Вы навсегда останетесь в моем сердце

Глава 4.Нинель.Прости,что заставила ждать.

Я открыла глаза, лежа на больничной койке. Я смотрела в потолок, и в моем сознании все еще всплывали картинки аварии. Мост, пылающий в огне, словно ангелы смерти кружат над ним в поисках своих жертв. Их алые крылья сияют, с них медленно стекает кровь. Кровь погибших, кровь моей сестры, ее детей и мужа. Они погибли, все они погибли. Я не успела ничего сделать, да и могла бы я успеть что-то предпринять. Почему они ушли из этой жизни, кто стоит за этой аварией? Я не могла поверить, что все лишь случайность. Как я буду жить дальше? Я не понимала…

– Ох, мадемуазель, вы очнулись.

В палату зашел мужчина средних лет в белом халате. В руках у него был железный поднос, на котором лежали: шприц с какой-то бледно-желтой, почти прозрачной жидкостью, тонометр и жгут.

Видимо, он хотел мне вколоть шприц для релаксации.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он меня, проверяя мой пульс на правой руке.

«Как я себя чувствую?»

– Полностью опустошенной. Не знаю, что мне теперь делать и как дальше жить. – Все это время я смотрела в потолок пустым взором и, обернувшись, встретилась взглядом с врачом. – А вы, доктор, как бы вы чувствовали себя на моем месте? – спросила я с некой издевкой, ибо его вопрос показался мне до безумия абсурдным. Мне хотелось кричать и биться головой об стену от своей беспомощности.

Он смотрел на меня так же долго, как и я на него. Доктор видел, как мои глаза выцвели от слез, как цветок, который вырвали с корнями, обрекая на гибель.

Мои глаза с небесно-голубого стали серыми. И серыми останутся до самой моей смерти.

Я не ждала от него ответа. Да и что он мог мне сказать, кроме как посочувствовать и одобрительно кивнуть, мол, это не конец, ты справишься.

Но доктор сказал: – Год назад умерла моя дочь. А после, не оправившись от горя, полгода назад скончалась моя жена. Ничего не может заполнить ту пустоту, что образовалась в моем сердце, ибо только воспоминания о них согревают порой мою душу. Я говорю это не потому, что наши ситуации похожи, а потому, чтобы вы, как и я, нашли силы жить дальше, ведь они были бы счастливы знать, что у вас все хорошо.

И вот снова на моих глазах выступили слезы, не знаю, который раз я плакала за эти чертовы два дня, но они неконтролируемо все лились и лились, не давая мне опомниться.

Доктор обнял меня за плечи, постукивая по спине, словно убаюкивая ребенка.

Я кричала так сильно, кричала в своей душе, словно я погибла вместе с ними.

Он помог мне лечь на подушку и померил давление, которое, как и предполагалось, было выше положенной нормы, а после вколол успокоительное.

– Отдыхайте. – Сказал доктор, напоследок похлопав меня по плечу.

В этот момент в палату вбежала медсестра, у которой на бейджике было написано Шанти Ширак. Она была обеспокоена и быстро протороторила: – Доктор! В восьмой палате маленькая девочка в критическом состоянии! Она очнулась! Очнулась!

«Маленькая девочка, маленькая девочка, маленькая.....девочка…» – лишь проносилось у меня в голове, и тут я быстро вскочила и выбежала в коридор, попутно оттолкнув доктора и медсестру. В панике я бежала в поисках этой восьмой палаты.

Больничные коридоры казались бесконечными лабиринтами, пахнущими антисептиками и чужой болью. Я бежала, толкала двери, едва слыша слова дежурной медсестры, указывающей путь. "Отделение интенсивной терапии, палата номер восемь."

Войдя, я словно попала в другой мир – мир, где время замедлилось, а воздух был наполнен тревожным писком приборов. В центре небольшой комнаты, залитой неярким светом, лежала Амелия.

