КРОСС

– Что-то ты рано, – пробормотал Юра. Он закурил. Предложил мне. Я кивнул. Закурил тоже. – Я проснулся от костиного будильника и так и не смог заснуть. Ты тоже слышал?

Я думал про острые, точные прикосновения Полины, про то, как она кусала мои губы, про то, как она ушла, закрыв дверь, и у меня не осталось ничего, кроме разочарования, все разрушилось в один момент, все разрушилось, просто разрушилось.

– Все нормально? – спросил Юра. – Ты чего молчишь?

Он будто хотел выведать, дошла ли до меня информация о том, что он все выдал Полине. Его вранье сбивало меня. Я не верил, что он врал вчера, сидя со мной на ступенях, не верил, потому что так врать невозможно, но зачем тогда, зачем он отвлек мое внимание, зачем втерся в доверие, если не врал. Может, Юра испугался? Посчитал, что слишком много рассказал мне? Нет, это бред.

Почему на даче? Именно сейчас?

Рассказал ли он кому-то еще? Расскажет ли? Может, Гриша уже знает?

– Никит?

– Заткнись.

Юра склонил голову. Он удивленно моргнул. Его взгляд казался чистым и открытым, но вчера я повелся именно на него.

Я выбросил сигарету и поднялся обратно.

Зашел в туалет. Снова вырвало. Дрожащими руками закрутил кран, там уже почти закончилась вода. Вернулся в комнату. Упал на раскладушку и уснул еще на полтора часа.

Ваня разбудил меня, потому что кроссы готовились завтракать. Они накрыли стол на улице. Я безучастно сел рядом с Гришей, принялся пить безвкусный чай. У меня перестала болеть голова, желудок скручивало от голода. Я съел пару бутербродов. Кроссы о чем-то разговаривали, но я никак не мог уловить суть диалога.

Я начал дрожать и испугался, что скоро снова накатит тошнота. Гриша обеспокоенно протянул мне куртку, и лишь тогда я заметил, что уже долгое время сижу в одной футболке. Я продрог.

Я очнулся, когда из дома вышел Глеб и спросил:

– Вы что, вчера все допили?

Кроссы удивленно повернулись в его сторону.

– Нет, нет, там точно еще что-то оставалось.

– Где? В холодильник же убирали.

– Сейчас. – Соня поднялась, чтобы поискать алкоголь вместе с Глебом.

Я прочистил горло.

– Простите. – Говорить было тяжело, я чувствовал, как хрипит мой голос. – Это я все выпил. Потом могу купить еще.

Я почувствовал на себе взгляд Полины, но не повернулся к ней.

– Нормально так ты устроился! – сказал Глеб. – Я хотел с утра пивка холодного! Какого хера вообще…

– Да ладно. – Гриша оборвал его. – Иди, вон, чай попей. Сонька вкусный такой сварила, с травами.

– Я не хочу твой долбаный чай!

– А ты покричи погромче, пускай все соседи услышат, может, пивка занесут, – усмехнувшись, ответил Ваня.

– Да пускай слышат, Вань, я же сказал, что рассчитывал на это пиво, и сейчас я просыпаюсь, и это нормально, ты считаешь, что у нас пустой…

– Поплачь, – сказал Юра.

– Ты охуел?

– Глеб, ну, правда, мы что, эту бутылку материализовать можем? – спросила Соня. – Успокойся, давай позавтракаем. Ничего такого, купим потом еще.

Глеб, раздраженный, сел за стол. Я мог бы сам разрулить ситуацию, но мне было настолько плевать, что я даже не попытался больше никак оправдаться.

– Кстати, – сказал Костя. – Пить по утрам – признак алкоголизма.

Глеб устало вздохнул. Это почему-то немного развеселило меня.

– Ну, спасибо, Костя, – ответил он.

Я чувствовал бессилие. Кроссы вели себя спокойно, никто, кроме Полины, ничего не знал, но я ощущал себя так, будто одно мое неправильное движение – и Юра поднимется прямо сейчас, за этим столом, и все обо мне расскажет.

Под ногтями были кровавые сгустки. Я спрятал руки и попытался перестать чесать запястья.

Ветер обжег мою влажную кожу. Мне было то холодно, то жарко. Меня тошнило, но от мысли, что снова придется блевать, становилось еще более дурно.

