КРОСС

Команда KROSS

Не нужно было выходить на эти баттлы.

Региональные, особо никому не нужные, посвященные дню города.

Я и не собирался.

Младшая сестра взяла меня на слабо.

Городские баттлы меня не интересовали. Я их победил. Получил медальку. Планировал поскорее уйти и забрать свои на спор поставленные две тысячи.

Но ко мне подошел он.

Он говорил быстро, сбивчиво, тупо формулировал предложения, активно жестикулировал и мастерски вешал мне лапшу на уши. Я был настолько растерян, что пару раз кивнул, он пожал мне руку, обрадовался, и вечером того же дня меня добавили в беседу.

Беседу команды.

В которую я как-то попал.

Это произошло в середине лета, и первый раз мы встретились в конце августа.

– У нас был уже один совместный год, но сейчас мы, вот, набираем состав, – сказал он. – Я, если честно, сам в шоках нахожусь, какие у нас ребята крутые. Ты когда со всеми познакомишься, ошалеешь.

Я скептически посмотрел на него.

Скрестил руки. Выдохнул.

Я знал, что никаких звезд здесь не увижу – так и оказалось.

Этот парень, Гриша, был неплохим, талантливым, но явно не дотягивал до того уровня, к которому я стремился. Костю я знал, мы часто пересекались на соревнованиях, даже сталкивались на баттлах, и я помню, как в детстве ему проиграл, а уже в пятнадцать – победил. Ваню и Соню я тоже смутно помнил, и они были прикольными ребятами, но ничего выдающегося не делали, Колю, новенького пацана, который пришел вместе со мной, я не видел раньше.

– Ты не думаешь, что вас слишком мало? – спросил я.

Гриша театрально удивилися.

– Нас, а не вас, Глеб!

Я дал им шанс.

Тогда это казалось достаточно интересным. Я познакомился с другими неплохими танцорами, у меня было много свободного времени, чтобы тратить его на всякую чепуху, кроссы, как они себя называли, много не требовали и делали комплименты моим хореографиям.

Через пару месяцев я осознал, что это дохлый номер.

Октябрь. Я собирался уйти из команды.

Я понятия не имел, как это правильно сделать. Написать им в беседу? Просто выйти? Объявить на тренировке? Сказать лично Грише?

Наши тренировки были не то чтобы плохими, кроссы не провинились и не оказались хуже, чем я думал. Но у меня не хватало на них времени. Я понимал для себя четко, просто – в моем приоритете другое. Мы не сможем дать друг другу то, что необходимо. Я не могу вкладываться в кроссов, не могу уделять им достаточно внимания. Я не хочу этого делать.

Одиннадцатый класс. ЕГЭ. Мое расписание было заполнено.

Каждую неделю я ходил на элективы по подготовке, каждую неделю решал дополнительные варианты, каждую неделю посещал разные танцевальные классы. Я снимал зал в одиночку, готовил свои номера. Ходил в ПРО группу к лучшему хореографу нашего города. Набирал все мастер-классы, особенно выездные, каждый день проверял паблики, чтобы успеть купить место к тренерам из Москвы или Питера.

Меня не хватало на самодеятельность кроссов. Я знал, что она ни к чему не приведет.

Да, с ними весело. Да, они делают что-то необычное, интересное.

Да, да, да.

Проблема в том, что это не то, что нужно мне.

Когда через год я буду проходить кастинги в московские команды, кроссы мне никак не помогут. Их подход отличался от подходов в настоящих коллективов, которые каждый год ездят на зимние сборы и выигрывают главный российский чемпионат.

Мне неловко говорить об этом Грише, но худшая часть кроссов, которая преследует меня почти с момента появления, – это Соня.

Ужас начался тогда, когда Соня узнала, что мы учимся в одной гимназии. Она посчитала это отличным шансом для огромного количества ненужных коммуникаций. Видеться в перерывах. Встречаться после уроков. И самое неприятное – вместе идти до студии после школы.

– Странно, что я ни разу не видела тебя! – сказала она в первую такую прогулку. Идти было двадцать минут. Двадцать минут без музыки. Двадцать минут личного разговора.

– Я в гуманитарном классе, – ответил я.