Её маленькое тельце, обычно такое живое и подвижное, теперь было недвижимо под белой простынёй. Лицо Амелии, на котором всегда играла озорная улыбка, было бледным, почти прозрачным, и расчерчено тонкой паутиной царапин и ссадин. Голова была обмотана бинтами, а тонкие русые волосы, обычно рассыпающиеся по плечам, были спрятаны под стерильной повязкой.

Множество трубок и проводов тянулись от её крохотного тела к аппаратам, монотонно отсчитывающим удары сердца, ритм дыхания. Звук равномерного писка кардиомонитора казался оглушительным в этой тишине. Маленькая рука Амелии, на которую всегда был надет браслет, подаренный мамой, лежала неподвижно, изгибаясь под странным углом, а на ней, в вену, уходила тонкая игла капельницы.

Я подошла ближе, ноги казались ватными. Сердце сжалось от новой, невыносимой боли – боли, смешанной с ужасом и какой-то дикой, отчаянной надеждой. Опустившись на колени рядом с кроватью, я боялась прикоснуться, боялась нарушить хрупкий баланс между жизнью и смертью, который удерживали эти машины.

Слёзы, которых, казалось, уже не осталось, хлынули из глаз. Я смотрела на свою племянницу, на это маленькое беззащитное создание, и видела в ней черты сестры, черты её мужа. Она единственная, кто остался. Единственная ниточка, связывающая её с тем, что было до этой аварии.

Я протянула дрожащую руку и осторожно, невесомо коснулась бледной ладони Амелии. Холодная. Чужая. И моя собственная рука, такая же холодная и дрожащая, прижала эту маленькую ладошку к своей щеке.

"Амелия", – прошептала я, и мой голос был похож на надрывный стон. – "Моя маленькая Амелия. Борись. Пожалуйста, борись."

В этой тихой палате, под монотонный писк приборов, в объятиях отчаяния и зарождающейся надежды, я поняла, что у меня появился новый смысл. Я должна быть сильной. Ради Амелии.

С того дня я провела около ее постели больше двух недель. Я никуда не выходила и ни с кем не разговаривала. Доктора и медсестры, которые заходили в палату, смотрели на меня с жалостью и что-то говорили, но я их совсем не слышала, да и не хотела слушать. Моя жизнь перевернулась вверх дном, на меня ввалилось много обязанностей и ответственности.

В день гибели сестры, Камиля и Софи в больницу приехала наша общая близкая подруга Тия Дюплесси. Она была очень занятой женщиной, но помогала мне во всем как морально, так и физически. Я была рада ее видеть, ведь сейчас она стала для меня всем. Когда она вошла в палату, я крепко прижалась к ней и разрыдалась у нее на плече. Все, что я прятала внутри, новой волной вышло наружу. Мне было больно, это правда. Очень больно, хоть глубоко в душе я уже смерилась с тем, что потеряла их навсегда.

Тия помогла мне с организацией похорон. Точнее, она делала абсолютно все сама, так как я все время была рядом с Амелией. Я не могла бросить ее ни на минуту.

Но сегодня я должна была это сделать, чтобы отдать дань уважения ее родителям и сестренке.

– Нинель, – тихо ко мне обратилась Тия. Она подошла и присела рядом на пол около кровати.

– Нинель, нам пора идти, слышишь? Панихида в церкви начнется уже через несколько часов.

Она прижала мою голову к своему плечу и поцеловала меня в лоб. Она плакала. Очень тихо. Голос Тии дрожал с каждым словом, но она пыталась казаться сильной ради меня, ради Амелии. Я повернулась к ней лицом с такими же кристальными глазами и смахнула пальцами слезы с ее щеки.

– Да. Пойдем.

Тия помогла мне встать. В этот момент краски перед глазами начали жить своей жизнью. Все вокруг плыло в разные стороны. Я думала, что упаду, но она не дала мне упасть. Тия придерживала меня двумя руками, помогая с каждым новым шагом и приговаривая: «Все хорошо, Нель, я рядом. Слышишь мой голос, все будет в порядке. Осталось совсем немного».