– Никит? – Я вздрогнул от громкого голоса Сони. – Пойдем, поможешь мне?

Я прослушал разговор и не знал, с чем понадобится помощь. Поднялся. Поплелся за ней.

Мы зашли за дом. Там было холоднее – тень закрывала солнце.

Лежали доски, валялся сдутый бассейн. Трава была выше, но примята в нескольких местах.

– Если ты захочешь о чем-то поговорить, я всегда готова, Никит. Знаешь, я у нас в команде что-то вроде семейного психолога.

Соня говорила это серьезно. Я криво усмехнулся и покачал головой.

Она протянула мне банку своего недопитого со вчерашнего дня пива. Я кивнул в знак благодарности, опохмелился. Какое-то время мы сидели в молча, а затем Соня включила музыку с телефона. Ей нравилось слушать женский реп. Она подпевала, путая слова, я отстукивал ритм подошвой кроссовка.

Соня села на сломанную скамейку. Я решил не испытывать судьбу и опустился на корточки напротив нее.

Кроссы рассмеялись. После пива мне стало легче, напряженные мышцы немного расслабились.

На соседнем участке снова залаяла собака. Я аккуратно наступил на желтый лист, приземлившийся под мои кроссовки. На нем отпечаталась грязь. Я пожалел, что как-то по-варварски его испачкал. Поразительная, сильно отличающаяся от города, тишина, даже заглушающая музыку, немного сбивала, замедляла мои мысли. Время шло здесь немного иначе.

– Ты знаешь, где работает Полина? – наконец спросил я.

Соня понимающе кивнула, точно ждала подобного вопроса.

Пока я общался с Полиной, я старался быть осторожен. Не напрягать ее. Не лезть в ее жизнь, пока он сама не позволит.

Мне надоело. Я вдруг ощутил гнев. Мое отчаяние сменилось на ярость. До этого я чувствовал себя виноватым, а теперь разозлился на других. Мне казалось, что виновата Полина, потому что она не поговорила со мной и ничего не спросила, просто влезла ко мне в душу. И, конечно, виноват был Юра – виноват больше кого-либо.

– В кафе официанткой, – ответила Соня. – Мне прям седьмое чувство подсказывало, что сейчас будет разговор про Полину.

– Ничего себе.

– Знаешь, у Гриши есть такая политика, что, вот, ребята, давайте круто танцевать и не создавать проблем. Ура, ура, командный дух. Все друзья, все круто. Я, если что, вообще никак не осуждаю Гришу, он, на самом деле, отличный лидер. Но его схема не работает как часы.

– Я не совсем понимаю.

– Ну, мы же не роботы. Конечно, все время кто-то кого-то презирает, кто-то в кого-то влюбляется. Мы кучу времени проводим вместе. Конечно, между нами возникают личные взаимоотношения. Но Гриша считает, что это мешает. Поэтому он против того, чтобы рассказывать новеньким о том, что, допустим, раньше было между нами.

– То есть, ты можешь рассказать про Полину? – аккуратно спросил я.

Соня рассмеялась.

– Ну да, а чего такого? По-моему, тебе нужно знать некоторые вещи. Например, про то, что Ваня на полгода уходил из команды из-за нее.

– Я думал, они лучшие друзья и все такое.

– Сейчас – да, они близкие друзья. А тогда… Вообще-то, это Ванек привел ее в команду. Я хорошо помню, как мы сидели в зале, и Ваня рассказал Грише, что видел очень крутую девчонку на баттлах.

– Гриша говорил, что она самоучка.

– Да, так и есть.

– Почему?

– Что значит “почему”? – Соня усмехнулась. Во время разговора она рассматривала свои ногти. Они были розовые с какими-то рисунками. – Просто у нее нет денег.

Эта фраза засела у меня в голове.

Полина всегда навевала ощущение тайны, которую необходимо разгадать. Все ее действия были интригующими, жизнь объята секретами. Но теперь все свелось к прозаическому – “у нее не было денег”.

Она просто ушла из универа, потому что у нее нет денег.

Она просто не дает провожать себя до дома, потому что стесняется того, что у нее нет денег.

Неужели в ней, на самом деле, не было никакой сакральности, таинственности?

– У ее отца была какая-то странная работа, бизнес или вроде того, – продолжила Соня. – Там тоже мутная история. В девяностые, наверняка под чьей-то крышей, он что-то там открыл.

