КРОСС

Дома я перебинтовал костяшки. Одна мысль о том, что у него могут остаться травмы или шрамы, приносила мне ощущение, что я проваливаюсь в бездну.

Весь следующий день я провел в кровати, слушая музыку. Я десятки раз просмотрел наше видео, а также записанные номера других команд с прошлого ноябрьского соревнования. Их хореографии были скучноватые, зато отработанные и сюжетные. DL уже несколько лет не участвовали в этом соревновании. Других команд такого же разряда я тоже надеялся не увидеть. Многие из них считали, что ноябрьское соревнование не подходит им по уровню. Поэтому для нас с кроссами это была прекрасная возможность – показать себя там, где большая возможность выиграть, там, где в судействе сидят организаторы сборов, а затем попасть в лагерь и там уже встретиться с DL team и другими.

Я вылез, помылся и почистил зубы только на следующее утро. У нас была тренировка.

Я шел с опасением. Мои отношения были напряженные теперь почти со всеми. С Глебом, разумеется. С Юрой. С Полиной. И, конечно, с тем участником, который рассказал обо мне правду.

Я не чувствовал себя в безопасности, но при этом, так устав бояться, что скоро все прознают о том, что я натворил, я спокойно ожидал. Я был готов к раскаянию. К подробному рассказу. Но ничего не происходило.

– Ты уверен, что ни с кем не нужно разобраться?

Я застыл. Моя ладонь сжала гладкую, холодную ручку двери. Я думал, что в раздевалке еще пусто, но услышал голос Кости. И я мгновенно догадался, с кем он разговаривает.

Не то чтобы я избегал Юру. Я просто не думал, что он придет. Воспоминание о нем в крови и грязи, подтягивающим к себе колено, на асфальте, было живо и сводило челюсть.

– Да, да, все окей, – сказал он.

Я толкнул дверь. Юра, судя по всему, сохранял в секрете то, что произошло, но я не понимал, как поступить мне. Удивиться его травмам? Спросить, как он себя чувствует?

Когда я вошел, Юра оглянулся. Он сидел на скамейке в джинсах и черном свитере. Юра не переодевался, и я догадался, что он пришел лишь посмотреть на тренировку. Это была обычная практика. В DL даже заболевшими мы всегда посещали занятия перед соревнованиями, чтобы знать, какие движения отрабатывает команда, меняют ли они что-то и на чем сделан акцент на тренировке.

Юра был в медицинской маске. Я знал, что он скрывает разбитые губы и, наверное, посиневший подбородок – я вспомнил, как ударил его в челюсть и он проверял сохранность зубов.

Я долго смотрел на него, и он, тяжело вздохнув и не выдержав затравленного взгляда, вышел из раздевалки. Я поплелся за ним. Мы остановились в коридоре.

– Ну? – Юра с вызовом вскинул голову. Его левый глаз был все еще немного заплывший, кожа под ним посинела, капиляры полопались и красным заволокли роговицу.

– Как ты?

– Лучше, чем было.

Я осторожно положил руку ему на плечо. Его свитер был мягкий, но плечо под ним жесткое, острое, напряженное.

– Есть какие-то… последствия?

– Нет.

– Твое плечо?..

– Нормально. Сильнее не повредилось.

– Хочешь меня ударить?

– Чего? Нет.

– Врешь.

– Ты идиот или что?

Я слабо, вымученно улыбнулся.

– А ты? – вдруг спросил он. В его голосе промелькнула нотка интереса. – Нашел своего тайного врага?

Я пожал плечами.

– Глеб ведь пытался все разнюхать. Так что… да.

Юра покачал головой.

– Конечно, он все разнюхал, рассказал Полине, осуществив свой коварный план, а утром закатил истерику из-за бутылки пива. Ты идиот. Это не вопрос.

– А кто тогда мог?

– Я, что ли, должен это знать?

– Нет, просто я подумал…

– Все, Никит, давай, разбирайся без меня.

– Нет, подожди…

– Отпусти меня.

Я мгновенно разжал пальцы, машинально ухватившиеся за его плечо. Юра ушел в зал и сел на пол, рядом с колонкой.

Там он и пробыл почти всю тренировку.

Это так забавно – то, как все обернулось в один миг. Несколько месяцев я считал Юру лишним, считал его человеком, способным подвести меня, предать, подставить, но в те две недели, как бы он ни отворачивался от меня, я чувствовал, что он тот, кому я могу довериться, кто знал меня столько лет, знал всю ситуацию, и он был тем, кому на нее плевать. По иронии судьбы сложилось так, что период, когда я ожидал от него подвоха, сменился периодом, когда он стал единственным участником команды, которого я ни в чем не подозревал.