Мы вышли на улицу, и в нос ударил прохладный ветер, признак того, что осень в этом году будет ранняя.

К нам подбежал Роберт. Он ничего не спрашивал и не говорил. Наверное, Тия рассказала ему, как обстоят дела. Да и родители, скорее всего, тоже в курсе. Только вот не смогут приехать, так как находятся за границей.

Роберт помог мне сесть в машину, и мы направились ко мне домой. Все время я лежала у Тии на коленях, поджав ноги. Мне казалось, что дорога заняла вечность. Я не слышала шум колес или радио. Только некий звон в ушах, который приследует меня еще с того самого дня. С того страшного дня, который стал для меня роковым.

Когда мы приехали, Тия сказала, что быстро забежит в ларек поблизости.

– Это не займет больше десяти минут. Хорошо. Ты поняла меня. – Она схватила меня за плечи и повторяла одно и тоже несколько раз. Я лишь кивнула ей, а после она впихнула мне в ладонь ключи от квартиры и, еще несколько раз посмотрев на меня, побежала в магазин.

Ноги сами несли меня в уже давно по проложенному маршруту моей памяти.

«Почему ступеньки такие крутые?» – подумала я. И как раньше я с них никогда не падала? Ведь они выглядят очень небезопасно.

А дверь, она такая большая и железная, выглядит устрашающе.

Еле как шатаясь, я зашла в лифт и долго думала, на какую нажать кнопку. Ведь, как ни странно, забыла, на каком этаже я живу.

«1…2...3…4...5…6...»

Я опустилась вниз и села на пол, смотря на цифры, которые меня начали раздражать.

В лифт зашел юноша, тот самый, с которым я встречалась пару недель назад, перед аварией…

«перед аварией....»

Странный тип. – вновь решила я и сильнее прижалась к стенке лифта.

Он посмотрел на меня и, сняв капюшон, присел рядом на корточки. – Мадмуазель, с вами всё в порядке?

«Всё ли со мной в порядке?» – размышляла я, глядя на его обеспокоенный вид. На его черные глаза. Аккуратный нос и приятные черты лица.

– Я хочу домой. – сказала я своим охрипшим голосом.

Парень долго смотрел, словно догадываясь о случившемся, и произнес: – Вам на третий, верно? Мы с вами соседи. Если вы помните, мы уже встречались ранее, пару недель назад.

Если честно, мне было как-то все равно, когда и как мы встречались и при каких обстоятельствах. Мне хотелось, чтобы он замолчал и просто заставил этот железный огромный квадрат доставить меня домой.

Он нажал на кнопку, и двери лифта закрылись. Юноша хотел помочь мне встать, но я отмахнулась и случайно ударила его по лицу.

– Если вы будете сопротивляться, я не смогу вам помочь. – он сказал это, и его бархатный голос ударил мне в голову резкой струной. Словно кто-то перепутал ноты, и данная композиция пошла по накатаной.

– Я не просила вас о помощи. Разве я выгляжу так, словно мне нужна ваша помощь? – ответила я твердо и громко, отчего в висках вновь запульсировало.

Молодой человек лишь тяжело вздохнул, и когда двери лифта открылись, он взял меня на руки и понес к двери моей квартиры.

– Отпустите немедленно!

Я была зла на этого юношу. Я била его кулаками об грудь, тянула ткань его худи, чтобы наконец высвободиться. Как он смеет так со мной обращаться. Я старше его лет на десять, а он так неуважительно ведет себя со старшими.

Парень поставил меня на ноги и, посмотрев на мое крайне удивленное и вместе с тем ожесточенное выражение лица, сказал: «До чего же вы нетерпеливы, профессор». И ушел.

«Профессор, почему он так меня назвал? Наверное, перепутал с кем-то», – решила я и обескураженная вошла в квартиру.