– Полина говорила мне, что он умер. – Я задумался. – И она отчислилась.

– Я не знаю точно все эти причинно-следственные связи, но, походу, ты прав, я тоже думаю, что ей просто пришлось работать после его смерти. – Соня вздохнула и прикусила нижнюю губу. – Из того, что мне известно, ее батя был плохим человеком. У него были какие-то сомнительные друзья… Да и… Что тут думать. Какой бизнес в нашем городе в начале девяностых?

Я кивнул.

– И после его смерти она начала жить в этих коммуналках?

– Блин, я вообще без понятия, когда она начала в них жить. Но я как-то заходила к ней. Честно, там полная жопа. Я человек небрезгливый, я в общаге при универе несколько лет жила. Мне по барабану на тараканов и плесень, но там атмосфера, мягко говоря, не располагает.

– Я не знал, что ты приезжая.

– А я не приезжая. Я тут родилась, но сделала прописку, мол, я живу у бабушки в Торжке. Хотелось съехать от родителей, и, вот, общагу дали.

– Понимаю, у меня тоже с родителями отношения никакие, и я решил съехать.

– Не, у меня нормальные отношения, – со смешком сказала Соня. Я немного смутился. – У меня супер родители. Сейчас мы не разлей вода.

– А…

– Просто был такой подростковый бунт. Хотелось жить со сверстниками, а не с младшим братом.

Между нами повисла неловкая пауза.

– А что там про Ваню? – спросил я.

– А, точно. Слушай, я не знаю, что произошло между ними, но когда Полина только пришла в команду, мне показалось, что она ему нравится. Я в таких вещах, вообще-то, специалист.

– По тебе видно. – Я улыбнулся.

– Что-то между ними точно было, но что – никто из нас не в курсе. Возможно, они поссорились. Но факт остается фактом. Ваня подошел к Грише и сказал, что уходит из команды. И полгода мы танцевали без него. Потом он вернулся, и они, вот, отлично общаются, уже как друзья.

– И давно это было?

– Ну да. Пару лет назад.

Соня внимательно посмотрела на меня.

– Поэтому, Никитос, реально, – сказала она твердым, серьезным тоном. – Я уважаю Полину, очень. Она, безусловно, невероятно крутая, и мы хорошо общаемся. Но мой тебе совет – не влюбляйся в нее.

Я хорошо запомнил этот разговор.

Он что-то породил во мне, возбудил.

Все росло во мне, росло.

Наверное, то, что произошло, было неизбежным. Наверное, есть эмоции, которые нереально заткнуть. Они накопились, собрались в огромный ком в груди, и для того, чтобы выплеснуть их, оставалось найти только две вещи – объект и обстановку.

Я был зол на то, что случилось три года назад, я был зол на каждого из членов DL, на Лопахина, его жену, Славу, который повернулся ко мне спиной, когда единственное, что мне оставалось, – это ждать поддержки лучшего друга. Я был зол на Полину. За ее пространные рассуждения, за то, что она решила заняться со мной сексом, но не позволила касаться себя, за то, что она наказывала меня – наказывала меня молчанием, неопределенностью, своей безупречной игрой.

Я сел в машину. Полина поехала с Соней. Меня, Гришу и Юру подбрасывал Ваня.

Мы разговаривали. Смеялись, что-то обсуждали. Мир был как через толщу воды, все во мне горело, готовое взорваться в любой момент, и объект – объект, в котором смешались люди, отказавшиеся от меня и слепо обвинившие меня, годы, проведенные в страхе, и вранье – этот объект был прямо позади меня.

Ваня высадил нас на остановке. Она, безлюдная, была далеко от центра. Гриша уехал первым, и мы остались с Юрой наедине.

Эмоции словно сгущались, сводились в одну точку в груди, и любое действие, любое неловкое слово могло разжечь то, что накипело за годы.

В городе оказалось теплее, чем на даче. Наши куртки были расстегнуты. Юра держал руки в карманах толстовки и шаркал одной ногой, посматривая на меня краем глаза.

– Что с тобой сегодня? – тихо спросил он.

И тогда рухнуло то, что я так тщательно удерживал.

Вдалеке слышались мигалки. Мимо громко, с музыкой из окон, проезжали машины. Дыхание ускорилось, а челюсти сжались.

