КРОСС

Глава 2

Я не знаю, все ли мы виноваты в произошедшем, или я один. Меня бросает в холодный пот, когда в голове появляются его застывшие, стеклянные глаза. Они стоят передо мной, лезут под кожу в отражении моих собственных, когда я вспоминаю тот день – день знакомства с новой командой.

Первым человеком, с которым я встретился в коридоре студии, была Соня. Кроссы тренировались с утра или поздно вечером. В остальное время у всех были работа, учеба, танцевальные группы.

Я боялся опоздать, поэтому пришел в 9:30. Было еще полчаса, и я скованно, пока не продрог, постоял перед входом. Соня лежала на пуфике перед залом. Она не подняла взгляд, когда я подошел и сел рядом. В руках она держала графический планшет и рисовала какого-то персонажа из книг о Гарри Поттере.

Ее волосы были странного цвета, как будто неправильно окрашенные. Наверное, задумываясь рыжими, они вышли слишком яркие – оранжевые – и как-то неприятно резали глаз.

Потом Гриша расскажет, что Соня учится на арт-дизайнера, но об этом я догадался и так. Она была изображением девушки, которую можно представить при описании “студентка арт-факультета”.

– Меня зовут Никита, – сказал я.

Соня не отреагировала, и я подумал, что она не хочет общаться. Прошло минут пять прежде, чем она дорисовала и повернулась.

– Так ты, значит, тот многообещающий чувак с крутым слухом? – спросила Соня. Я нервно кинул. – Класс. Я Соня. Гриша очень разрекламировал тебя. Впрочем, Гриша всегда приводит прикольных ребят. Например, вот, Костя…

Соня тогда неплохо помогла мне завести первый диалог. Ее голос был звонкий, но не громкий. Разговор шел легко. Когда я отвечал, Соня не перебивала, а смотрела мне в глаза и вовлеченно кивала.

– Да не знаю, я просто пытаюсь прочувствовать каждый звук, как-то так, – рассказывал я, когда Соня спросила, в чем секрет моей музыкальности. Это было необычно. Она еще не видела моего танца и, видимо, поверила Грише наслово о том, что я хорошо обыгрываю музыку. – Для меня важно не просто услышать все звуки, что есть в треке, ну, это как-то само собой разумеется, а узнать все про этот звук.

– Узнать?

– Ну, как бы понять его характер, настроение. Где именно он в теле. То есть какая часть тела и через какое именно движение может его полностью, без искажений передать.

– Наверное, с такой логикой долго придумывать хоряги, – задумчиво ответила Соня. – Вот у нас Костян тоже классно прям музыку чувствует, но такого не рассказывал.

– Да нет, не то чтобы долго. Просто вошло в привычку обращать внимание на все эти детали.

Костя, возможно, нравился Соне. Она много про него говорила, и у них были странные взаимоотношения. После тренировок они часто возвращались вместе домой, но никогда не проявляли друг к другу открытой симпатии, а Костя время от времени находил себе милых девочек, которые приходили посмотреть на наши выступления.

Костя подошел следующим, и мы перекинулись парой фраз. Он был заспанный и вялый, в растянутой испачканной футболке и в серых потертых на коленях шортах Adidas. Костя пожал мне руку, ладонь его была твердая, мозолистая и шершавая, устало кивнул и почесал ежик темных волос на затылке.

В моей московской команде многие были настроены с подозрением, иногда даже враждебно, когда появлялся кто-то новенький, но кроссам было поразительно плевать на мое присутствие.

Из-за вскользь брошенной Соней фразы про музыкальность Кости я решил понаблюдать за ним. На первый взгляд, в нем не было ничего особенного, но мне бросились в глаза его накаченные руки и сильная спина. Костя явно тягал штангу или ходил в бассейн. Он был ниже меня на полголовы, но шире в плечах. Я предположил, что он хорош в партере, и это оказалось правдой.

Костя был брейк-дансером. Когда мы танцевали верха, он держался не слишком уверенно, но как только нужно было выполнить элементы на полу, Костя оказывался в своей тарелке – в партере ему не было равных. У него было удобное строение тела, гибкость и скорость. Даже в моей московской команде мало кто мог сравниться с ним в партерной технике.