Кроссы постепенно подтянулись. Пока мы разговаривали с Юрой, Костя ел свой протеиновый завтрак и пришел, как обычно, за пять минут до начала, Соня, Ваня и Гриша прибежали в приподнятом настроении и обсуждали то, как мы съездили на дачу. Каждый из них, разумеется, считал своим долгом поинтересоваться, что случилось с Юрой, но он не выдал меня.

Когда вошла Полина, я планировал отвернуться, но она поймала мой взгляд. Полина легко поздоровалась и улыбнулась, словно на даче ничего не произошло, словно мы не занимались сексом, а после она не повергла меня в шок одной лишь фразой. Полина была такой же, как обычно. Без изменений. И я горячо желал, чтобы он злилась на меня. Чтобы выглядела расстроенной. Чтобы ее лицо выражало хоть что-то, единую эмоцию. Но нет. Она быстро накрасилась перед зеркалом, встала на свое привычное место и начала разминаться.

Меня грызло ощущение, что что-то не так, каждый раз, когда я поворачивался в ее сторону. Я с силой разминался, раздражение клокотало во мне, я считал несправедливым то, что с ней не произошло никаких изменений. Будто я все надумал. Будто той ночи попросту не существовало.

Глеб на разминке тренировал свою хореографию. Он был недовольным и ворчливым, и я предположил, что Юра все-таки прав – если бы Глеб узнал мою историю, наверное, он был бы вне себя от счастья и с довольным лицом ходил бы вокруг меня.

Я отмел все подозрения, мысли и конфликты и сосредоточился на тренировке. Мы отрабатывали придуманный мной кусок. Я стал придираться сильнее, чем раньше. То, что я до этого допускал в исполнении Полины, – нарочитая небрежность – теперь меня напрягало. Я много раз поправлял ее, корректировал построение, и в какой-то момент попросил ее одну исполнить восьмерку без музыки. Кроссы никогда таким не помышляли. Это было по части Лопахина – просить одного танцора исполнять проблемный кусок, пока другие смотрят, однако такая стратегия отлично работала. В конце концов, Полина поняла, в чем была ее ошибка.

– Почистишь нам эту часть? – спросил я.

Юра поднял на меня взгляд.

Я собирался сделать это сам, но подумал, что Юра все равно не тренируется, и мне бы тоже не мешало отработать движения на скорости. Специфика чистки в том, что хореограф “вычищает” хореографию, чтобы у всех членов команды движения стали синхронные, правильные и одинаковые, но так как у кроссов не было как такового тренера, чистил обычно тот, кто придумал кусок, который необходимо отработать. Это не всегда было удобно.

– Я никогда не чистил, – нервно поправив маску, сказал Юра.

Я улыбнулся.

– Ничего страшного.

Я передал ему плеер, и Юра встал напротив нас.

Несмотря на неуверенность в начале, он быстро включился в процесс. Он танцевал эту часть хореографии блестяще и знал, под каким углом, с какой скоростью и силой нужно выполнять каждое движение. Юра оказался дотошным и терпеливым. В его изучающем взгляде не было ничего напрягающего, он не сбивал и не сковывал.

– Эта часть быстрая, поэтому под музыку начинается рассинхрон, – говорил он. – Давайте еще раз без. Под счет. Готовы? Три, четыре…

Юра долго гонял нас без музыки, и кроссам явно было это непривычно. Тогда я понял, что слишком подстраиваюсь под них, под их модель ведения занятий. Их особенность была в том, что они делали то, что хотели, и избегали нудного, скучного повторения. И я будто стеснялся вырываться из их общей волны, но Юра, натренированный школой DL, не до конца схватывал их обычный ритм, и его спокойная настойчивость была эффективной.

– Вот здесь, Сонь, ты приходишь в точку движением, а нужно, чтобы ты как будто делала бросок рукой, понимаешь? Не останавливай ее. Бит же продолжается, пускай она движется. В остальном все отлично, особенно по скорости.

Я оперся на колени, часто дыша. Мы, наконец, начали танцевать кусок под музыку. Я вытер лицо футболкой. Зеркала зала запотели.

