КРОСС
– Да, конечно.
– В этой хоряге, думаю, Полинку надо в центр, а нам с тобой по бокам, во второй линии. Глеба выведем вперед? Вот, посмотри…
Я медленно становился одним из главных членов коллектива наряду с Гришей.
Хореографии мы придумывали в связке друг с другом, он больше отвечал за танцевальную лексику, у него хорошо получалось сходу придумывать интересные движения и переходы, а я закрывал моменты по музыкальности. Когда нужно было уйти в партер, мы бронировали зал вдвоем с Костей: он сочинял выкрутасы на полу, я – корректировал по скорости и динамике. Соня и Полина иногда создавали вместе пару восьмерок, когда мы меняли динамику или трек и они выходили вперед. Ваня и Глеб особо ничего не сочиняли, но на них я часто ставил сложные элементы.
Мне было весело. Льстило то, как быстро они начали прислушиваться ко мне. На тренировках они задавали вопросы, после – спрашивали советы. Я чувствовал себя на своем месте.
Мое эго, разрушенное в конце одиннадцатого класса, росло.
Было начало мая, когда это ощущение появилось у меня впервые.
Ощущение, что я знаю лучше.
Ощущение, что они обязаны сделать так, как говорю я.
Я слышал музыку так, как не слышал никто из них.
Они знали это.
– Ты можешь это сделать, – сказал тогда я Глебу. У него не получался придуманный Костей элемент в партере. У нас всех не получался. Но кого-то нужно было вывести вперед, в пару с Костей. Глеб – самый оптимальный вариант. – Ты что, не слышишь эту перебитовку? Это обязано быть в нашем номере. Тебе надо научиться.
– Может, ты попробуешь, умник ебаный? – Глеб не злился, но говорил с раздражением, через сомкнутые зубы. Он недолюбливал меня так же сильно, как и я его.
– Я в этот момент стою по центру.
– Так встань не по…
– Ты хочешь сорвать наш номер? – Мой голос звучал спокойно. Я плохо помню, откуда во мне взялся этот порыв. Я опустился на корточки рядом. Предостерегающе сжал плечо. Глеб был независимым, гордым, но в тот момент он глядел дико, его зеленые глаза потемнели, как у загнанного зверя. – Поменьше тренируй собственные постановки и отработай наше движение.
– Я вообще сейчас не тренирую свои хоряги! Я уже третью неделю пытаюсь это сделать! Я не брейк-дансер!
– Сделай, – сказал я. Глеб почему-то замолчал. Растерялся. – У тебя неделя.
У Глеба в итоге получилось через четыре дня.
Мы не вспоминали этот разговор, но теперь мне кажется, что я начал ошибаться уже тогда.
По отдельности мы были просто танцоры. Со своими данными, со своими слабыми и сильными сторонами.
Но в нашем сочетании зарождалось что-то неестественное, ни на что не похожее.
Что бы ни ждало нас дальше, в тот теплый май мы были счастливы.
Чем ближе был весенний чемпионат, тем чаще мы собирались, больше сочиняли, меняли, чистили, отрабатывали.
Полина занимала много места в моей голове, но воспоминания о ней отрывочные, как и ее образ. В Полине крылась какая-то расколотость, неполноценность. Это обрамляло ее пластику, ее личность.
Однажды, когда я предложил прогуляться с ней по горсаду после тренировки, она сказала:
– У тебя мазохисткая манера в танцах. Похоже на меня.
Мой рот был забит купленной в ларьке кукурузой, и я быстро прожевал, прежде чем спросить, что она имеет в виду.
– Ну, как тебе сказать. Тебе будто нравится все плохое, что несут в себе танцы. Больше, чем что-то хорошее.
– Что в них плохого?
– Знаешь, раньше некоторые народы считали, что танцы – это что-то дьявольское. Иногда я думаю, что это так. Просто… когда я танцую, бывают моменты, когда тело, оно двигается за меня. Я не уверена, что в такие моменты вообще могу остановить его. Я и не пыталась. Тогда возникают самые удачные вещи, самые красивые, подходящие.
– Это просто когда ты полностью отдаешься музыке, Полин.
– А, ты так это называешь. Не знаю, Никита. Я иначе все это чувствую. Мое тело… Оно становится частью музыки, это так. Но ведь такое происходит иногда и тогда, когда ты слышишь трек в первый раз. И как же так? Как же ты можешь полностью отдаться чему-то незнакомому?
