Начинает петь акапелла, отрывок из старинного мотета или французской народной песни, стилизованной под арию.
>"Ô douce solitude, où mon âme soupire,
Dans le silence sacré mon cœur trouve un abri…"
>[О, сладкое одиночество, где душа моя вздыхает,
В священной тишине моё сердце находит приют…]
Я легким жестом останавливаю ее после фразы: "Attendez, ma chérie. Начало очень хорошее. Но на "sacré"… чувствую небольшую неуверенность в интонации. Не бойся этого интервала. Он не должен быть резким, он должен быть подтверждающим. Пойми, это не просто нота, это утверждение святости. Попробуй ещё раз. Чуть больше воздуха, от самого диафрагмы. Представь, что ты обнимаешь этот звук".
Я знала, что Розоли волнуется, но со временем эта девочка соберется и будет исполнять все с идеальной точностью, в чем я ни на секунду не сомневаюсь.
Она кивает, снова делает вдох, более уверенно: "Oui, Mademoiselle".
Снова поет тот же фрагмент, на этот раз с большей уверенностью и ясностью в интонации на проблемном слове.
>"Dans le silence sacré mon cœur trouve un abri…"
Я улыбаюсь и киваю Розоли: "Voilà! Великолепно! Ты слышишь эту разницу? Это звучит. Это не просто правильно, это ощущается правильно. Отлично. Ты умница, Розоли".
Я встала и обняла ее за плечи, чтобы она больше не волновалась.
И обратилась к ребятам: "Сегодня мы продолжим с Розоли нашу арию, но теперь с вашим участием. Розоли, ты готова почувствовать себя частью целого?"
Розоли, слегка волнуясь, но с горящими глазами, произнесла: "Готова, Мадмуазель!"
– Хор, помните о динамике. Ваша задача – поддержать Клэр, обволакивать её голос, но ни в коем случае не заглушать. Вы – фундамент, на котором она парит. На "abri"нужен очень мягкий, почти невесомый pianissimo, который затем вырастет в dolce crescendo.
Я снова сажусь за рояль и кладу руки на клавиши.
– И так, приготовились.
Розоли снова делает вдох. Я беру первые аккорды. Розоли начинает петь, и через несколько тактов, по моему сигналу, кивку головой, вступают голоса хора, поддерживая ее мягким, гармоничным фоном. Голос Розоли звучит ярче и увереннее, опираясь на обволакивающее звучание хора.
Я жду, пока затихнут звуки хора. На лице у меня полное удовлетворение.
– Великолепно! Браво, Розоли! И хор, очень тонко, очень чутко. Это именно то, что я хотела. Розоли, ты видишь, как твой голос расцветает, когда у него есть такая надежная поддержка? Ты не теряешь свою индивидуальность, но становишься частью чего-то большего.
Розоли вытирает слезы восторга: "Да, Мадмуазель. Это… это невероятно. Я чувствовала, как они несут меня".
– Именно. Это и есть настоящая опера. Коллективное дыхание, где каждый служит произведению. Хорошо, на сегодня достаточно. Мы продолжим завтра. Хор, я жду от вас еще большей слитности. Клэр, повтори эту часть дома, чувствуя этот полет. Ты молодец, Розоли. Просто молодец!
– Вы все посторались на славу, ребята!
– Да, профессор.
"Моя гордость", – подумала я, направляясь к креслу за коробочкой с угощеньем.
– У меня для вас кое-что есть. А то только первый урок занятий, а вы уже выглядите как выжитый лимон.
Лица моих учеников засияли радостными улыбками. Они подбежали ко мне, и я угостила всех макаронами.
– Ммммм, эти макарона ведь из кондитерской дедушки Пасхаля, профессор?
– спросил меня Тео.
– Да, ты прав. – ответила я, глядя на его счастливое лицо.
– С выпечкой дедушки Пасхаля никто не сравниться, – сказал Реми, и все сразу согласились с его мнением.
– Но, профессор, урок скоро закончится, а мы так и не помогли вам с подарком. – сказала Розоли с неким печальным видом.
– Да! Давайте хотя бы видео поздравление заснимем! – предложил Реми.
– Хорошо, а мы тогда быстренько нарисуем плакат.
На моих глазах чуть не выступили слезы. "Как же я их все-таки люблю", – подумала я и произнесла: "Ну что ж. Тогда за работу. Если мы, конечно, успеем все сделать за двадцать минут".
Я видела, как ребята с энтузиазмом сплочено работали друг с другом, что определенно поднимало мне настроение еще больше. И по окончанию урока мы все же успели осуществить задуманное.
Ученики собрали свои вещи и покинули кабинет: "До завтра, профессор".
– До завтра. – ответила я, но дверь уже закрылась.