Сняв тапочки, которые мне выдали в больнице, я зашла в кухню. Увидев украшенный в нежные тона стол, у меня перехватило дыхание. Я вновь вспомнила ту атмосферу, которая так ярко пылала внутри, когда я готовилась ко дню рождения своей сестры. Мишель. Качаясь, опираясь за стулья, я подошла к нему. Мой взгляд, безжизненный и очень далекий, отражался в хрустале чашки. Я взяла ее в руки и, сжав, бросила на пол, отчего пол окрасили бледно-розовые осколки.

Я стала сметать со стола все: кружки, тарелки, вилки, ложки. Даже скатерть полетела на пол вместе с кувшином давно завявших цветов.

Я подошла к дивану, наступая на осколки, отчего на моих ногах распускались алые цветы страданий и одиночества. Отчаяние пробирало меня до костей. Руки тряслись, а глаза резало остротой.

Я упала, облокотившись об спинку дивана, попутно вытаскивая огромный осколок из лядышки. Мне не было больно или противно, казалось, я утратила способность выражать свои чувства и эмоции. Все вокруг выглядело серым, как мои сухие глаза.

Правой рукой я случайно нащупала листок, что когда-то закатился под диван.

Медленно опустив голову, я посмотрела этот белый листок бумаги, который я запачкала красными пятнами.

«Дорогая моя младшая сестренка Мишель», – так начиналась запись.

В груди что-то туго засело, и это что-то не позволяло вырваться наружу моим эмоциям. Словно вместо сердца у меня был камень. Такой тяжелый и непробиваемый.

Я встала и подошла к комоду, который находился около кровати, держа дрожащими холодными пальцами письмо.

Я открыла его и, взяв зажигалку, поднесла ее к письму и подожгла.

– Вот. Так-то лучше.

Оранжевые огоньки пламени горели ярче самого солнца, весело играя между собой. Я уронила зажигалку и с огненным письмом подошла к тюли, и игривый огонек перепрыгнул на нее так же быстро, как забрал с собой и письмо. А после я кинула его на кровать. Вокруг все сияло неистовым светом.

Глубокое, бездонное отчаяние заполнило каждый уголок моей души. Сестра. Муж. Софи. А маленькая Амелия… Её крохотное тельце, опутанное проводами, в этой стерильной палате. Я чувствовала себя так, будто мое собственное сердце разорвали в клочья, а затем выжгли дотла. Жить? Зачем? Ради кого? Мир потерял краски, звуки, смысл.

Дым начал струиться в воздухе, сначала тонкой струйкой, потом плотной завесой. Я не кричала, не плакала. Она просто сидела, наблюдая, как оранжевые всполохи танцуют на стенах, как огонь, словно живое существо, начинает поглощать мой мир. Запах гари становился всё более едким, но он не пугал, а, наоборот, казался притягательным – запахом очищения, конца.

Я закрыла глаза, вдыхая дым. Наконец-то. Конец этому невыносимому страданию.

Вдруг, сквозь нарастающий гул пламени и треск горящего дерева, послышался яростный стук в дверь. А затем – грохот. Дверь, кажется, сорвали с петель. В квартиру, уже наполненную едким дымом и озаренную зловещим светом огня, влетела Тия. Лицо Тии было перекошено от ужаса и гнева. За ней маячила фигура соседа, того самого молодого, крепкого парня, который, вероятно, и высадил дверь.

"Нинель! Ты что делаешь?! Что происходит?!"– кричала Тия, задыхаясь от дыма, но её голос был полон стальной решимости. Она бросилась к дивану, где я сидела, безмолвная, с остановившимся взглядом.

Тия схватила меня за плечи. "Нинель, вставай! Немедленно! Мы уходим!"

Но я не шевелилась. Мой взгляд был прикован к пламени, в глазах читалось лишь одно – отречение. Я не сопротивлялась, когда Тия отчаянно тянула меня, пытаясь поднять. Я просто была тяжёлой, как камень, и не желала двигаться.

"Помоги мне!"– крикнула Тия юноше, который уже вернулся, видя нашу борьбу.