– Не знаю. Просто насмотренность помогает. Когда много слушаешь, хорошо понимаешь, как музыка устроена.
– Нет, Никита, нет, тут ты не прав. Одно понимание – это ерунда. На одном понимании ты никем не станешь. Ты ведь знаешь. Только понимая… Ты не танцор. Ты так, теоретик. Наблюдатель. Когда тело подавляет понимание, логику, когда сливается с музыкой… Тогда выходит танец.
– Это плохо?
– Это страшно – так терять контроль.
– И почему ты вообще про меня сказала? Почему ты думаешь, что во мне это есть?
– В Глебе тоже это есть. И в Грише. Думаю, в Соне и Косте тоже. Но в тебе особенно, совсем иначе.
– Почему?
– Потому что то, что я делаю бессознательно, ты делаешь осознанно. Я сливаюсь с музыкой как-то сама, а ты… не знаю, ты будто знаешь алгоритм, как с ней слиться. Если бы я вот знала, я бы никогда на такое не пошла. Мне было бы страшно. А ты этого горячо желаешь.
Полина интриговала меня, больше и больше оплетала словами, взглядами, движениями в танце.
Перед тем, как мы поехали на первое соревнование, в последнюю вечернюю репетицию я проводил ее до остановки. Она отказалась от предложения вызвать такси или доехать с ней до дома.
Она не сказала, где живет, и если бы не Гриша, я бы вообще не знал ничего о ее жизни. Все, о чем она говорила, было абстрактным, эфемерным, бессодержательным.
На улице – почти двадцать градусов. Полинины волосы заколоты крабиком, маленькие завитки на затылке мокрые после тренировки. Я ей рассказывал про недавнюю забавную ситуацию на работе. Она смотрела вперед и не кивала, и я надеялся, что она меня слушает.
Полина села на скамейку. Ее короткая, клетчатая юбка немного задралась, и мой взгляд упал на тонкую полоску между ее бедер.
– Это из-за стойки в конце второго трека? – Я кивнул на фиолетовый синяк на ее коленке.
Сделал шаг. Встал рядом.
Полина покачивала ногой, а потом вытащила из кармана пачку Мальборо и закурила.
Ткань моих свободных брюк почти касалась ее светлой кожи.
– Ага, – сказала Полина. – Может, поедешь? Уже поздно. Завтра нас ждет долгий день. В семь уже электричка.
– Да не, дождусь твоего автобуса.
– Каков джентльмен, – усмехнулась Полина.
– Переживаешь перед завтра?
– Пока нет, у меня обычно волнение только за кулисами появляется.
– Да, у меня тоже.
– Знаешь, что, Никита?
Ее взгляд вцепился в мое тело, намертво сковав его. Это был один из тех взглядов, которыми она завораживала во время выступления.
– Да?
– Мне кажется, в этом сезоне у нас что-то поменялось. Ну, у меня так точно. Ожидание соревнований теперь другое.
Как околдованный, я сделал еще шаг. Подул ветер. Прядь выбилась из пучка и упала Полине на лицо. Я испытал неожиданный импульс убрать ее и засунул руку в карман.
– Раньше я как-то ждала именно выступления. Самого факта. А сейчас я очень хочу победить.
Она выдохнула. Ее сигаретный дым забился мне в нос.
– У нас хороший номер, – сказал я.
Я не считал, что мы победим. Но у нас правда был хороший номер. Соревнование состояло из двух дней, и я рассчитывал войти в пятерку, чтобы станцевать его два раза. Я безумно соскучился по сцене и хотел взять от этого все.
Вместе с этим я безумно боялся встретить свою московскую команду. Они не могли не участвовать в чемпионате. Они будут там. Будут на той же сцене. В нашей номинации.
Впервые все эти люди станут моими соперниками.
За Полиной пришел автобус.
Она, будто прочитав мои мысли, сказала:
– Ты тоже думай о том, как нам победить.
Мы обнялись на прощание. Ее тело было гибкое и теплое.
Когда она ушла, я с ужасом осознал, что это правда так.
Завтра – мой первый чемпионат без московской команды. Против них.
И завтра я должен сделать все, чтобы их победить.
Глава 3
Наш танец провалился.
Наверное, все пошло не по плану еще в тот момент, когда я проспал будильник и проснулся от настойчивого третьего гришиного звонка.
Я вбежал в электричку, когда они все уже были внутри, за минуту до отправления. Тяжелый рюкзак с формой, кроссовками, водой и перекусами висел на одном плече, оно было мокрым под накинутой рубашкой.