После у меня состоялось еще около четырех уроков, и под конец дня я была вымотана как никогда.
Тишина. Я сижу за своим массивным рабочим столом, склонившись над старинной партитурой. Мои тонкие пальцы скользят по пожелтевшим страницам, делая пометки карандашом. В кабинете царит уютный полумрак, сквозь высокое окно пробивается мягкий парижский свет.
"Хочу домой, осталось всего полчаса", – скучающе подумала я.
Я продолжала делать заметки, произнося тихо, почти себе под нос: "Dolce, ma con forza… Да, здесь нужно чуть больше воздуха, но без напряжения. Невероятно сложно, но это их и цепляет… "
Раздается деликатный, но четкий стук в дверь.
Я поднимаю голову, и легкая, уставшая улыбка цепляет мои губы: "Войдите".
Дверь мягко открывается, и в кабинет входит директор Оперы, Monsieur Дюбуа, пожилой импозантный мужчина с неизменной папкой в руке. На его лице добродушная, но официальная улыбка.
– Bonjour, Mademoiselle Фурье. Я надеюсь, не отвлекаю вас от ваших музыкальных тайн?
Я встаю, отвечая на улыбку Монсье Дюбуа: "Добрый вечер. Вовсе нет, я как раз завершала разбор одной сложной арии. Присаживайтесь, пожалуйста".
Директор садится в одно из кресел напротив стола, кладя папку на колени.
– Merci. У меня для вас есть небольшая новость. Приятная, я надеюсь.
– О, что-то необычное? – спросила я с легким любопытством.
– В ближайшее время в ваш класс присоединятся два новых студента. Юноши.
Я недоуменно поднимаю бровь: "Два? Так неожиданно. Наши списки были, казалось, полностью сформированы еще в начале семестра".
– Согласен. Но это исключительный случай. Они оба пришли по рекомендации из "Conservatoire national supérieur de musique et de danse de Lyon". С весьма впечатляющими результатами на прослушиваниях. Обнаружилось, что у них огромный потенциал, который мы просто не могли игнорировать.
Я задумчиво, но слегка хмурясь, ответила: "Я понимаю. Но мой класс сейчас глубоко погружен в подготовку акапелы, и любое изменение в динамике… "
Монсье Дюбуа мягко меня прерывает: "Нинель, я знаю ваши методы и ваш подход. И именно поэтому я отдаю их вам. Уверен, только вы сможете раскрыть их талант полностью. Один, кажется, обладает очень сильным баритоном, а у другого, по предварительным данным, редкий тенор. Оба молоды, амбициозны и, что немаловажно, полны энтузиазма.
Мой взгляд теплеет, и на лицо возвращается теплая улыбка: "Баритон и тенор… Хм. Это, конечно, может быть интересно для ансамблевых партий. Когда мы их ждем?"
– Думаю, они прибудут уже к концу этой недели, чтобы начать занятия со следующего понедельника. Я рассчитываю на ваш профессионализм и, как всегда, на ваше чуткое сердце.
Я вздыхаю, но уже с явным предвкушением: "Что ж, Монсье Дюбуа. Значит, наш "Вечер французской оперы"станет еще интереснее. Я, конечно, сделаю все возможное, чтобы они быстро влились в коллектив и полностью раскрыли свои способности".
Монсье Дюбуа встает: "Я и не сомневался. Вы – лучшая в своем деле. Bonne journée, Mademoiselle Фурье".
– Bonne journée, Монсье Дюбуа.
Директор улыбается, кивает и выходит из кабинета, мягко прикрыв за собой дверь. Я снова сажусь за стол, но уже не смотрю в партитуру. Мой взгляд устремлен куда-то в окно, на парижские крыши. На лице играет задумчивая улыбка.
– Два новых голоса… две новые судьбы в нашем храме. Что ж, посмотрим. Будет интересно…
Я взяла телефон и, посмотрев на время, 18:00, стала собираться домой.
У входа меня уже ждал Роберт. Я села в машину, и он повез меня домой.
– Как прошел сегодняшний день? – спросил он меня.
– Все как обычно, – ответила я и после добавила: "Ребята помогли заснять ролик-поздравление для Мишель, они такие милые. Я им очень благодарна за это".
– Рад за вас. – ответил Роберт, и дальше мы ехали в тишине.
Зайдя в дом, я быстро сняла с себя вещи, закинув их в стиральную машинку, а на голове завязала пучок.
Я начинаю с основы. Выбираю лёгкую льняную скатерть цвета топленого молока, которая струится по столу, как водопад. Её нежный, почти незаметный узор из мелких цветов добавляет изысканности, но не отвлекает внимания.