– О, прикольно! На кого собираешься пойти?

– Не знаю.

Я знал.

– Да, вообще, это трудно понять! Знаешь, как говорят, вот, в семнадцать лет уже нужно сделать выбор всей своей жизни. Блин, а как же так? А если я вот сейчас выберу, а в тридцать передумаю работать на этой работе?

– Передумаешь, значит, передумаешь.

– Просто, знаешь, сейчас же самая молодость. Как говорится, да, мне вот никогда не будет семнадцать, это лучшие годы. Не хочется тратить на всякие экзамены, всякие…

Я решаю начать с Сони.

Предполагаю, что она станет возмущаться больше остальных, когда узнает о моем решении.

Но, в конце концов, я кроссам ничего не должен. Я им ничего не обещал. Я и в августе был не уверен. Я честно сказал это Грише, и Гриша уверил, что первые месяцы ни к чему меня не обязывают, что по необходимости я всегда могу уйти.

Пока мы шли до студии, я сказал Соне о том, что мне становится все труднее и труднее совмещать учебу с командной работой, что через год я планирую уехать, что не готов максимально вкладываться, но все это прошло мимо нее.

– Да тебе просто сейчас тяжело с непривычки, – сказала она. – Вон, ты знаешь, у нас Костя, вообще, ездит из области, чтобы на тренировки ходить!

– А что, его шарага не предоставляет общагу?

– Колледж, – поправила Соня.

Я закатил глаза.

– Колледж.

– Я не знаю точно, – ответила она. – Он квартиру, возможно, будет снимать. – Соня сказала это с таким восхищением, будто Костя собирается снимать не какую-нибудь комнату в заволжском районе, а пентхаус в Рублевке.

Мы пришли в зал первые. Соня показывала мне кусок придуманной хореографии, пока я сидел напротив и обедал йогуртом.

– Ну как?

– Нормально.

– Глеб, скажи честно!

Я отложил упаковку.

– Ну… Постарайся успокоиться, – посоветовал я. – Ты пытаешься слишком эмоционально сделать, и все тело становится расхлябанным. Просто выдохни, успокойся.

Я размялся, пока никого, кроме Сони, нет, просунул наушник, отработал то, что вчера придумал в комнате. Вдохновение пришло ко мне в час ночи, и сегодня у меня – первая возможность исполнить свою хореографию в полную ногу.

Прежде, чем танцевать под музыку, я проверил позиции и ровность линий, мелкие движения, углы. Попробовал под трек. Поставил телефон. Пересмотрел.

В моей голове, конечно, все выглядело лучше. Особенно ночью в комнате.

На половине хореографии у меня немного полетела техника.

Пока кроссы заходили в зал и разминались, я еще стоял в углу и скрупулезно, раз за разом, повторял каждое движение.

Мой тренер в детстве однажды сказал фразу, которая въелась мне в голову.

Пусть у вас за тренировку будет готово не три восьмерки, а одно движение, но это движение будет правильным, правильным на все сто процентов – это будет движение, которым вы захотите гордиться.

Невозможно не научиться делать что-либо, если повторишь это сотню раз.

Я повторял, повторял, повторял, чтобы движение выглядело так, как оно выглядит в моей голове, и когда у меня получилось, я повторял еще, вбивал в мышцы правильность, ту версию, которую мне не стыдно показать другим.

Краем уха я услышал, как кроссы произносят мое имя. Повернулся.

Они не звали меня, но Соня упомянула в разговоре с Гришей, поэтому я подошел ближе.

– Глеб посоветовал мне меньше эмоциональности, – сказала она.

Гриша кивнул.

Затем, пока все повторяли номер, подошел ко мне.

– Будь осторожнее с Соней, – сказал он. – Просто, чувак, ты же видишь, какие мы.

– Какие?

– Разные.

– И что?

– Замечания – это круто, но главное – не загубить индивидуальность. Сонька может станцевать лучше, но так ярко и эмоционально, как она, не станцует никто. Чувствуешь разницу?

Я действительно почувствовал разницу.

– Я приму к сведению, – сказал я.