– Что со мной? – Мой голос был дрожащим от гнева, я начал ощутимо трястись, жар красными пятнами расходился по коже. – Ты чего добиваешься? Просто уже скажи мне. Чего ты добиваешься?!

– Ник, я абсолютно не…

И, наверное, все сошлось на этом “Ник”.

“Ник” было вышито на моей футболке.

Мы поклонились и ушли. Они стояли и улыбались.

Они прятали глаза, когда я пришел к ним.

Уходи уходи уходи

Так говорили их глаза.

Уходи из места которое выстроил ты сам уходи ты больше не нужен ты оступился ты упал ты облажался Ник Никита уходи ты проебался это твоя ошибка ты сам виноват ты не видишь что делаешь только хуже НИКИТА УХОДИ

Жгучая пощечина обожгла щеку. Лопахин стоял рядом со мной. Они смотрели на меня, другие команды, DL, их лица, их шокированные лица, их глаза позор это позор ВСЕ СМОТРЕЛИ НА МЕНЯ

Я ничего не почувствовал.

Я только увидел, как голова Юры дергается в сторону, как его тело пронзает, как он сам отлетает назад.

Я потянул его за толстовку, толстовку кроссов, ТОЛСТОВКУ КРОССОВ, он пришел в ней, он посмел напялить ее, он рассказал Полине, он расскажет кроссам, он расскажет всем, расскажет, он пришел, чтобы рассказать

Он попытался выставить руки, он не успел, кровь брызнула на мои костяшки, и я замахнулся снова, я замахнулся, и моя рука снова опустилась, и звуков больше не существовало, все испарилось, я замахнулся

Полина поцеловала меня ее губы были влажными отзывчивыми Полина повела меня в ванную ее руки были гладкими ее волосы пахли цветочным шампунем и я и я и

Щеку жгло.

Лопахин назвал меня предателем.

Юра поставил блок. Ударил меня коленом.

Когда его рука коснулась моего плеча, чтобы оттолкнуть, я схватил ее, заломил, он выдохнул, я видел, как боль искажает его лицо, и я хотел разбить его, из его носа потекла кровь, рот был беспомощно открыт, и я ударил снова, он отшатнулся, и я удержал его, чтобы бить – снова и снова.

Когда мы были в зале, когда стояли на одной сцене или соперниками на баттлах, его рост был неуловим. Его энергия сбивала, его сила перекрывала все остальное, я обращал внимание на то, что он низкий, только в контексте того, что его легко подбрасывать, поднимать, вертеть в воздухе.

Но сейчас я подумал о том, как легко я могу раздавить его, уничтожить его, наказать его, наказать за пощечину, за смешки, за закрытые перед носом двери, за обман, за бессонные ночи, за долгие, мучительные месяцы без танцев, за разочарованный взгляд Полины, за вечер на крыльце дачи – он заслуживал это, заслуживал каждый удар и болезненный выдох.

– Захуя ты это сделал?!

Юра упал. Я схватил его. Поднял. Я закричал это в его лицо. Из его рта текла кровь.

– Скажи мне, сука! Просто скажи мне! Чего ты хочешь?! Скажи мне! Зачем ты рассказал ей?!

Его разбитые губы задвигались. Я остановился. Мне казалось, что мое тело бросили в огонь, оно было раскалено, я ничего не соображал, я мог только кричать, бить, биться, как в агонии.

– Я ничего не говорил, – хрипло сказал он.

Юра смотрел на меня со злостью.

Он замахнулся, чтобы ударить меня в ответ, он, должно быть, чувствовал что-то вроде несправедливости, он жаждал ответить, наверное, он был обязан ответить, но я уклонился и ударил его снова.

– Это хуйня, это бред, полный бред.

Юра подорвался, чтобы отойти, и я почувствовал себя так, словно кто-то пытается сбежать от меня, и я легко догнал его, он был ближе к остановке, и следующий мой удар впечатал его в стену, я видел на ней кровавый след, мои костяшки были в моей и его крови, кровь стекала по его носу, по губам, падала, падала, капала на его белые кроссовки, на асфальт, пачкала новую толстовку. Я рывком потянул его за куртку на себя, послышался треск ткани, и я оттолкнул обратно, Юра снова ударился об остановку, завозился, чтобы удержаться и не сползти вниз.

– Я понятия не имею, о чем ты, – жарко, спешно заговорил он. – Я ничего не рассказывал. Зачем мне это надо?