Парень бросился к нам. Вдвоём они почти силой подняли мое обмякшее тело. Я всё ещё смотрела на огонь, словно прощаясь с ним, своим спасителем от боли. Меня несли, почти волокли через полыхающую комнату, сквозь жар и густой дым.

Когда мы оказались на лестничной площадке, воздух, хоть и пахнущий гарью, показался ледяным. Дыхание жгло горло, глаза слезились. Тия, держа меня крепко, вывела на улицу, где уже собирались зеваки, а пожарные разворачивали шланги.

Я упала на колени на холодный асфальт, всё ещё не сопротивляясь. Я глубоко вдохнула, и этот вдох был полон не воздуха, а горечи и разочарования. Ведь я выжила. И эта мысль, вместо облегчения, принесла лишь новую волну ледяного, всепоглощающего отчаяния. Тия обняла меня, прижимая к себе, её тело тряслось от страха и гнева. А я… лишь смотрела на алые всполохи огня, пожирающего мой бывший дом, который не смог стать моим последним убежищем.

Воздух, хоть и пахнущий гарью и холодом ночи, казался жгучим для лёгких. Я упала на колени на асфальт, тело дрожало не от холода, а от внутреннего потрясения. Огонь пожирал дом, и вместе с ним – последнюю надежду на забвение. Тия крепко обняла меня, прижимая к себе, её собственное тело тряслось. Юноша стоял рядом, его лицо было бледным и встревоженным, он уже разговаривал с прибывшими пожарными и полицией.

Я была в состоянии шока. Я не плакала, не отвечала на вопросы, лишь смотрела невидящим взглядом на алые всполохи огня, а затем на бледное, испуганное лицо Тии. Пожарные и парамедики оказали первую помощь, проверив дыхание и давление. А после меня посадили в машину скорой помощи, где я продолжала сидеть в оцепенении, а Тия не отходила от меня ни на шаг, держа её руку. Она чувствовала себя обманутой, пойманной, вырванной из единственного пути к покою, который она видела.

Полицейские задавали вопросы, но я не могла произнести ни слова. Тия, задыхаясь от дыма и слёз, взяла разговор на себя, объяснив, что я недавно потеряла семью в ужасной аварии и находилась в глубокой депрессии. Она избегала прямых обвинений, но намек на попытку суицида был очевиден.

Меня доставили в больницу не только с лёгким отравлением дымом, но и для обязательной психиатрической оценки. Я лежала в палате, глядя в потолок. Во мне не было ни благодарности, ни облегчения. Только глухая, всепоглощающая пустота и обида на Тию, которая «предала» меня, лишив возможности исчезнуть. Я отказывалась есть, отказывалась разговаривать, отворачивалась, когда Тия пыталась меня утешить.

«Почему ты это сделала, Нинель?» – шептала Тия, сжимая мою руку. – «Мы же семья. Я твоя семья. Ты не одна».

Я лишь молчала. Слова казались бессмысленными.

Через пару дней, когда я всё ещё пребывала в этом мрачном оцепенении, ко мне в палату вошла Тия. Её глаза были красными, но взгляд твёрдым.

«Нинель», – сказала она, её голос был на грани срыва, – «Амелия. Она до сих пор в реанимации. Она борется. Она нуждается в тебе».

Это имя, Амелия, пронзило меня, как электрический разряд. Я помнила её маленькое, беззащитное тельце, опутанное проводами. Единственная живая ниточка к моей прошлой жизни, к моей сестре. И я пыталась от всего этого сбежать. Вина обожгла сильнее, чем огонь.

«Я… Я не могу», – прошептала я, впервые за эти дни произнеся что-то членораздельное. – «Я… Я недостойна».

«Нет», – твёрдо ответила Тия, сжимая мое плечо. – «Ты нужна ей. Ты – всё, что у неё осталось. Она боролась за жизнь. А теперь твоя очередь бороться. Ради неё».

Эти слова стали якорем, который медленно, мучительно больно начал вытягивать меня из бездны. Я согласилась на встречи с психотерапевтом. Мне было тяжело, но в сознании теперь всегда маячил образ Амелии.