В аспекте музыкальности Соня преувеличила. Костя был среднячком во всем, пока не уходил на пол. Он схватывал большинство материала, но ему не хватало то ли уверенности, то ли опыта, чтобы его исполнение было идеальным. Костя в основном стоял на второй линии и выходил вперед в нужные моменты.

Я заволновался, когда оставалось пять минут до начала, но, кроме Кости и Сони, никого не было. Я знал, что “Kross” – небольшая команда, но помнил их в составе семи человек.

Я зря переживал. За пару минут в зал вбежал Гриша. Он спешно включил музыку, и мы начали разминаться. За ним зашел парень с черными, крашеными волосами в новых, вычищенных кедах и с цепочкой, висящей на поясе, и я невзлюбил его с первого же дня.

Гриша представил его. Его звали Глебом. Глеб поздоровался со мной и завел ленивый разговор на общие темы, перед тем как встать в первую линию сбоку.

Я узнавал таких людей сразу. Тогда он только вызвал во мне подозрение, но на последующих тренировках моя мысль подтвердилась.

Глеб был единоличником. Он стремился стать лучше за счет партнерства с нами. Он воровал наши идеи, фишки, внедрял их в собственные хореографии. Это нормально – набираться опыта у сокомандников, но Глеб проворачивал это не для того, чтобы сделать нашу команду лучше, а для того, чтобы в случае, если мы окажемся на одной сцене с разными номерами, он стал бы единственным победителем.

Глеб был молчаливым, тихим, наблюдательным. Я чувствовал на себе его взгляд во время разминки, чувствовал, как он оценивает меня. Таких людей, как Глеб, в командах не любят, но он не жаждал ни дружбы с нами, ни похвалы, ни чьего-то одобрения. И вместе со всем этим, Глеб являлся одним из самых сильных участников. В нем не было чего-то особенного, как у Гриши, не было бешеной энергии, как у Сони и Кости, но его безупречная, выточенная, отполированная до идеала техника брала свое. Глеб быстро схватывал материал и быстро выполнял его четко и правильно. Как бы сильно я ни раздражался при виде его наблюдательного взгляда исподлобья или ни ругался с ним по поводу того, что он отрабатывает собственные номера на общих тренировках, Глеб стал человеком, на котором я часто “примерял” новую хореографию, в темпе объясняя ее, чтобы посмотреть, как она выглядит со стороны.

В тот, первый день, однако, мне больше всех запомнилась Соня. Она не отличалась чем-то конкретным, путалась в построении, забывала движения и делала грубые ошибки, но ее энергия пульсировала, как ядро команды. В каждое движение она внедряла силу, каждый раз, когда мы включали музыку, выкладывалась на полную. Эта сила в ту тренировку перебила техничного Глеба и аутентичного Гришу.

Их особенность была в странной неидеальности. Я ни разу не видел такого ни в одной из команд. Их сильные стороны были доведены почти до абсолюта, но слабые провисали слишком сильно, чтобы их не замечать.

Единственный стабильный участник их команды опоздал на двадцать минут. Он вбежал с извинениями и не заметил меня. Ваня только к концу тренировки спросил:

– О, у нас новенький?

И Ваня станет моим самым близким другом.

У него было все: неплохой рост, спортивное телосложение, сила в движениях, техника, скорость, музыкальность. И все было на твердую четверку. Ване чего-то не хватало. Чего-то, что выделило бы его среди остальных. На Ване строился каркас команды, Ваня был незаменим, но выйди он на баттлы против любого из нас – и его ждет провал.

– Вообще, мне кажется, танцы – это не мое, – сказал мне как-то Ваня, лениво покуривая третью сигарету.

– Ты ушибся?

– Не, Никитос, я серьезно. Что-то вот не то, сечешь? Я занимаюсь, сколько себя помню. Опыт у меня есть, а таланта нет. Просто так распорядилась судьба. Вот, что я думаю.