Кроссы заняли по три места напротив друг друга, и я тяжело опустился на свое рядом с Гришей. Он потрепал меня за плечо, остальные смеялись: они в окно смотрели, как я бежал по перрону. Я пересекся взглядом с Полиной. Она улыбнулась уголком губ, медленно, сонно моргая.
– А где Костя? – спросил я.
Гриша кивнул на ряд спереди. Костя сидел сбоку, его голова свисала. На нем были наушники и маска для сна.
– Он никогда не садится в поездках рядом с нами, потому что мы нарушаем его сон, – пояснил Ваня. В его голосе слышался смешок. В основном Ваня любил поиздеваться над Костей и Гришей, и сейчас был один из таких случаев. – У меня младшая сестра тоже так. Посадишь в машину – дай Бог разбудишь. И маска у нее есть. Для полного погружения.
Мы с Гришей рассмеялись.
– Какой-то он не компаньон, – сказал я.
– Зато ты ебать компаньон, – ответил Глеб. В электричке было жарко, но он сидел, закутавшись в толстовку. Толстовки он носил исключительно с логотипами последних чемпионатов. – Сейчас бы без тебя уехали.
– Да главное, что успел. – Гриша отмахнулся. Он достал из рюкзака две бутылки воды и газировку. Глеб выхватил ее быстрее, чем я успел прочитать название на этикетке.
Вчера я занес соседке Вере продуктов, извинившись за пропущенное чаепитие, и она дала мне в дорогу несколько пирожков. Я съел один с капустой, накинул на голову капюшон и мгновенно отключился.
Я проснулся минут через сорок от громкого голоса Сони.
– Гарем петуха, – сказала она.
Я проморгался. Гриша протянул мне воду.
– Какая-то херня, – задумчиво проговорил Глеб.
В руках у Сони лежал кроссворд, в зубах зажат карандаш.
– Сераль? – предложил Ваня.
– Чего?
– Ну, это именно помещение, типа дворец султана.
Все рассмеялись. Гриша что-то внимательно читал в телефоне.
– Ваня, мой ты хороший, – заикаясь от хохота, сказала Соня. – Понимаю, умничать любишь. Но это, блять, петушиная семья…
– Ты попробуй хотя бы!
– Не подходит. Семь букв, – ответила Полина. – Может, дальше пойдем?
– Помещение с курами, – сказал я. Мой голос был хриплый после сна. Я быстро посчитал буквы на пальцах. – Курятник.
– К-у-р-я-т-н-и-к. – Соня записала ответ. – Молодец, Никитос! Во, бери пример, а то все сераль, сераль… Логическое мышление!
Они продолжили разгадывать кроссворд втроем с Полиной и Ваней. Больше мне в голову ничего не приходило, Гриша был занят, а Глеб надел наушники. Костя похрапывал спереди, его голова свисала в проход.
Я вышел в туалет. Помню, как холодная вода ошпарила руки, помню, как меня чуть не стошнило в раковину. Только по дрожащим пальцам я понял, что на взводе. Я проспал, потому что полночи в голове крутились сценарии о том, как я встречу прошлого тренера, как бывшие товарищи будут смотреть на меня из-за кулис, как я выйду в новом составе и зал начнет кричать другое название команды.
Прошло уже два года, но я до сих пор ощущал болезненную оплеуху нашего тренера у себя на щеке. То, как горела моя кожа, то, как на нас смотрели десятки чужих глаз.
Руки расчесаны до крови. Я быстро умылся.
Когда я вернулся, кроссы убрали кроссворд и даже Глеб снял наушники. Все внимательно смотрели в телефон Гриши. Я догадался, что это был порядок выступлений.
– Блин, эти девчонки питерские прямо перед нами, – сказала Соня.
– В прошлый раз мы их победили, – ответил Глеб.
– Это ничего не значит, – возразил Гриша. – Они действительно сильные соперники. После нас STEP, тоже хорошая московская команда. Помните, они в прошлый раз в таких красных жилетках были? Но, ребят, в нашей номинации в целом слабых нет, а мы в середине, так что, вообще, считайте, повезло.
Я придвинулся к Грише и быстро пробежался глазами по списку.
Сегодня Гриша был намного более напряженный, чем обычно, и я задумался над вчерашними словами Полины. Неужели у кроссов в этом сезоне действительно произошли внутренние изменения? Может, они и правда все поверили в победу больше, чем обычно?