В центре стола я ставлю высокий, элегантный хрустальный кувшин, наполненный свежим букетом нежных пионов и фрезий – её любимых цветов. Их тонкий, сладковатый аромат начинает витать в комнате, смешиваясь с запахом готовящихся угощений. Рядом с вазой, в изящных подсвечниках из латуни, я расставляю тонкие длинные свечи пастельно-розового оттенка. Они пока не горят, но обещают мягкое, таинственное мерцание, когда сядет солнце.
Каждое место сервирую с особой тщательностью. Фарфоровые тарелки с тонкой золотой каймой, а рядом – безупречно отполированные столовые приборы, замершие в ожидании праздничного ужина. Хрустальные бокалы сверкают, обещая отражать свет свечей и наполняться праздничным напитком.
Особое внимание уделяю мелочам. Салфетки из мягкого розового льна, аккуратно сложенные в форме веера, перевязаны тонкой золотистой ленточкой. На каждую салфетку я кладу маленькую веточку свежей лаванды илирозмарина, чтобы придать дополнительный аромат и изысканность.
Конечно, главный акцент – это торт. Он займёт своё центральное место рядом с цветами, величественный и нарядный, с кремовыми завитками и свечками. Вокруг него я расставляю небольшие закуски и десерты – миниатюрные капкейки с розовой глазурью, вазочки с ягодами, лёгкие канапе. Всё это не просто еда, а часть общей композиции, добавляющая красок и аппетитных форм.
Когда всё готово, я отхожу в сторону, чтобы оценить результат. Комната преобразилась. Она наполнилась воздухом, светом и предвкушением. Золотые блики играют на хрустале, розовые акценты смягчают пространство, а аромат цветов обещает нечто волшебное. Я вложила в это частичку своей души, и теперь сердце переполняет тепло. Осталось дождаться Мишель, Камиля, Софи и, конечно, Амелию. Я села на диван. На телефон пришло смс от Амелии. Милая фотография с надписью, что они уже едут.
На улице уже сгущались парижские сумерки, рисуя мягкие тени на старых зданиях. Я уютно свернулась на диване в своей квартирке, укутавшись в плед. Чашка с остывшим травяным чаем стояла на журнальном столике, а открытая книга покоилась на моей груди. Но читать не получалось. Я ждала свою сестру.
Почему-то на сердце было неспокойно. Что-то резко сжималось внутри, и непонятно откуда меня обволокла паника.
"Нечего волноваться, всё хорошо. Сегодня мы отлично проведем время!"– успокаивала я себя.
Чтобы отвлечься, я включила телевизор, переключая каналы. Фоновый шум вечерних новостей всегда немного успокаивал. Включив один из главных новостных каналов, я увидела привычную заставку, но затем кадр резко сменился. На экране замелькали мигающие сирены, проблесковые маячки полицейских машин и скорой помощи, силуэты спасателей. Урчание вертолёта, пролетающего низко над городом, заглушало голос диктора, но я уже почувствовала холодок.
"Срочные новости", – произнес диктор с необычной для него серьёзностью. – "Только что стало известно о крупной дорожной аварии, произошедшей в самом центре Парижа. На мосту Александра III в седьмом округе столицы произошло столкновение нескольких транспортных средств. Подробности пока уточняются, но, по предварительным данным, есть многочисленные жертвы…"
У меня сердце провалилось куда-то в ледяную пропасть. Седьмой округ. Мост. Я застыла, не дыша, уставившись в экран, где теперь показывали вид сверху – искореженные металлические обломки, разбросанные по проезжей части, яркие вспышки камер, суетящиеся люди.
"Идентификация жертв затруднена", – продолжал диктор, и эти слова обрушились на меня, как ледяной душ. Нет. Нет, не может быть. Это не они. Они осторожные.
Моя рука потянулась к телефону. Пусто. Последнее сообщение от Мишель: "Будем у тебя около семи, дорогая". Время уже перевалило за семь.
Мир вокруг меня начал сужаться. Теплый плед стал казаться тяжёлым и холодным, чай противно пахнул травами. Я услышала, как мое собственное дыхание стало прерывистым и мелким, а потом и вовсе остановилось. Кровь застыла в жилах, а в голове, как удар молота, прозвучали слова: "Многочисленные жертвы… Седьмой округ… Мост…"
Мои глаза расширились от ужаса. Моя семья. Мишель… Она должна была позвонить.
Телефон лежал на диване, недвижный, безмолвный. Вдруг из него вырвался неистовый, рвущийся из самой груди крик, но он застрял где-то в горле, превратившись в беззвучный хрип. Мир, только что полный тепла и ожидания, в одно мгновение раскололся на миллионы острых осколков. Их больше не было. И эта ужасная, чудовищная правда пронзила меня насквозь, оставляя лишь звенящую пустоту.