Тогда я переубеждал Ваню. Я проникся им со знакомства, он был смешным, понимающим, отзывчивым, и я не хотел, чтобы он расстраивался и переживал по этому поводу. Но внутри себя я осознавал, что он прав. В нем не хватало склонности к танцу, чего-то, идущего изнутри, какого-то импульса, который просыпался во всех остальных, даже в чертовом Глебе, как только включалась музыка.

Тем не менее, Ваня оставался опорой кроссов. Он – полная противоположность Глебу. Ваня – до мозга костей командный игрок.

Я, на удивление, быстро влился в коллектив. После первой тренировки Ваня позвал меня поесть шаурму, и я, убедившись, что Гриша не идет с нами, согласился.

Мы, не снимая курток, сидели в плохо отапливаемой шаурмичной недалеко от горсада, и Ваня купил мне пиво. Вероятно, в тот момент что-то щелкнуло в моей голове, и я захотел подружиться с ним.

Мы разговаривали на бытовые темы, но он то и дело упоминал политику, и я предположил, что он учится на истфаке.

Ваня рассмеялся.

Его отец русский, а мать – армянка. Это сочетание делало его внешность яркой, запоминающейся.

Ваня рассмеялся, и его карие глаза зажглись, оживились. Он небрежно поправил густые волосы и расставил руки, заняв половину пространства. Мне нравилось находиться в его присутствии.

– Это так очевидно, да? – спросил он, и я кивнул. – Ага, заканчиваю вот третий курс. А ты, кстати говоря, как к этому всему относишься?

– К чему?

– Ну, в целом. К обстановке в стране, к примеру.

Я растерялся. Задумался на пару секунд. В голове – ни мысли.

– Да нормально.

Ваня снова громко рассмеялся. Я смущенно улыбнулся.

– Хочешь сказать, тебя все устраивает?

Я догадался, что на этот вопрос нужно ответить “нет”, чтобы подружиться с ним.

– Нет, ну, конечно, есть всякие минусы.

Мне показалось, Ваня обрадовался моему ответу. Он начал говорить о вещах, в которых я ничего не понимал, о том, о чем я никогда не задумывался. Он поразил меня максималистскими, пленящими взглядами, познаниями в истории и легким жонглированием фактами.

Ваня стал единственным участником команды, с которым мы за весь первый разговор не затронули тему танцев.

– Вот скажи-ка мне, Никита. Ответь на один простой вопрос. Где ты бы хотел оказаться больше: в толпе гопоты или в ментовском логове?

Я не хотел бы оказаться ни в одном из этих местах, но такого варианта ответа Ваня мне не предоставил.

– Наверное, с гопотой, если уж выбирать, – нахмурившись, ответил я.

Ваня воодушевленно приподнялся на диване.

– Ты, как я понимаю, скорее, в левом секторе?

Я почувствовал себя глупо и нелепо, но решил врать на ходу, чтобы с ним подружиться.

– Скорее да, чем нет, – ответил я, смутно припоминая, в чем различие правых и левых. – Социализм, да, к примеру. Я много читал про Советский Союз.

Это все, что осталось во мне из скромной подготовки к экзамену по обществознанию, но по ваниному выражению лица я понял, что сказал что-то не то.

– Совок вернуть хочешь? – неодобрительно покачав головой и постучав пальцами по столу, спросил он.

– Нет! Нет, нет, нет, конечно, нет. – Я спешно стал исправляться. – Просто я к тому, что было бы клево взять оттуда все хорошее, а? Всякую хуйню, разумеется, брать не стоит, но хорошие вещи… Короче, it depends, да?

– Не, ну это ты в точку, вообще, хорошего там много было, вот, к примеру…

После этого нелепого диалога мы с Ваней стали общаться на постоянной основе. Секрет нашей дружбы заключался в том, что она не выстроилась исключительно вокруг танцев. Хотя Ваня быстро раскусил, что я ничего не смыслю в политике, он не придал этому значения. Ваня много говорил об учебе, своей курсовой работе, научных интересах и спорах на парах. Он был безумно заразителен в этом, и я умудрился выправить собственные оценки, несмотря на усиленные тренировки.