В какой-то степени, Гриша был прав. Мы были не командой в привычном ее понимании, кроссы были как сборище – сборище разных пластик, разных видений, разных подходов, которые сошлись вместе не из-за похожести, а лишь потому, что в нашем городе мы лучше всех. Я бы меньше всего хотел, чтобы мне говорили, как нужно танцевать, чтобы рушили мой подход, поэтому я не претендовал на истину в обратной связи к другим. То, что мне нравилось в кроссах, – так это поле для творчества, свобода в проявлении. Наверное, если бы не это, я бы ушел из команды в первый день.

Я вынул наушник, когда наступил момент отработки хореографии с кроссами. Встал в построение.

Мне нравилась наша хореография. Кроссы, как по мне, недостаточно старались, но сам материал был яркий, интересный, и это было еще одной причиной, по которой мне было так тяжело просто взять и уйти из команды.

Кроссы, без вопросов, вставили в хореографию мой кусок. На Ване он смотрелся особенно хорошо, гладко, как будто это он его придумал, и я предложил нам с Ваней встать в центр, а остальным – в треугольники.

В ходе тренировки я и забыл, что не собирался сильно вкладываться, я танцевал в полную силу, внимательно следил за техникой, поправлял других.

В перерыве я ушел в раздевалку, чтобы начать сочинение для электива, но, в итоге, не смог сосредоточиться и вернулся в зал.

Когда я вошел домой, во мне продолжало гореть желание придумывать, танцевать. Я быстро посидел за семейным ужиным и закрылся в комнате. Распахнул дверцу шкафа, в который поставил большое зеркало для удобства танцевать, и включил трек в наушниках.

Покрытие пола у нас было неудобное, я десятки раз обдирал о них колени и локти, но я быстро переключился на волну музыки и забыл об этом. Я и не заметил, как фантазия охватила мое сознание. Я представил, как выхожу на московский кастинг, как судьи сначала смотрят в телефоны, а потом я начинаю танцевать, и они замирают, кто-то вскакивает со стула, все хлопают, кричат, а в конце они спрашивают, откуда же я такой появился, почему не приходил к ним раньше.

Мою иллюзию разрушил стук дверь.

– Глеб! Глеб! Ты будешь торт? Мама сказала тебе оставить, но я думаю…

– Я буду! – раздраженно ответил я.

Выдернул наушник. Отпер засов.

Рядом с сестрой в дверях появилась и мама.

– Глеб, а чего ты закрываешься? От кого прячешься?

Она заглянула мне за плечо.

– Может, помочь тебе убраться?

– Не надо мне помогать!

– Нет, ну, просто хотя бы носочки…

– Да все у меня нормально!

Мы неплохо общались с новеньким Колей, но он был полным снобом. Коля всегда скептически относился к выбору треков кроссов, находил какую-то странную музыку, которая никому не нравилась.

Также его хобби было ходить на местные поэтические слэмы и смеяться над стихами. Все его друзья были старше его, и когда он узнал, что я учусь в гуманитарной гимназии, он попытался максимально заманить меня в тусовку, но я так ни с кем и не нашел общий язык.

С Костей мы общались катастрофически мало, и я периодически посмеивался над ним, но все эти небольше взаимодействия были приятными. Что нельзя было сказать о Соне и Грише – несмотря на открытое дружелюбие, с ними порой я уставал так, как не уставал после восьми уроков.

Но самое странная коммуникация – это коммуникация с Ваней. Все началось с того, что мы поругались на второй неделе знакомства.

Это произошло по тупой причине – мне не понравилось, как он разговаривает с сотрудником в KFC. Несколько моих школьных друзей работали в общепите, и я питал солидарность ко всем, кто в нем работает, поэтому, когда Ваня грубо отчитал официанта за неправильный заказ, я решил наехать на него.

– Может, у вас так принято, – сказал я. – Но можно и поуважительнее разговаривать.

Ваня медленно обернулся. Его взгляд был тяжелый и душащий.

– У кого это “у вас”?

Я понял, что допустил неосторожность. И я не знал, какой он национальности.

– Я не знаю, кто твоя семья, но… – Я запнулся, и Ваня мгновенно перебил меня.