Кроссы несколько чемпионатов подряд были на уровне, но никак не подбирались к призовым местам. Должно быть, они устали от этого ощущения – танцевать как бы всегда “недостаточно”. Правильно, но недостаточно технично. Эмоционально, но недостаточно энергично. Интересно, но недостаточно музыкально.
Я осмотрел каждого из них. Гриша умел находить людей – у каждого был потенциал. Каждый был по-своему хорош на сцене.
И вместе с этим, их индивидуальность порождала разобщенность.
– Кстати, Никит, – сказал Костя. Я только в этот момент заметил, что он проснулся и стоял прямо над моим сидением. – А та команда, где ты раньше танцевал? Будут эти ребята?
Взгляды мгновенно прилипли ко мне.
Я знал, что когда-то наступит этот момент, и не испытал стеснения, я так волновался полночи, что был слишком эмоционально вымотан.
– Да, – ответил я. – Они в конце списка. DL team.
Конечно, кроссы были удивлены. Я не раз представлял их реакцию, и она оказалась предсказуемой.
– Реально? – спросил Глеб.
– Нихуя себе, – сказал Гриша. – Это объясняет твои… умения.
Я кивнул, расчесывая запястья.
DL team, безусловно, знал каждый в танцевальном мире. Из подростковой команды, выигравшей все соревнования, мы быстро превратились во взрослую, стали участвовать в номинации с профессионалами и задали новый вектор всему танцевальному сообществу.
– Мне всегда не нравилось их название, – прервав повисшую неловкую тишину, сказала Соня. – Что это вообще значит?
– Ну, типа dance legends.
– Фу. – Ваня закатил глаза. – Как пафосно.
Он привстал, чтобы похлопать меня по плечу, и я заметил, что напряжен. Ваня внимательно посмотрел на меня. В движениях его тела читалось что-то уверенное, вселяющее доверие, негласно говорящее о том, что все в порядке, и я выдохнул, откинувшись на спинку сидения.
– А “kross” что означает? – спросил я.
Ваня пожал плечами.
– Да ничего.
– Главное, чтобы круто звучало и запоминалось, – добавил Гриша. По его торжественной улыбке было видно, кто придумал это название. – Вот ты же запомнил название, а? Ребят, он нас так-то сразу узнал, как я сказал.
– Да, так и было. – Я кивнул.
– Вот! А это залог успеха. То, что они там легенды какие-то, знает два с половиной землекопа. А мы как вышли, так сразу запомнились.
Остальные приободрились после гришиных слов. Тема с моей прошлой командой была исчерпана. Мы стали обсуждать других, чужие выступления, а потом пересмотрели видео со вчерашней репетиции.
Я знал, что этот разговор не закончен лишь для одного человека. Я чувствовал его пристальный взгляд, чувствовал, как он прищуривается, если я тоже смотрю в его сторону. Я ждал вопросов от Глеба. Ждал, пока он подойдет ко мне, ждал, пока подберет правильный момент.
Глеб не слишком внедрялся в компанию, но он знал все. Он вынюхивал, отыскивал и наблюдал. И такой факт он просто не мог упустить.
Ничего не произошло, когда мы вышли из поезда, когда спустились в метро. Я скоординировал их: купил проездные, проложил маршрут. Они без умолку болтали о всякой ерунде, Соня, Гриша, вдохновленные, были еще громче, чем обычно, а Глеб все буравил взглядом мой затылок.
Мы прошли регистрацию, и наконец, перед входом в общий для всех команд тренировочный зал, Глеб схватил меня за запястье.
– Из такой команды не уходят по собственному желанию, – тихо сказал он. Я хмыкнул – Глеб был очень предсказуемым, чрезмерная самонадеянность делала его таковым. – Думаешь, я не узнаю, что там произошло?
– Думаю, это не твое собачье дело.
Танцевальный мир легко разносил слухи. Прошло уже два года, и вряд ли произошедшая ситуация осталась секретом. Глеб вправду мог все узнать. Но я не подавал вида, что встревожен этим.
– Пока ты в нашей команде, это мое дело.
– Не рассказывай мне о том, как дорожишь командой. Хочешь сделать что-то для нас – будь добр, отъебись от меня и иди к Косте прогонять вашу часть в партере.
Я был на нервах. Меня выводил Глеб, я боялся встретить своих бывших товарищей, не мог сосредоточиться на хореографии и выложиться во всю силу.
Мы репетировали меньше, чем я раньше, но больше, чем кроссы обычно. Когда на чемпионате закончились детская и подростковая номинации, я был весь мокрый и уставший.