Впервые за два года учебы я получу автоматы в сессии. Мне поставят пятерки по истории испанского, английскому и литературному переводу. Наверное, если бы не Ваня, я бы никогда не познал это ощущение легкости после объявления моей фамилии и освобождения от нервного экзаменационного дня.

Мне потребовалось время, чтобы привыкнуть к специфике работы кроссов. В Москве у нас был тренер, который полностью придумывал хореографии, распоряжался построением, ставил номера. Каждая тренировка имела четкую структуру. Мы самостоятельно разминались, повторяли материал, вместе проделывали все под музыку, а потом чистили и учили дальше. Иногда мы показывали свои идеи, занимались импровизацией или обучались сложным элементам, иногда к нам приглашали преподавателей из других стилей. Все было строго и работало как часы.

Кроссы же… Противоположность структурности.

Разминались кроссы плохо. Грише и Соне не хватало усидчивости, они торопились, чтобы поскорее перейти к танцу, Глеб во время разминки предпочитал заниматься своими постановками, Ваня не уделял внимание многим группам мышц. Один Костя, видимо, вышедший из хорошей подростковой брейк-данс команды со строгим тренером, делал это более-менее нормально.

Спустя какое-то время я возьму разминку на себя. Но тогда я был недостаточно смел и авторитетен, чтобы указывать им на ошибки.

После разминки наступал момент создания. Нашим негласным лидером был Гриша, и инициатива исходила из него, но каждый участник кроссов имел право сделать свою восьмерку или предложить изменения. Это вносило хаос и иногда останавливало процесс, но также порождало в номере нестандартные решения и динамику.

В индивидуальности каждого участника кроссов была их сильная сторона. В этом же – и слабая. Каждый компонент коллектива был интересен, но при соединении то и дело возникал разлад. Требовалось немало усилий, чтобы синхронизировать их всех друг с другом.

Когда через две недели после моего вступления в зал вошла еще одна участница, я подумал, что она ошиблась дверью. Я не знал, что у кроссов был кто-то еще.

Я вспомнил, что в их разговорах то и дело мелькало имя “Полина”. Она вбежала, когда у нас уже началась разминка. На ней была куртка и меховые наушники.

Я через зеркало наблюдал за тем, как Полина быстро, прямо в зале, переоделась, закинула дорожную сумку на подоконник и встала в первый ряд. Она сняла очки, собрала длинные, кудрявые волосы в высокий хвост, достала из кармана толстовки помаду и, выгнувшись, чтобы быть поближе к зеркалу, подкрасила губы. Ее взгляд мгновенно переметнулся ко мне, она заметила, что я смотрю, и я, почувствовав, как мое лицо опалило, быстро сглотнул и отвернулся.

Полина сразу стала для меня загадкой, таинственным командным козырем. Я легко анализировал остальных, вычленял слабые и сильные стороны, догадывался, на каких танцоров кто равняется и в какой танцевальной школе воспитан, но Полина… она была нечитаема.

В первую тренировку Полина никак себя не проявила и мало двигалась. Гриша сказал, что она болела почти месяц.

Наверное, меня всегда притягивало то, что я плохо понимал. Поэтому я мгновенно подружился с Ваней и так долго не подпускал к себе Гришу. Я любил разгадывать людей, любил, когда они выходили на танцевальную сцену, а я и ума не мог приложить, что меня ждет.

Такое случалось редко.

Я абсолютно понятия не имел, из какой танцевальной школы вышла Полина. Ее движения, связки, переходы – они были постоянно не то чтобы неправильными, просто другими. Ее пластика отличалась от всех танцоров, которых я видел до этого.

Наш первый с Полиной разговор случился только в начале апреля, до этого мы просто перекидывались фразами на тренировках.

Полина стояла на входе. С накинутым серым капюшоном в круглых крупных очках она казалась совсем непримечательной. Я бы остался в стороне, если бы Ваня не курил рядом с ней.

Я подошел, и Ваня протянул мне сигарету. Это был дешевый винстон с кнопкой. Я не курил, но почему-то не посмел отказаться, пока Полина краем глаза посматривала на меня.