– Кость, одно лишнее движение рукой, когда уходишь в партер. Полин, а у тебя на этом движении рука слишком прижата к корпусу, просто расслабь ее. Глеб, у тебя все отлично, теперь понаблюдай за формами, чтобы они были точнее. Сонь, следи, чтобы руки были здесь девяносто градусов. По музыке теперь немного торопитесь из-за того, что боитесь опоздать. Никит, покажи на пальцах, как нужно.

Я руками обозначил биты. Кроссы сосредоточенно смотрели на меня, кивали. Мы продолжили. Шел третий час.

– Уже сильно лучше. Вань, тяжеловато, обрати внимание на шею, не сковывай ее, и пойдет все нормально. В затяжке добавьте фактуры.

Я руками разминал забившиеся мышцы бедер.

– Вы как? Хотите отдохнуть? Окей, тогда включаю еще раз. Готовы?

Мы тренировались каждый день. После понедельника, когда мы чистились под руководством Юры, отработки стали более результативными. Я, наконец, расслабился и начал чистить их и тренировать без оглядки на стиль Гриши. Во мне появилась требовательность, которую до этого я боялся проявлять в полной мере. Я вслед за Юрой перестал включать им музыку, пока у нас не получалось все синхронно сделать под счет, взял на себя разминки, чтобы с такими нагрузками, как сейчас, у них не возникло травм, и мы не переходили к следующему куску, пока предыдущий не получался филигранно. Также мы стали танцевать отрезки хореографии по одному или по двое. Так повышался градус ответственности, и можно было легче заметить ошибки.

С четверга Юра присоединился к нам. Он снял медицинскую маску, но оставался в лонгсливе с длинным рукавом, пластырь, который я не сразу заметил за его волосами, закрывал повреждение на его виске.

Мысль о Полине и моем секрете беспокоила меня, но фоново. Мое внимание было полностью сконцентрировано на танцах, я не занимался ничем, кроме них, и лишь изредка появлялся на парах в универе.

В субботу у меня выскочило колено. Оно хрустнуло и пронзило болью, когда я замахивался для прыжка. Я дотанцевал, но боль не пропадала, оно было расхлябанным при ходьбе. Юра зафиксировал его эластичным бинтом и дал мне обезболивающее, но до конца занятия мне пришлось сидеть в углу.

– Что-то ты совсем стал хиленький, бледный, как сиротка, – причитала соседка Вера. Ее собака прониклась моим присутствием и сидела у меня на руках. Я не заходил к ней уже много недель и накупил сладостей на четыреста рублей в качестве извинений. – Так на тебя посмотришь – и диву даешься. Такой парень! Статный, высокий, темноволосый. Таких девочки любят.

– Прям жених?

– Не перебивай! Не договорила. Теперь “но”.

– А я думал, нету “но”.

– У всех мужчин, так называемых, есть “но”, Никита. Вот, например, первый муж мой. Красивый был. Как пить дать, красивый. И цветы дарил, и смышленый такой, и по бабам – никогда в жизни. Даже трактор водить умел.

– Но?..

– Но застрелился.

Я медленно моргнул.

Я не знал, что сказать, а Вера отмахнулась.

– Время такое было, – сказала она. – Брежнев сказал воевать – а мы и пошли. Вот тебе и “но”.

За неделю до соревнований нам прислали список всех участников. Как и предполагалось, самых известных команд среди них не было. Это пусть и давало нам фору, но расслабляться было нельзя, противники оставались сильными. Я, погруженный в свои проблемы, не сделал ни сольное выступление, ни дуэт с кем-нибудь из кроссов, хотя собирался поучаствовать в нескольких номинациях. Любое привлечение внимания к нашей команде могло сыграть нам на руку. В списке с сольными выступлениями были Соня, Глеб и Полина.

– Ты ведь хотел участвовать, – сказал я, просматривая таблицу в телефоне. Мы стояли у студии. Юра курил. – В сольниках тебя нет.

– Я не успел сделать хореографию, – ответил он. – До дачи. А потом не смог тренироваться.

Холодок пробежал по спине. Я осознал, какой дурацкий вопрос задал, осознал, что Юра все еще не тренируется в полную силу, и я почувствовал, как мои костяшки, спрятанные под бинтами, будто заново, как тогда, загорелись.

Он повернулся ко входу в студию, и я поймал его за рукав куртки.

– Прости меня.

– Ты уже говорил это.

– Юр…

– Что, Ник?

Юра комкал бычок пальцами. Его голос не изменился, но по его взгляду я заметил, как он начинает злиться.