– Меня зовут Ваня, – спокойно проговорил он свое имя почти по слогам. – А у тебя есть какие-то вопросы к моей семье?

У Вани был небольшой пунктик на этом. Как я понял позже, тему семьи и национальности с ним затрагивать не стоило. Я не знал, в чем конкретно было дело. Ваня мог много болтать в компании, но он никогда не откровенничал, в его словах никогда не чувствовалось искренности и открытости.

Как-то в разговоре я услышал, что у его отца было русское имя. Также однажды Ваня сказал:

– Да во мне русского больше, чем в тебе.

Это все было под общий смех, в шутку. Но я не смеялся, не вовлекался в диалог, а потому и заметил. Это нарочитое стремление к какой-то странной “русскости”, определенно, осложняло Ване жизнь. Мне это даже немного доставило удовольствие – мысль, что хоть что-то осложняет Ване жизнь.

Во всех других сферах Ваня был беспечен. Однажды я зачем-то разговорился с ним про политику, и это было настолько по-идиотски, что я пожалел почти сразу, как присоединился к этой теме.

– Глеб, скажи, а ты читал “Капитал”? – спросил Ваня.

Мое терпение трещало по швам.

– Я читаю художественную литературу.

– И что ты читаешь? Пушкина?

– Какая разница?

– Ну, ты хотя бы почитай Горького, что ли, раз ты художественная, художественная. Знаешь Максима Горького?

– Я знаю побольше, чем школьная программа, Вань, прикинь? А тебе советую иногда читать не только литературу, которой пели дифирамбы в Совке!

– Да что ты имеешь…

Диалогов с Ваней не выходило, да и я особо не пытался. Ваня тоже.

В Ване был один плюс – он не лез, когда видел, что нам не по пути.

Ему, в отличие от Сони или Гриши, было плевать на меня. Он десять минут после тренировки стоял в нашей компании, выкуривал пару сигарет, садился в свою машину и уезжал. Это мне в нем нравилось.

– Всегда сложно создавать что-то с нуля, – бормотала Соня, пока мы шли к студии. – Гораздо легче присоседиться к какой-то уже, типа, крутой команде, чем изобретать, как мы, что-то новое.

Я лениво жевал жвачку.

– Разбиться в лепешку даже без гарантии результата? – спросил я.

– Ну знаешь, Глеб, я вот готова ради ребят разбиваться в лепешку. Это круче, чем просто прийти на все готовенькое!

Я считал Соню в своей жизни едва ли приятельницей, но кем она считала меня было неясно. Долгое время я думал, что ей просто нужна компания для пустой болтовни по пути к танцевальной студии, но однажды вечером она заявилась ко мне домой.

Она знала, где я живу, потому что мы как-то встречались после школы.

Соня позвонила нам в квартиру в десять вечера, на ее плечах висел рюкзак, она была в слезах и явно не собиралась уходить к себе на ночевку.

– Потом мама сказала: “Да и катись, куда хочешь”, – шмыгая, рассказывала она. – Они совсем не понимают просто. Я ведь говорю совсем о другом. Разве непонятно? Я просто так больше не могу.

– Блин…

– Да. И потом она еще такая: “Ты ведешь себя, как пятилетний ребенок”. А ничего, что это она себя так ведет? Она просто не пытается меня выслушать, у них там свое на уме.

– Они хоть знают, куда ты ушла?

– Ну да, я сказала, что к тебе. Вообще, я хочу в общагу просто съехать и все. Мне просто так надоело это. Я пропишусь где-нибудь в ебенях и съеду. Просто съеду. Как думаешь?

– Хорошая идея.

Моя учеба ухудшилась. Тренировок перед ноябрьскими соревнованиями становилось все больше. Это был первый выход кроссов в полном составе, работы предстояло очень много.

За сочинение мне влепили тройку. Я напрягся. Мне нельзя было расслабляться. Я должен был идеально сдать ЕГЭ.

Я стал оставаться после уроков, решать варианты, относить их учительнице. Хореографии придумывал по ночам в комнате, папа периодически стучал в мою стену, когда я неловким движением задевал шкаф или комод и будил всю семью.

Дни смешивались. На разминках мне чудились бланки ЕГЭ. Техника иногда летела от усталости, но сочинения выходили все быстрее и быстрее.

