Вы навсегда останетесь в моем сердце

Гробы начали медленно выносить. Я смотрела, как они скользят к выходу, уносимые людьми. Это был их последний выход. Последний образ. Всё, что оставалось – это пустота. Небо, к которому, как говорил священник, они теперь направились, казалось таким же далёким и недостижимым, как и мое собственное понимание произошедшего. Родные уходили, и вместе с ними уходила часть моей собственной жизни. Но где-то глубоко внутри, за ледяной коркой горя, теплилась крохотная, болезненная мысль: Амелия ждет, ждет. И ради этого небесного пути, который они совершили, я должна остаться на земле. Ради Лизы.

После отпевания, когда последние звуки органа растаяли под сводами старинной церкви и три гроба, уносимые молчаливыми руками, исчезли за тяжелыми дверьми, мой мир не стал легче. Он просто стал другим. Пустым, но с одним хрупким, болеутоляющим якорем – Амелией.

Следующие недели были адом. Дни проходили в молчании, прерываемом лишь редкими, осторожными словами Тии и звонками из больницы. Я жила в больнице, сидя у кровати Амелии, часами глядя на её бледное личико, на мерный писк аппаратов. Я читала ей детские книжки, шептала истории о маме и папе, просто держала её маленькую руку. Впервые после пожара во мне появилась не просто надежда, а острая, жгучая необходимость жить.

Однажды, когда я читала «Маленького принца» вполголоса, пытаясь придать своему голосу хотя бы тень той нежности, что была раньше, я почувствовала слабое движение. Пальчики Амелии чуть сжали мою руку. Сердце пропустило удар. Я замерла, боясь дышать.

Амелия медленно открыла глаза. Они были мутными, расфокусированными, но в них был слабый, едва уловимый огонёк сознания. Она посмотрела на меня, а затем… очень тихо, почти беззвучно прошептала.

«Мама…?»

Это слово, простое, детское, пронзило меня насквозь не нежностью, а острой, испепеляющей болью и виной. Мама… не была мамой. Она была той, кто пережил маму. Той, кто пытался сбежать от всего этого в огонь. Как я могла смотреть в эти невинные глаза, зная, что не смогу дать ей того, кого она зовёт? Как я, сломленная, неспособная даже позаботиться о себе, могла стать опорой для этого крохотного, измученного создания?

Я резко отпустила маленькую ручку Амелии, словно та обжигала её. Отшатнулась от кровати, ноги едва слушались.

«Я… я не могу…» – выдохнула я, отступая к двери. Глаза горели от стыда и отчаяния.

Медсестра, дежурившая в палате, встревоженно подняла голову. «Мадемуазель? Что случилось?»

Но я не ответила. Не видя ничего перед собой, кроме нарастающего тумана страха и стыда, я выбежала из палаты. Больничные коридоры снова превратились в бесконечный лабиринт, но на этот раз я бежала от чего-то, а не к чему-то. От Амелии. От боли. От своей неспособности.

Тия, которая должна была прийти чуть позже, увидела меня несущуюся по коридору к выходу.

«Нинель! Куда ты? Стой!» – крикнула Тия, бросаясь за мной.

Но я уже была неудержима. Выскочив из больницы, подхваченная холодным парижским ветром, который казался насмешкой, я бежала, не разбирая дороги, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этих стен, от этого города, от этой ответственности, которая жгла изнутри.

Еще один долгий месяц я провела в доме своей сестры. Сидя на полу в гостиной. Рядом лежала Оли. Эта милая собачка словно чувствовала всю мою боль и ничтожество. Я медленно гладила ее по голове, а Оли печально поскуливала.

– Ты, наверное, думаешь, что я жалкая. – спросила я собаку, которая смотрела на меня своими карими огромными глазами.

– Ты думаешь, что я слабая. Строю из себя жертву, когда Амелия одна лежит в больнице уже около трех месяцев.

Глаза вновь намокли. Вновь в груди образовалась дыра.

В дверь постучали. Это была Тия. С того момента, как я сбежала, она каждый день приходит ко мне и стоит около двери, как будто у нее своих забот мало.