В общем зале я встретил несколько знакомых из других команд. Они помнили меня в составе DL, поэтому удивились, но не допрашивали о подробностях, когда я упоминал вынужденный переезд. Я был даже рад видеть старые лица, что-то было комфортное, привычное в этой обстановке: общий зал недалеко от сцены, отовсюду звучит разная музыка, кричат тренера, из-за кулис выбегают выступившие команды, пахнет духами, потом, красителем для волос.
Я услышал их голоса уже во время нашего предпоследнего прогона. Они, видимо, тренировались в другом зале и зашли в этот посмотреть на других.
Громко раздался смех, и я узнал его, я сбился с линии, за все наши сегодняшние прогоны я не допускал ни одной ошибки, но тут же сбился, отошел, машинально продолжая танцевать, мое сердце бешено забилось, я слышал, слышал приближение этого смеха, слышал их шаги даже через нашу музыку из колонки, мои руки задрожали, это был смех Славы Гуреева, человека, которого много лет я считал своим лучшим другом.
Я врезался в Гришу, и он схватил меня за руку и вытащил из построения. Меня затошнило, и он вручил мне бутылку воды. Он все понял – на футболке Славы, как и всегда, было выведено название команды.
Больше мы с ними не сталкивались.
Я успел успокоиться, нормально отрепетировать, за кулисами мы поорали кричалку и уверенно вышли на сцену.
Я улыбнулся. Этот момент настал. В глаза светило. Сцена была большая, по обыкновению скользкая, на меня были наставлены камеры, взгляды, и я встал в привычную позицию, в начало нашего номера, быстро оглядев ребят. Пот с моих ладоней скатывался и падал с кончиков пальцев. В ушах стоял гул.
Момент волнения пропал, как только заиграла музыка.
Я вступил в хореографию с силой, отточенностью, я хотел ей насладиться, станцевать так, как никогда прежде.
Я сбился.
Я сбился уже через сорок секунд. Я не пропустил движений, не облажался по музыке. Но весь настрой, вся эйфория – все исчезло в тот момент, когда я заметил, как Полина, не рассчитав габариты сцены, уходит слишком вправо и слишком назад и рушит построение.
Дальше все шло не так.
Самое неприятное – замечать ошибки прямо на сцене. Заметить их потом, на видео или в баллах судей – это ерунда, но замечать прямо там, в момент исполнения, – это то, что я никогда до этого не испытывал: моя московская команда могла делать не такие интересные номера, не с такой музыкальностью и лексикой, но идеальное, выверенное, отработанное исполнение у них было не отнять.
Это не расслабило меня, я держался, но, как обычно это бывает, один недочет нес за собой новый. В середине номера, когда Костя и Глеб вышли вперед, а я стоял во второй линии, я заметил, как между ними начался рассинхрон, они делали движения в разные звуки, и я толком не понимал, кто из них мажет по музыке.
Ближе к концу по задумке у нас должна была получиться перетекающая друг в друга волна руками, и на репетициях с этим проблем не возникало, но внезапно Гриша, видимо, переволновавшийся, начал ее на счет раньше, и вся волна полетела, перебитовка, по поводу которой я сильно заморачивался в создании хореографии, была пропущена.
Мы поклонились и вышли. Молчали, пили воду. Мы знали, что одни из самых выигрышных мест в номере были испорчены. Кроссы лежали на диване, сняв рубашки с маек, и ничего не обсуждали.
– Ты что, не расстроен?
Я пробивал молочный ломтик в автомате на первом этаже, когда Полина подошла, чтобы задать этот вопрос. Кудри прилипали к ее раскрасневшимся щекам.
– Такое бывает, – ответил я. Разумеется, я был расстроен. – Мы катаем этот номер первый раз, да и лексика для вас не особо привычная, я вносил в нее много изменений.
– Я налажала, – просто сказала Полина.
Это звучало как облегчение, как долгожданное расслабление напряженных мышц.
Я улыбнулся. Она – в ответ.
– Да. – Я кивнул. – Получилось плохо.
Мне хотелось лечь на кровать и выпить пива. Я устал после дороги, репетиций, выступления. Нам нужно было дождаться результатов.
– Больше такого не повторится, – сказала Полина.
– Я знаю.
Мы зашли в зрительский зал как раз перед выступлением DL.
Они были постоянны: всегда в черном или красном, всегда с принтами на спине.