Мама оплатила мне подготовительные курсы по английскому, и я стал по субботам ходить еще и туда.

Мне стоило уходить из команды. Я говорил это себе раз за разом. Пока сидел с ними в зале, пока отрабатывал их материал, пока плелся с Соней, пока зависал с Колей.

Мне в кроссах было не место.

Я желал начать новую жизнь, и новая жизнь уже маячила передо мной.

Мне нужно было отказаться от кроссов.

И я выбрал себя в один из самых ответственных моментов в команде.

Это была неделя перед ноябрьскими соревнованиями. У нас оставались последние репетиции.

Я сидел за компом, учил лексику на английском, когда на телефон мне пришло уведомление.

Освободилось место. Освободилось место на московских классах. На крупных московских классах очень крутых хореографов, к которым я мечтал попасть и к которым все было выкуплено за первые пару часов.

Я вскочил.

Вбежал в родительскую комнату.

– Мам, я тебе верну! Можешь, пожалуйста, просто прям сейчас надо оплатить, тут иначе все разберут, можешь вот…

Я стоял на вокзале.

Вместо уроков, вместо репетиций с кроссами.

Я очень хотел попасть на эти классы, я хотел позаниматься с людьми, у которых планировал танцевать в следующем году.

Я ехал и думал о том, что мне нужно хорошо подготовиться, а потом я перееду и начну ходить на кастинги в команды, мне нужно сдать экзамены, и тогда начнется, тогда начнется настоящий танец, настоящая жизнь.

За время в электричке я успел решить два варианта и выучить стихотворение. Я идеально рассчитал время, чтобы доехать до студии и переодеться, загрузил в телефон карту, но, конечно, все пошло не по плану. Я заблудился в метро, всю дорогу бежал и вошел в студию уже мокрый, потный и задыхающийся.

Все немного раздражало, я настолько громко и резко назвал свою фамилию, что девушка за стойкой смутилась и спросила, все ли у меня в порядке.

Однако на классах все наладилось. Когда я вступал в танец, когда выдыхал и расслаблял мышцы, чтобы начать разминку, внутри все успокаивалось.

Я встал во вторую линию. Всего их было пять. Зал казался мне огромным.

Атмосфера была невероятная: яркий свет, зеркала в пол, куча незнакомых танцоров, все синхронно разминались, учили материал. Я чувствовал, что здесь мое место, что я могу быть частью чего-то большего, я заслуживаю принадлежать московскому танцевальному миру.

После первого класса, на котором мы отрабатывали технику, я уже вспотел, но не сказать, чтобы мне было сложно. Я мечтал, чтобы меня заметили, чтобы люди вокруг обернулись. Я мечтал ощущать чужие взгляды, я очень хотел выйти в селект после второго класса.

Хореография, тем не менее, была сложнее. Мы учили быстро, без дополнительных объяснений и времени на повторение, и на одном повороте у меня происходил затык, я постоянно делал не в ту сторону, но возможности нормально отработать не было. Я осознавал, на что шел – на таких занятиях ни о какой чистке движений не может идти и речи, нужно учить сразу и учить сразу правильно, поэтому я был максимально сконцентрированным, максимально включенным. Я смотрел только на себя, на тренершу, которая по энергетике чем-то мне напомнила Соню, точнее, улучшенную версию Сони, и на себя в зеркало. Я не отвлекался, не думал ни о чем-то другом.

Я хотел, чтобы в конце, когда бы мы танцевали хореографию, тренерша, Мариям, заметила меня. Я даже почувствовал удовлетворение от того, что пропустил репетицию с кроссами, словно я делал что-то покруче, чем репетиция с кроссами, и, может, после этого они меня исключат, и это даже к лучшему, мне не придется разговаривать с Гришей, он сам предъявит мне за пропуск и удалит из беседы.

Меня, как и всю группу, отвлекла открывшаяся дверь. В зал прошмыгнул какой-то чувак. Прошло уже сорок минут класса, мы почти доучили полностью хореографию, поэтому я ожидал, что хореограф его прогонит, но этого не произошло.

– Какие люди, – с улыбкой проговорила Мариям.