– Хочешь, я помогу тебе сделать хореографию?

Он вскинул брови. Я понял, что сказал что-то не то.

– Ты серьезно? – Юра усмехнулся. В этом смешке было что-то неправильное. Болезненное. – Не переживай. Я думаю, нас пригласят в лагерь и без моего соло.

Он снова дернулся, чтобы уйти, и вырвал рукав из моей хватки. Я застыл, смотря на его спину, смысл его слов дошел до меня не сразу, но когда я осознал, то бросился вслед за ним.

– Дело вообще не в этом! – торопливо сказал я. – Ты что, реально думаешь, что я спрашиваю, как ты, потому что, типа, просто боюсь, что ты не сможешь танцевать?

Юра, не двигаясь, смотрел на меня. Его взгляд ничего не выражал, но я вспомнил, как он сдавленно он говорил про соревнования, лежа на земле.

– Дело вообще не в этом… – растерянно повторил я. – Я просто помню, как ты рассказывал, что хочешь соло. Я подумал, что если помогу…

– Я хотел, потому что оно бы увеличило шанс получения приглашения в лагерь.

Я выдохнул.

– Я беспокоился не потому, что ты мог что-то там не станцевать. Правда.

Юра медленно кивнул. Его пальцы теребили лямку рюкзака.

– Окей, – больше, чем обычно, растягивая гласные, ответил он. – В любом случае, я уверен, мы получим приглашение и без моего соло.

Я в этом не был так уверен.

С приближением соревнований мои нервы сдавали.

За три дня я переделал кусок в двадцать секунд. Я понял, что предыдущий плохо звучит по музыке, и мы все выучили и отработали заново. В тот же день я поменял построение. Гриша, Юра и Глеб схватывали материал быстрее других. Я сместил Соню с центра, поставил на ее место себя и вывел вперед Юру и Гришу.

Я не понял, в какой момент к моему, а не к гришиному плееру стали подключать колонку. Я давал им время на разминку, а потом говорил, с какого куска мы начинаем отработку.

– Сильнее! – Мой голос тогда будто становился громче, я, охваченный волнением и стремлением к победе, забывал обо всем. Для меня перестало иметь значение, кому именно я делаю замечание, что подумают обо мне кроссы. – Сейчас было не очень. Если вы будете танцевать с такой силой, мы не попадем даже в тройку.

Я на соревнование шел с четкой целью – победить.

– Ты можешь сделать двойное? – спросил я Юру на предпоследней тренировке. Сальто назад – единственный прыжок, который Юра соглашался делать.

Он дышал, опираясь на колени, и загнанно смотрел меня. Юра все еще ходил с длинным рукавом и уставал гораздо больше, чем раньше. Меня укололо виной.

– Ладно, прости. Я уже парюсь. Просто тут по музыке, когда ты делаешь сальтуху, остается еще немного времени, но, наверное, я уже слишком придираюсь. Глаз замылился.

– Надо раньше начинать по музыке? Для двойного сальто?

– Нет, просто быстрее делаешь.

Юра задумался.

– Слушай, я знаю, что ты сейчас не в том состоянии, чтобы это отрабатывать. Так что можем оставить, как есть.

– Я сделаю, – сказал Юра. В его голосе не было неуверенности. – Это не проблема.

На этой же репетиции, пока мы разбирались с Юрой, Глеб принялся спорить с Гришей. С Гришей до этого на моей памяти никто не спорил. Глеб мог строить недовольное лицо, ругаться с другими членами команды, но последнее слово оставалось за Гришей, и, в конце концов, Глеб делал так, как он просит.

– Тут нет точки! – громко сказал Глеб. Я повернулся. Они обсуждали ту часть, которую исполняли вдвоем.

– Чувак, переслушай этот момент, я тебе отвечаю…

– Никит, подойди сюда!

Глеб никогда не звал меня и, тем более, никогда не привлекал с целью, чтобы я встал на его сторону. Если он так сделал, то наверняка был полностью уверен в своей правоте.

Когда я подошел и Глеб показал разницу движений, я одобрил его вариант.

– Ладно, – сказал Гриша. Впервые в его голосе я различил раздраженные нотки. – Давай сделаем так.

На генеральной репетиции мы тренировались семь часов.

Именно после нее между мной и Ваней случился разговор, в котором он признался, что не чувствует в себе склонности к танцам.