Через несколько дней, собрав все силы, я попросила Тию отвезти меня к племяннице. Снова эти бесконечные коридоры больницы, снова запах антисептиков. Я вошла в палату. Амелия всё ещё лежала без сознания, но теперь её дыхание казалось чуть более ровным, а аппараты пищали с чуть меньшей тревогой.

Я опустилась на колени и взяла маленькую ручку Амелии. В этот раз моя собственная рука не дрожала. Я осторожно погладила тонкую кожу, чувствуя хрупкое тепло.

«Амелия», – прошептала я, и в голосе впервые за долгое время появился оттенок надежды, смешанной с огромной болью и зарождающейся решимостью. – «Я здесь. Я больше не уйду. Мы справимся. Вместе».

В тот момент, когда я прижимала руку Амелии к своей щеке, я почувствовала, что мое сердце, которое я считала выжженным, начало очень медленно, очень болезненно, но всё же снова биться. У меня появился смысл жизни. Чтобы бороться. Ради Амелии. И путь этот будет долгим и трудным, но теперь я не буду идти по нему одна. Тия, мой верный друг, стояла рядом, готовая поддержать в любую минуту. И маленький огонёк надежды, зажжённый выжившей племянницей, начал медленно разгораться в пепле моей старой жизни.

Через неделю мы все-таки провели захоронение моей сестры, Камиля и Софи как следует. Ведь это затянулось на долгое время.

Старинная парижская церковь, небольшая, но величественная, казалась ещё более тёмной и безмолвной под тяжестью траура. Тусклый свет проникал сквозь витражные окна, расцвечивая разноцветными узорами старые каменные колонны и скамьи, на которых замерли немногочисленные скорбящие. Запах ладана, густой и терпкий, смешивался с ароматом белых лилий, расставленных у алтаря, создавая почти осязаемую атмосферу прощания.

Я сидела на одной из холодных деревянных скамей, зажатая между Тией, которая крепко держала мою руку, и Робертом. Я чувствовала себя манекеном, пустым сосудом, в котором горели лишь отголоски боли и оцепенения. Мои глаза были сухими, но внутри всё кровоточило.

В центре нефа, под высокими сводами, которые, казалось, тянулись прямо к небесам, стояли три простых, покрытых тёмной тканью гроба. Один – для её сестры, другой – для её мужа и третий – для маленькой Софи. Видеть их здесь, так близко и так недоступно, было невыносимо. Это была окончательная, несомненная реальность, от которой не было спасения ни в огне, ни в забытьи.

Мерный, успокаивающий голос священника начал читать молитвы. Древние слова латыни, перемежаемые французскими фразами, казались одновременно чужими и абсолютно уместными. Он говорил о вечном покое, о душе, возвращающейся к Творцу, о надежде на встречу в ином мире. Каждое слово было предназначено для того, чтобы помочь их душам совершить последний путь небесный.

Кадило в руках священника ритмично покачивалось, выпуская клубы благовонного дыма, который медленно поднимался вверх, растворяясь в полумраке под куполом.

Казалось, этот дым был живым символом: души моих родных, освободившиеся от земных оков, теперь поднимаются к свету. Или это просто обман, чтобы облегчить боль живых? Моя душа металась между верой и абсолютным отрицанием всего.

Я слышала приглушённые всхлипы Тии, чувствовала, как сжимается её рука – верный якорь в этом море горя. В какие-то моменты мой собственный разум отключался, уступая место чистой физической боли. В другое мгновение перед глазами всплывала Амелия – её крохотная фигурка в больничной палате, её бледное личико. Единственная причина, почему я всё ещё сидела здесь, дышала, а не растворялась в небытии вслед за своими любимыми.

Церемония подходила к концу. Последние слова молитвы, благословение. Орган заиграл скорбную, но величественную мелодию, её звуки наполнили церковь, усиливая чувство невосполнимой потери.