– Никит, может, ты был краеведческом музее? – Это первое, что она сказала мне.

От нее пахло термоядерным ягодным парфюмом и вишневыми сигаретами.

– Не был. Я тут особо вообще никуда не ходил.

Это было правдой. Я мало гулял, ничего не узнал о городе за два года. А со вступлением в команду свободного времени у меня не осталось вовсе. Я работал, много учил испанский, пытаясь все наверстать, а на литературном переводе нам давали огромные куски текстов на английском, и преподавательница постоянно ставила мне тройки, хотя я отлично знал язык.

– Это не газета, Аннинский, – говорила она мне. – Когда вы переводите, вы заходите в комнату. Я ведь объясняла. Заходите в комнату этого автора. Оглядываетесь. Вы не словарь, вы должны быть в тексте. Внутри комнаты, Аннинский.

Преподша критиковала все, что бы я ни написал, но ни разу в универе я не старался так усиленно, как на том курсе. В конце она поставила мне пятерку автоматом.

– Значит, ты хочешь пойти со мной? – спросила Полина.

Я терпеть не мог музеи.

– Хочу?

– Узнать побольше о городе, в котором живешь? Культурно провести время? – Она говорила это серьезно, приподняв бровь. Я не очень понимал, осуждает ли меня Полина или подшучивает. – Ты же из Москвы? Или думаешь, у нас ничего интересного?

– Я так не думал.

– Полин, ну все, ладно. – Ваня рассмеялся. Полина тоже улыбнулась, и я немного расслабился. Ваня повернулся ко мне. – Не напрягайся так, Никитос. Просто мое мнение, что наш краеведческий музей – полная херня, и вот, Полина со мной спорит и ищет единомышленников.

В Полине было что-то чарующее. Невозможно распознать, невозможно определить. Что-то в ее манере обрывать слова, что-то в безразличном, ничего не выражающем взгляде. Что-то в небольших движениях уголков губ – когда все заходились в смехе, Полина лишь улыбалась, мимолетно, без зубов, и это волнующе, с трепетом отзывалось внутри меня.

Волосы Полины, вечно запутанные, пышные, часто лезли в лицо во время построения, ее ногти были переломанные, белые носки грязные, а тренировалась она со странным эгоизмом, вроде бы всегда делая все, что положено, но никогда не раскрывая полного потенциала.

Мы, разумеется, пошли в краеведческий музей.

Разговоры с Полиной тоже были необъяснимо смущающие. Она заставала меня врасплох. Я словно становился пленником ее лексических игр. Язык – язык, который был моим главным инструментом в универе, тем, чем я занимался все свободное от танцев время – не поддавался мне.

– Меня всегда интересовало, каково это – переезжать в другой город.

– Ну, мне было нормально, – рассказывал я по дороге к музею. – У меня ничего не осталось тогда в Москве, да и ЕГЭ я сдал плохо, поэтому без шансов.

– И ты так быстро привык… Значит, то, где ты сейчас живешь, – это твой дом? Так ты чувствуешь?

Я задумался. Моя съемная квартира не была домом. Отцовская – тоже.

– Вряд ли.

Она заметила мое напряжение и дотронулась до моего плеча, а потом рассмеялась. Смех ее был искусственный, хотелось его заткнуть.

– Не загоняйся, – сказала Полина. – У меня тоже нет дома. А я никуда и не переезжала. Так что хотела спросить тебя. Вдруг ты нашел.

Через день я узнаю от Гриши про ее место жительства.

Полина жила в коммуналке, в бывших казармах. Неблагополучный район по другую сторону от Волги.

– А, так ты переводчик? – спросила Полина, когда мы надевали бахилы перед входом. – Я тоже в свое время учила французский. Salut, ça va?

– Я учу английский.

– Скука.

– Ну, еще испанский.

– И что? Ничего не понимаешь на французском?

– Наверное, что-то мог бы понять.

– Мы вот учили в школе. – Полина быстро отдала билет и прошла вперед. Мне пришлось почти бежать, чтобы услышать, что она говорит. – Не знаю, захера. Ваня говорит, что он уже не востребованный.