Я знаю, что на этой неделе у нее очередной показ мод. И мне до жути стыдно перед ней и перед Амелией. Я знала, что она злиться, знала, что разочаровала ее. Поэтому и не могла открыть дверь, если открою, то сломаюсь окончательно.

Стук усилился, было чувство, что Тия сейчас снесет с петель железную дверь. В чем я не сомневалась. Для этой женщины не было ничего, чего бы она не смогла сделать.

– Нинель!!! – раздался приглушенный крик.

«Нет, прошу, уходи». – подумала я в истерике.

Оли поднялась со своего места и, укусив меня за штанину, потащила к двери.

Даже у этой маленькой собачки было больше мужества, чем у меня.

Я стояла напротив входной двери и молчала.

– Нинель, открой дверь, я знаю, что ты там!

Слезы капали на пол, я упала и прижалась спиной к стене. Тело дрожало от страха и стыда, я закрыла лицо руками.

– Нинель, послушай. Всё то, что пришлось тебе пережить, легло на сердце тяжким грузом. Я прекрасно это понимаю. Но ты должна быть сильной, черт возьми! – Тия кричала, пытаясь достучаться до меня.

– Сильной вопреки всему, хотя бы ради Амелии! Хотя бы ради этой маленькой невинной девочки. Открой дверь. Нинель, давай поговорим.

Тия замолчала, ждала от меня хоть какого-то ответа, но вокруг тишина. Она опустилась вниз на замёрзшее крыльцо, покрытое снегом, и произнесла: «Если ты не откроешь дверь, то я буду сидеть здесь, пока ноги от холода не откажут! Поняла! Нинель, пойми же ты, Амелия скучает, она… Она почти ничего не помнит… И это пугает. Ей нужна ты, чтобы воспоминания восстановились, понимаешь. Ты нужна нам! Мне!»

Поток горячих слёз не мог никак остановиться. Я потянулась за ручку двери, и она щёлкнула, впуская внутрь холодный декабрьский ветер. Тия посмотрела на моё красное лицо, серые выцветшие глаза и, зайдя внутрь, притянула меня к себе, качая в своих объятьях.

– Какая же ты дура! Почему ты так поступила, зачем оставила меня и Амелию? – Тия ругала меня и в то же время успокаивала. Она взяла моё лицо в свои ладони и сказала: «Быстро в ванну, переодеваться, и мы едем в больницу!»

Тия помогла мне встать на ноги как морально, так и физически, за что я ей очень сильно благодарна.

В тот же день ближе к вечеру мы прибыли в больницу. Роберт обеспокоено смотрел на меня всю дорогу через зеркало. Но ничего не спрашивал. Всё это время он поддерживал связь с Тией, которая ему всё и рассказала.

Признаться честно, мне было страшно заходить в палату к своей племяннице. Но я должна была. Я дёрнула круглую ручку, и дверь со скрипом впустила меня в комнату.

Амелия сидела за столом и рисовала. Эта маленькая девочка вела себя так, словно ничего не произошло, и это пугало и радовало одновременно.

Я зашла в палату и, раскрыв свои объятья, обняла Амелию, которая очень обрадовалась, увидев меня.

– Где ты была всё это время? – спросила она меня.

Но я молчала. Я не могла сказать ей, что отчаяние взяло надо мной вверх, что её любимая тётка пыталась покончить с жизнью и со стыда убежала, бросив Амелию одну.

– Хочешь я покажу тебе свои рисунки? – вдруг спросила меня Амелия, видимо, увидев мою нерешительность.

– Конечно, – с улыбкой ответила я ей, пытаясь скрыть слёзы и боль, что вырывались из груди. Я просто надеялась, что она не слышит стук моего безжизненного сердца.

– Вот, это я, ты, папа, мама и София. Мне вспомнился тот день, когда мы поехали в аквапарк все вместе, и я решила запечатлеть эти счастливые дни на бумаге.

Дрожащими руками я взяла листок бумаги, и на глаза начали выступать слёзы, которые я пыталась скрыть.

– Тётка Нинель, что случилось, почему ты плачешь? – обеспокоенно по-детски наивно спросила меня Амелия.