Постоянны они также были в своем исполнении. Они танцевали просто, слаженно, чисто. Движения были быстрые и техничные, казалось, что они делают все без труда. Подача и раньше была настойчивой, а стала агрессивнее, напористее.
Из-за их слаженности я не сразу понял, что что-то не так. Чего-то не хватало. Слава поразительно долго, уже второй кусок, стоял в середине, а вперед не выходило Вики и Ксюши. Их не было, команда стала полностью мужской. А также и в центре, и в других местах построения отсутствовал сильнейший командный козырь – Юра Зотов, которого я в свое время подкидывал в воздух десятки, а то и сотни раз.
Несмотря на изменения, DL выступили феерично. Музыка закончилась – зал взорвался криками и аплодисментами. По сравнению с ними мы казались новичками-любителями.
Только когда они ушли со сцены, я заметил, как сильно мои руки сжаты в кулаки, как больно ногти впиваются в кожу. Я был зол и воодушевлен. Я не желал больше давать им шанса так легко утереть мне нос.
DL прошли в следующий этап чемпионата. В финале они займут второе место после не особо известной уральской команды.
Наше название не огласили со сцены.
Мы не прошли в пятерку, не прошли во второй день.
В электричку мы возвращались никакими. Гриша по телефону отменял бронь на отель, в котором мы должны были остаться на ночь, Соня тихо плелась рядом со мной и изредка задавала вопросы о моем мнении по поводу той или иной команды.
Чуть позже выяснится, что мы – шестые.
Это был закон подлости, жестокая насмешка судьбы. Два года назад, на этом же чемпионате, я с DL не прошел в тройку, сейчас нас всех отделяло одно место от финала.
Первые полчаса мы ехали молча. Соня рисовала, Полина и Ваня что-то вместе читали, я делал задание по испанскому, остальные листали телефон.
Гриша попросил немного внимания. Мы оторвались от своих дел.
– Это было круто, – сказал он. Уставший, измотанный, Гриша еле сидел прямо, его хвост сполз, футболка была не до конца заправлена в ремень брюк, а голос казался выше, чем обычно, более неровный. – Что тут добавить? Классный опыт, классные соперники. Да и наша хоряга на высоте. Знаете, ко мне даже подошли чуваки с других команд! Сказали, что у нас прям необычный номер. Запоминается! А главное, что запоминается, что мы вызвали эти эмоции, да?
Чем больше Гриша говорил, тем больше у меня пересыхало во рту от злости, от раздражения. Все остальные тускло, безразлично смотрели на него, только Соня старалась активно кивать. Все было не так, все было не так.
– Ошибки – это нормально, сами понимаете теперь, над чем работать. У нас впереди еще парочка соревнований, там уж успеем еще…
Я вспомнил то, с какими лицами вышла моя прошлая команда, вспомнил, какое удовлетворение читалось в их улыбках, как много самодовольства было в их сжатых руках, в синхронном поклоне. Я чувствовал, будто они возвышаются надо мной. Их образы, в этих знакомых черных футболках, с этими гордыми ухмылками, были надо мной, а я сидел, сидел перед ними, как на коленях, поверженный, побежденный.
– К тому же, помните, что в прошлом году мы заняли восьмое место? Вот прошел год – и мы сразу уделали две команды. Так что, ребят, давайте не будем сейчас расстраиваться. Мы все молодцы, мы все хорошо потрудились, а сейчас главное…
– Бред.
Гриша затих.
Это само вырвалось из моего рта.
Отступать было поздно – все повернулись ко мне. Я был уверен в своей правоте, я, как никогда, был уверен в себе, в том, что должен победить, в том, что могу это сделать.
– Ты чего, Никит? – тихо спросила Соня.
Я не собирался ранить их чувства, я не собирался переделывать их стиль взаимодействия.
Но негодование кипело во мне, импульсами горячо разливаясь по грудной клетке.
Я вспомнил чистый, искренний взгляд Полины, ее признание своего поражения.
– Вы можете дальше себя жалеть, но тогда ничего не изменится, – сказал я. Вдруг слова полились из меня. – Мы можем съездить с этим номером на другие соревнования, да пожалуйста. Без проблем. Но это самый крупный, самый важный чемпионат в России. Здесь все определяется, на этой сцене. И мы не прошли в финал. Мы не потанцуем завтра, потому что мы плохо станцевали сегодня. Это не чья-то вина. Это факт. Мы похерачили построение и синхрон. Почему? Значит, недостаточно отработали. Мало репетировали или вбили в тело. Значит, нам не хватает кучи всего, чтобы взять и победить DL team.