– Ну, не знаю, это в любом случае…

– А я вообще считаю, что скоро это все перестанет быть востребованным, – она сказала это так уверенно, как истину, что я не посмел ответить, возмутиться, посмеяться. – Но все равно это классно, Никит. Уважаемо, без шуток. Я вот даже русский не знаю.

– Как это?

– Никак не могу выразить свои мысли. – Полина улыбнулась, отрешенно, мечтательно. – Какие бы слова ни подбирала.

Мы вошли в музей, и она понизила тон голоса. Я приблизился и наклонился, чтобы расслышать ее. Мое запястье случайно коснулось ее руки, но всего на мгновение, пока она не сделала еще шаг, пока я не моргнул, стерев неожиданный, застывший между нами момент.

– Наверное, из-за этого и танцую, – сказала она.

После этого я начал понимать ее танец немного лучше. Она действительно танцевала так, будто говорила. Ее движения были посланиями, исполнение – диалогом.

В ее танце присутствовала эмоциональность, но совсем другая, непривычная, не которую можно увидеть на сцене. Во время исполнения на ее лице не было улыбок, ярости, веселья. Но одного взгляда хватало, чтобы внимание к ней приковало намертво.

Первый раз я заметил это, когда мы начали делать номер на весенний чемпионат. Мы с Гришей придумали хореографию, и он предложил построение. Полину поставили по центру. Я не понял этого, потому что для меня было логично видеть там техничного Глеба или энергичную Соню, но Гришу поправлять я не пытался. Мы сели напротив, и кроссы исполнили нашу хореографию.

Полина впервые станцевала так, как умеет.

Ее танец заворожил меня, и даже сейчас, закрыв глаза, я смогу восстановить его в памяти и проиграть в своей голове.

Каждое движение ее мышц было как буква, неизвестная, еще неопознанная, но вкупе с другими собирающаяся в единое слово. Хореография была не такой, как в моей голове, не такой, как мы задумывали с Гришей. Полина разрушала все своей ни на что не похожей пластикой. Она умело, естественно подстраивала хореографию под себя, не меняя движений, не сбиваясь со скорости.

И ее взгляд. Взгляд, яркий, ослепляющий настолько, что если столкнуться с ним – уже не переключишься на что-либо другое. Во всем ее исполнении было то, чего не хватает большинству танцоров, – харизма, сбивающая с толку, пленяющая, вынуждающая безотрывно следить. Полина захватила нашу хореографию, присвоила своему телу.

Пока другим танцорам нужно сделать невероятный элемент в партере, в прыжке музыкально обыграть перебитовки или придумать собственное совмещение стилей, чтобы на них обратили внимание, Полине достаточно было стоять по центру и только, вытянув руку, лениво шевелить пальцами одной кисти.

– Где она училась? – спросил я после этой тренировки. Мы с Гришей ехали в автобусе и пересматривали видео хореографии после небольшой чистки.

– Полинка-то? Да нигде. Она самоучка. Сама осваивала, подсматривала там в фильмах, как танцуют, все такое. Я с ней познакомился года три-четыре назад, научил базе, основам.

– Это многое объясняет, – пораженно сказал я.

– А что, впечатляет? – самодовольно сказал Гриша. Несмотря на то, что мы сходили в душ после тренировки, от него пахло потом, а предплечья были влажные и липкие, когда он чуть подвинулся и шуточно толкнул меня локтем. – Меня тоже впечатлило в свое время. Все говорят про Полинку, когда знакомятся с нами. Даже обидно как-то! Ладно, шучу. Нам с ней повезло очень реально. Сколько уговоров было, прежде чем она пришла!

– Почему она не соглашалась?

– Да она как из универа ушла… – Гриша запнулся, видимо, сболтнув лишнего. – Короче, у нее всякие свои заморочки. Базы у нее нет, конечно, это видно, поэтому я частенько ставлю ее в центр, чтобы она если и выбивалась бы, то там. Но танцует она так, как никто не танцует. Понимаешь, да?