– Хочешь, я нарисую тебе что-то другое, мммм… Например, Оли! Её забавная мордочка постоянно меня смешит, а то, как она дурачится, играя со своим хвостом!

Она рассмеялась, хватаясь за живот.

Но я не обратила на неё внимания, лишь смахнула слезинки и ответила: «Нет, не стоит, это прекрасный рисунок».

В дверь постучали, и в палату вошла медсестра. Шанти Ширак, именно она сообщила, что Амелия всё ещё борется за свою жизнь.

– Здравствуйте, вы Нинель Фурье? – спросила медсестра, заглянув в свою тетрадь.

– Добрый день, всё верно.

– Меня зовут Шанти Ширак. Нам нужно поговорить, не могли бы вы уделить мне несколько минут своего времени?

– Разумеется, – ответила я.

Но перед этим пообещала Амелии, что скоро вернусь, так как ей явно не понравилась наша разлука.

Моё сердце сжалось. Каждая просьба поговорить с доктором означала новую порцию боли, новый удар судьбы. Я кивнула и вышла следом. Мы немного отошли от кабинета, и нас встретил доктор Моро.

"Мадемуазель,"– начал доктор Моро, его голос был низким и сочувствующим. – "Мы провели дополнительные обследования и наблюдения за Амелией. Физически она постепенно восстанавливается, и это хорошая новость. Но…"Он запнулся, тяжело вздохнув.

"Но что, доктор?"– я почувствовала, как пересохло в горле. Крепко сжала кулаки.

"У Амелии обнаружена серьёзная травматическая амнезия, сопряжённая с посттравматическим стрессовым расстройством, которое, судя по всему, перешло в более глубокую стадию."

Я недоумённо уставилась на него. "Амнезия? Она что-то забыла?"

Мадам Ширак мягко добавила: "Не только забыла, Нинель. Она… Она не помнит сам факт аварии. И более того…"

Доктор Моро продолжил, стараясь говорить максимально деликатно: "Амелия убеждена, что её родители и сестра живы. Она спрашивает о них. Ей кажется, что они просто задержались или уехали по делам, или, возможно, находятся в другой комнате. В её сознании нет этого страшного события. Её мозг, пытаясь защититься от невыносимой травмы, стёр самые страшные моменты, заменив их ложными, но безопасными воспоминаниями."

Эти слова обрушились на меня, как ледяной обвал. Её мир, только начавший собираться по кусочкам, снова рассыпался. Родители живы? Амелия не знает?

"Значит…"– мой голос дрогнул, – "значит, она думает, что мама, папа и Софи просто… Где-то? Что они вернутся?"

"Именно,"– кивнул доктор Моро. – "Любая попытка рассказать ей правду сейчас может вызвать сильнейший шок, который может быть крайне опасен для её психики. Мы рекомендуем поддерживать эту иллюзию, пока её состояние не стабилизируется. Её мозг должен сам, постепенно, начать обрабатывать информацию, когда будет готов. Это может занять месяцы, возможно, годы. А может быть, она никогда не вспомнит."

Я слушала, и слова доктора казались нереальными. Амнезия. Психическое расстройство. Моя маленькая племянница, которая пережила такой ужас, теперь жила в выдуманном мире, где её родители были живы. И я, которая только что нашла в себе силы жить ради Амелии, теперь должна была лгать ей. Лгать о самом главном.

"Значит, я должна… Я должна ей врать?"– прошептала я, и глаза наполнились болью.

"Вы должны её защитить, мадемуазель Нинель", – мягко, но твёрдо сказал доктор. – "Это наш единственный шанс дать ей полностью восстановиться. Физически и морально."

Я отвернулась, прислонившись лбом к холодной стене коридора. Мне казалось, что моя душа снова медленно умирает. Боль от потери сестры, Камиля и Софи была невыносима. Боль от осознания, что Амелия не помнит их смерти – ещё хуже. Но самая страшная боль заключалась в том, что теперь мне предстояло жить во лжи, оберегая хрупкий, иллюзорный мир своей племянницы. Стыд, который я испытывала ранее, теперь сменился тяжелой, давящей ответственностью. Я была единственной, кто знал страшную правду. И я должна была её хранить. В одиночку. Ради Амелии.