– Не, Никит, я серьезно. Что-то вот не то, сечешь? Я занимаюсь, сколько себя помню. Опыт у меня есть, а таланта нет. Просто так распорядилась судьба. Вот, что я думаю.

Это было странно. Завтра нас ожидало выступление, решающее судьбу команды, а Ваня рассказывал о своем отсутствии таланта. Мы курили на площадке около студии, привычном нашем месте, и я крутил в руках бычок, пытаясь сформулировать ответ.

– Мы последние месяцы тренировались нон-стоп, – сказал я. – Вань, ты сейчас устал. Просто слишком много было танцев в твоей жизни. Вы хотя бы раз тренировались перед соревнованием так усердно?

– Я и правда устал. – Он кивнул. В тот момент я болезненно почувствовал, что отдалился от него. До этого я мог поделиться с ним любой проблемой, но ситуация с Полиной и Юрой заставила меня закрыться. К тому же, меня волновало то, что рассказала Соня – о ее подозрениях в чувствах Вани к Полине. Теперь я не знал, стоит ли мне его спрашивать об этом, можно ли заикаться о Полине. Куча вопросов, сомнений и недосказанностей скрывались под моими мыслями о танцах. – Но ведь не в этом суть.

– Ты накручиваешь себя.

– Брат, ну, ты мне скажи. Честно. Ты что, так не считаешь?

Конечно, я почти с самого начала так считал. Я знал, что в Ване чего-то не хватало. Я прикусил язык. Этот диалог мне не нравился.

– Главное не склонность, а результат, – уклончиво ответил я.

Ваня рассмеялся.

– Виртуозно ты уходишь от ответа.

– Я не ухожу. Кто я такой, чтобы что-то говорить о таланте? Я могу только видеть результат. И он у тебя есть.

– Ты уходишь, потому что знаешь, что я прав.

Он разговаривал легко, беззлобно иронично, дружелюбно.

Как бы наши отношения ни менялись, я сильно дорожил им.

– Даже если так. Я знаю кучу танцоров, которые загубили свой талант. Он становится неважен, когда ты начинаешь усердно заниматься. Как сейчас, например.

– Он неважен до тех пор, пока в соперниках у меня не появятся люди, в которых сочетаются и талант, и трудолюбие.

– Таких мало.

– А ты?

Я запнулся.

– Не знаю.

На утро Ваня разбудил меня звонком. Чтобы не допустить прошлой ошибки, я пришел на вокзал за полчаса. Там на лавочке уже валялся Гриша. Я сел рядом с ним и закурил.

– Неделю назад, вот, с такой девчонкой познакомился, – рассказывал он. Я лениво моргал, пытаясь не отключиться. – Она сказала, что будет смотреть наше выступление. Прикинь?

– Она из Москвы?

– Не, потом, в видеозаписи.

Я хмыкнул.

– У нее мало того, что все при себе, сам понимаешь, так еще и эта… заинтересованность. Не знаю. Круто это. Я прям воспрял духом. Знаешь, и так, конечно, победить хотелось, но для Ритки-то особенно. Не упасть в грязь лицом.

В поезде я все-таки вырубился.

Мы доехали до площадки, в которой я бывал много раз, пока DL считались подростковой командой и участвовали почти во всех, а не только в самых крупных соревнованиях.

Я был ужасно напряжен, пока разминал мышцы. Наша хореография была вычищена пусть не идеально, но гораздо лучше, чем раньше. Однако меня не покидало стойкое ощущение, что что-то пойдет не так.

Меня подташнивало. Я никак не мог собраться.

– Почему ты так переживаешь? – спросила Полина.

Это был наш первый диалог за две недели после дачи. Не то чтобы Полина вела себя как-то иначе. Просто я не проявлял инициативы в общении и даже немного избегал ее.

– Какое-то странное предчувствие, – скомканно ответил я. – Но я уверен, все будет хорошо.

– Интересно… – Полина склонила голову. – Обычно ты таким не помышляешь.

– Каким?

– Всякими предчувствиями.

– Да, это какая-то херня.

– А я думаю, это все-таки важно.

Я предполагал различные исходы того, что все-таки может пойти не так.

Мы прогоняли хореографию, и я переживал о каждом менее отработанном моменте, прокручивал в голове места, в которых мы ошиблись в прошлый раз.

Мое стремление все предусмотреть выглядело истеричным.

– Гриш, Глеб, давайте еще раз свою часть? Я посмотрю.

– Кость, можешь перед уходом в партер четче сделать наверху?