– Я не знаю! Я не знаю, захуя ты это делаешь! За что?! За что так со мной?!

Юра пытался блокировать беспорядочные удары, я разбивал костяшки о его локти, но я бил, бил, бил, как дикий, сорвавшийся, я не мог остановиться, в моей голове не было ни мысли, крутились воспоминания, друг за другом, и я как будто снова был там, я слышал аплодисменты во время последнего поклона, слышал голос Лопахина, ощущал губы Полины, чувствовал чужие взгляды, меня вырывало из одного момента и погружало в другой мгновенно, без моей власти, мне казалось, больше моей власти нет, разума нет, и эмоция, безусловная, столько лет сдерживаемая, полностью захватила мое тело.

– Никита, я не говорил! Я не хочу! Я даже толком не знаю, что случилось на самом деле! – Юра сорвался на крик, я в первый раз услышал, как он кричит. – Ты ведь тогда просто ушел! Я ничего не знаю!

– Просто ушел? – Я внезапно остановился. Я посмотрел в его потрясенные, с расширенными зрачками глаза. Левый начал заплывать. Его кожа побледнела. Волосы прилипли ко лбу. – Ты называешь это “просто ушел”?

Юра отрывисто, хрипло дышал.

– Ты… Ты не звонил мне тогда, – сбивчиво, судорожно говорил он. – Ты… Я ведь правда не знал, что случилось. Я думал, ты свяжешься со мной, перед тем как уйти.

Я был настолько ошарашен, что это ненадолго привело меня в чувства.

– Я не уходил, Юра. Меня выгнали.

Я подошел ближе и задрал его голову, чтобы он смотрел на меня. Кровь полилась в его глотку. Он согнулся, закашлявшись.

– Я должен был сообщать тебе? Тебе? Ты себя кем считаешь? С какого хера я должен был сообщать тебе?!

– Мы ведь… Мы были друзьями, – сказал Юра.

Я не мог поверить. Мне казалось, он продолжает издеваться надо мной.

– Кем?

– Друзьями.

– Нет. Не были.

– Ты звал меня на дни рождения… И мы кучу времени были в зале.

Я звал на дни рождения всю команду, это было традицией. Мы проводили кучу времени в зале, потому что отрабатывали парные элементы.

Я ненавидел его.

Я ненавидел за то, что он прожил в этой иллюзии, что приперся к кроссам, наговорив мне чепухи, я ненавидел то, как он танцевал, то, что я мог испытывать к нему любые эмоции, но был не способен убрать его, затмить личной враждой, я ненавидел за это признание – признание в том, что он даже не любит то, что делает, не ценит танец, за который многие отдали бы жизнь.

– Да что ты? – Я ударил его снова. Наотмашь. Ногой. В живот. С выдохом. – И где она была?! Где была твоя ебаная дружба?! – Он снова не успел закрыть лицо. Мои удары сыпались на него. – Когда на мне поставили крест? А? Где она была?! – Мои костяшки горели. Юра защищался все слабее. – Когда меня сделали изгоем?! Где же ты тогда был?! – Его колено подогнулось. Юра упал. – Это я?! Я должен был перед тобой отчитываться?! – Я схватил его за плечо и повернул к себе. – Где, – я дрожал от гнева, – ты, – он с ужасом смотрел в мои глаза, его пальцы беспомощно держали мою руку, – тогда, – я выпрямился и пнул его ногой, – был?

Юра уходит со сцены. Юра в свете софитов.

– Это наш новый участник команды, Юра Зотов.

Юра смеется в раздевалке.

Юра разговаривает в общем автобусе.

– Юра по баллам дышит мне в спину, – говорит Слава. – Это какой-то бред.

Я пожимаю плечами.

– Он круто танцует, – отвечаю.

– Я знаю. Просто так неожиданно.

– Он, кстати, придет на нашу дополнительную?

– Да, должен.

– Как ты так всегда все знаешь?

– Просто Юра всегда приходит, Ник.

Юра встает на мое колено. Я приподнимаю его и удерживаю в статичном положении.

Юру ставят в центр.

Питер. Я лежу на диване и пью сок. Юра спит в кресле напротив.

Юра падает в обморок.

– Это бывает, – говорит Лопахин. – Он много занимается дополнительно.

Мы никогда не общались, но он был везде. Он был частью DL team, а DL были моим миром. Моим местом, моими людьми.