Он вошел прямо в уличной одежде. Бросил свою найковскую куртку и рюкзак в дальний угол.

– Привет, Мариям. – Чувак быстро переодел кроссовки и нацепил кепку. – Извини за опоздание. Я сразу после репы.

Меня немного взбесило, что наша тренировка на пару минут остановилось, зато, пока этот чувак болтал с Мариям и здоровался с несколькими танцорами в зале, я быстренько отработал поворот.

– Хорошо, что ты успел, – мягко сказала Мариям. Он встал в угол первой линии, на свободное место, где даже не было зеркала. – Ник не придет?

– Не. Он пока там остался.

– К ноябрьским готовитесь?

– Ага.

– Понятно. – Мариям снова подошла к телефону, чтобы включить музыку, пока этот чувак быстро разминался в своем одиноком углу. – Давай, включайся. Мы уже почти все выучили.

– Как скажешь!

Сначала уверенность чувака показалась мне наигранной, но когда я спустя пятнадцать минут решил посмотреть в его сторону, я увидел, что за три повторения он успел выучить всю хореографию.

Его, в отличие от меня, после класса пригласили в селект.

Домой я возвращался разбитым.

Было уже одиннадцать вечера, когда моя электричка прибывала на станцию, я ужасно вымотался: на обратном пути учил слова по английскому, а также эйфория дня прошла, и я понимал, что теперь мне предстоит разговор с кроссами.

Конечно, классы тоже меня выбили. Не то чтобы я не понимал все до этого. Я объективно оценивал себя. Я знал, что мне есть, куда стремиться.

Но сегодня было прямое подтверждение этому. Я мог быть кем угодно в своем городе, но в Москве – я был никем. Я был одним из сотни таких же танцоров, и мне предстояло трудиться намного больше, чтобы переплюнуть их или добраться до их уровня.

Я не умел в два счета, как тот чувак, учить хореографии, не умел сразу выкладываться на полную. Он сразу, как пришел, начал танцевать с силой, в полную ногу, и быстро вбил движения в мышцы. Мне необходимо было делать так же, делать больше, тренировать дыхалку, которая периодически меня подводила, выносливость, недостаточную для восьми часов сегодняшних классов.

Несмотря на усталость, я не хотел возвращаться. Я чувствовал, что мое место не у себя дома, все в городе мне виделось чужеродным, собственная квартира давила. Узость улиц, теснота площадей. Все низкое, серое, сырое. Мне казалось, что там, в Москве, мое будущее, моя свобода, мой шанс стать кем-то, и чем я дальше я уезжал, тем грустнее мне становилось.

– Ну что, натанцевался, сынок?

Я сел за стол на кухне. На ужин была запеченная с картофелем курица. Из соседней комнаты раздавались громкие звуки телевизора, в душе играла рок-музыка и лилась вода.

– Да как-то нет.

Мама рассмеялась.

– А сколько же тебе танцевать надо тогда? Неделю без остановки?

Моим первым порывом было сказать, чтобы мама уже отъебалась со своими расспросами, но она выглядела такой уставшей, такой замученной, что я прикусил язык и пожал плечами.

Всю ночь я не мог заснуть. Я лежал и прокручивал в голове недавние классы, людей, хореографов, движения. Я записал все на видео, чтобы потом, самостоятельно, отработать, чтобы довести до идеала моменты, которые у меня не получились сегодня.

На следующий день я ожидал услышать, как Гриша отчитывает меня, но за всю тренировку он ни разу не упомянул этого.

Было странно. До ноябрьских соревнований оставалось два дня, и я явно не вовремя пропустил одну из главных репетиций, но никакого выговора не последовало.

Я решил, что Гриша подумал исключить меня уже после выступления. Да и в любом случае, что бы ни было в его голове, после ноябрьских я собирался пропасть из команды. Я объясню, что больше не могу совмещать с учебой, займусь собственным развитием. Выступлю с ними и с чистой совестью уйду.

Я уже приготовился спокойно идти домой, но ко мне обратился человек, от которого я ожидал этого меньше всего.

Ваня, по традиции выкурив две сигареты, не попрощался, не уехал мгновенно.