– Давайте еще три раза. Потом полчаса отдохнем.

– Юра, ты как? Успеваешь прыгнуть по музыке?

– Вставайте в построение на втором треке. Я проверю рисунки.

За кулисами, наблюдая за другой командой, я проверял шнурки на ботинках. На это соревнование Соня полностью занялась нашими костюмами. Она не только придумала толстовки, но и заказала нам широкие серые штаны и приделала к ним ремни, крепящиеся вокруг одной ноги.

Мы встали в круг и по традиции прокричали название нашей команды. Я сжимал руки Вани и Гриши. Они были теплые, влажные, немного дрожащие и сильные.

Мы вышли на сцену.

Мой страх отступил.

Я быстро оглядел построение. Кроссы встали правильно. Первым нашим рисунком был треугольник. Я стоял сзади, чтобы на динамичной части прыгнуть вперед, Юра – по центру, между Гришей и Полиной.

Дыхание было свистящее. Я ждал, пока нам включат музыку, и слышал, как кроссы дышат впереди меня.

Мы вступили сразу с силой. Первые десять секунд я наблюдал за ними с задней линии. Юра ожидаемо захватил внимание – как только он ускорился и чуть вышел вперед, зал взорвался, их крики были такими громкими, что едва не перебили музыку.

Это подстегивало меня. Мышцы горели. Тело двигалось само. Хореография была вбита в него. Все, о чем я думал, – это то, как я хочу станцевать. Так, чтобы не жалеть о своем исполнении. Так, чтобы зал кричал, кричал, кричал, так, чтобы им запали в душу только мы, так, чтобы они смотрели на меня, на нас, чтобы никто не вспомнил ни одну из команд после нашего выступления.

Я любил танец. Я любил каждого, с кем стоял на сцене. Я любил каждого, кто смотрел на меня. Я был там, где должен быть всегда.

Я в центре. На меня куча внимания. Я улыбался.

Сильнее, сильнее.

Гриша и Глеб вышли вперед. Они блестяще исполнили парную часть.

Сильнее, Никита, давай, давай, ты можешь сильнее. Давай, давай, давай.

Я вбивал телом каждый бит, я не чувствовал пота, который катился по моей спине, не чувствовал боли в горле от прерывистого дыхания, не чувствовал, как ноют суставы.

В следующей части было сложное построение, и я бегло проверил рисунок, но кроссы сделали все правильно, Полина вышла вперед, музыка сменилась на более медленную. Полина опустилась на пол, вместе с Юрой и Костей в своей манере выполняя партерную часть, пока мы остались на верхах.

Все шло, как надо, все шло, как я планировал.

В конце была самая сложная, быстрая часть, которую я придумал и изменил за несколько дней.

Перед ней Юра прыгнул. Мое сердце замерло, но он легко приземлился на ноги после двойного сальто, филигранно сделал это по технике и по музыке, и в зале засвистели, закричали, и их крики усиливались по мере ускорения части, я улыбался, я чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Но мое предчувствие оказалось правдивым.

Просто все это время я думал не о том.

Кроссы действительно не сделали грубых ошибок.

Все не так пошло именно у меня.

На моменте быстрой части, когда была прокрутка на колене, я понял, что не могу с него встать.

Боль была острой, резкой, пронзающей.

Я не мог пошевелить ногой.

Дыхание застыло. Время будто замедлилось.

Я, как из-под толщи воды, слышал продолжающуюся музыку.

Повезло с тем, что я стоял в центре. Я выбился из общей картины, но тело само отреагировало – я ушел вниз, делая вид, что так и должно быть, что, пока они продолжают танцевать, я в затяжке, так я пропустил пару битов, несколько секунд, но мне нужно было встать, мне нужно было продолжить, я не мог разогнуть ногу, музыка продолжалась, они двигались, они двигались повсюду, люди смотрели на меня, и я резко, зажмурившись, оттолкнулся потными ладонями от пола и встал.

Я машинально дотанцовывал последнюю часть. Мое колено было разболтано, каждый раз, когда я переносил вес на ногу, оно норовило подогнуться, его пронзала судорога, я чувствовал, как оно словно соскакивает, не держится на месте.

Мы встали в последнюю позицию.

Музыка закончилась.

В моем рту был привкус крови.

Мы поклонились.

Я не знал, как мне уходить со сцены.

Я слепо потянулся к Грише. Он, не задавая вопросов, придержал меня за плечо.