Все оборвалось в один миг. Из-за моей ошибки, которую Лопахин повернул так, как было угодно.

Я – словно в центре их глаз. Они окружили меня, загорелись вокруг меня. Чувственные – Полины. Презрительные – прошлых друзей. Загнанные – Славы. Гневные – Лопахина. Они вращались вокруг, а я хотел всего лишь избавиться от них, избавиться от их отпечатков, которые, как грязь, налипли на меня, и я, увязнув однажды, не мог больше выползти. Я словно был лишен чего-то, я не мог вернуть себе кусок, который они тогда оторвали от меня, и это следовало за мной, куда бы я ни шел, что бы новое ни начинал. Их глаза были ближе и ближе, все сужалось, я думал, что их глаза вот-вот раздавят меня, задушат, что я погибну на этой остановке от сжимающей тяжести их глаз, но вдруг ко мне прорвался голос Юры, я будто вынырнул, вернувшись в реальность, услышав приглушенное “танцую”.

– Что?.. – Я остановил ногу. Он тянул на себя колено обеими дрожащими руками, пытаясь прижать его к груди.

– Не по ребрам… – тихо повторил Юра. – Не по ребрам. Я же танцую.

Мое дыхание замерло. Я почувствовал, как кровь отливает от моего лица.

– Мне нельзя. Я же танцую…

Я сел на корточки.

То, что кипело во мне, вмиг утихло.

Я с ужасом смотрел на то, как он трясется на асфальте.

– Не ломай мне кости, – сказал Юра. – Нам выступать через две недели. Не ломай кости.

Я коснулся его плеча. Он дернулся.

– Блять… – Мой голос сел. На остановке мы были одни. Громко проехал мотоцикл. Подул слабый ветер. – Блять, блять, блять…

Зажглись фонари. Листья и асфальт под Юрой были в крови.

Его глаз совсем заплыл. Нога согнута.

Я никогда так не дрался. Внутри меня никогда не было столько агрессии.

Я чуть придержал его за плечо, помог сесть. Пальцы еле двигались – то ли от сбитых костяшек, то ли от сковавшего ужаса.

Юра согнул и разогнул локти и колени. Проверил. Выдохнул.

– Нормально, – сказал он.

Воротник его куртки был разорван, на виске запеклась кровь, к нему приклеились светлые волосы. Скула опухла и покраснела. На шее и подбородке были кровавые разводы. Из носа кровь продолжала течь, нижняя губа была разбита.

Он языком прощупал зубы.

Я сел рядом с ним, спиной к остановке.

Было тихо. Пусто.

– Я, правда, ничего не говорил, – вдруг сказал он. Его голос был слабым, но четким. Он хотел, чтобы я, наконец, услышал его. Его взгляд был прикован ко мне, и я повернулся тоже. – Знаешь, почему? Помимо того, что прошло полно времени, да и это меня не касается.

– Почему?..

– Потому что все совсем не так.

Я сжал челюсти. В моей груди начал формироваться пузырь, который я не мог распознать, я не мог определить его природу, но он норовил вот-вот лопнуть.

– Ты спросил, почему я ничего не сделал тогда… Я не знаю, Ник. Мне было шестнадцать. Я думал, ты, типа, гордишься этим. Бахвалишься тем, что трахнул ее. – Юра закашлялся. Сплюнул кровь. Его ногти впились во внешнюю сторону ладони. – Я думал… Может, Лопахин прав. Ты все подстроил.

– Я не хотел. Я никогда не пошел бы на это. Я бы не рискнул командой. Я набухался. Я не хотел этого.

– Я понимаю. – Юра поморщился, когда пошевелил плечом. Я заметил, что его колено дергается. – Теперь я все понимаю.

– Я никогда бы специально…

– Она была старше тебя на ебаных одиннадцать лет, Никит. У нее своя голова на плечах. Лопахину не хватило смелости это признать.

Пузырь в моей груди был практически переполнен. Я плохо осознавал, что со мной происходит, когда дыхание стало ускоряться, а глаза щипать.

– Прости, – севшим, убитым голосом сказал я. – Прости, пожалуйста.

– Нормально, – повторил Юра. – Мне нормально…

И тогда, впервые за много лет, в первый раз за все время после исключения из DL, я почувствовал, как мои глаза обожгло, а по щекам потекли слезы.

Я положил голову на локти и начал плакать.