Актриса

—Перестань, — сказал он.

Олеся елесдержала улыбку облегчения.

— Тыслышал меня? Ты понял?

— Слышал.Но не понял. Почему?

— Что“почему”?

— Почемуты хочешь развода?

Олесясцепила трясущиеся руки в замок, сжала изо всех сил и сама сжалась. Ее биладрожь. Только бы зубы стучать не начали. Ох, и как только лезут в головуподобные глупости? А он все смотрит на нее. По-прежнему спокойно, даже ласково.Будто не верит, что она это всерьез. Какие глаза у него теплые… Почему онаникогда раньше не смотрела ему в глаза? Или смотрела, но не видела?

— Олеся,может, объяснишь нормально? Что с тобой творится?

Онаглядела на него, пока он приближался к ней, замедляясь, словно время постепеннозамирало, пока не оказался на расстоянии, когда смог бы схватить ее, если бызахотел. А ей отступать некуда — позади диван, за ним окно, пятый этаж.

— Неужелиты считаешь, что у нас все настолько плохо? — снова спросил Сергей. — Почемуименно сейчас ты решила развестись? Что-то случилось?

И тутОлеся поняла, какой дать ответ. То простое, чего она никак не могласформулировать раньше, короткой яркой вспышкой озарило сознание.

— Да какраз не случилось, Сережа. За десять лет ничего не случилось.

Он чутьсдвинул брови, наверное, уже перебирает в уме варианты того, что она моглаиметь в виду, а ведь оно на поверхности.

— Я несмогла тебя полюбить.

В лицеСергея ничего не дрогнуло, а она еле сдерживалась, чтобы не расплакаться.Безумно жаль и его, и себя. Жаль потерянных лет. Они оба могли найти своесчастье.

Олесяпочувствовала, как подступают слезы, и отвернулась. Только бы Сережа не вздумалподойти к ней и обнять или сделать еще что-то подобное. Она сейчас как динамитс дотлевающим запалом — рванет, а потом пожалеет, но будет уже поздно.

Он неподошел. Тяжело вздохнул, потом сказал:

— Яприготовил для тебя подарок. Надеюсь, понравится. Об остальном поговоримзавтра. Сегодня мы устали, не стоит вот так, сгоряча…

Подарок? Окаком подарке он говорит, когда она просит развода?! Олеся оглянулась, ноСергея уже не было в комнате — быстрые шаги слышались где-то в коридоре. Онапоискала глазами и увидела небольшой кейс на журнальном столике. Ей не хотелосьбрать его в руки. Если возьмет, это будет сродни капитуляции и отказа от всего,что она сказала и вознамерилась сделать. А кейс манил, и Олеся решила, что лишьпосмотрит украдкой, но ни за что не возьмет себе. Она приподняла крышечку.

Какаякрасота! Олеся вынула кольцо, надела его и подставила руку под льющийся спотолка свет ламп. Сердце болезненно сжалось, и слезы все-таки выступили. Олесяопустилась на диван, закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала. Она не имелаправа ни на этот подарок Сергея, ни на его ласковый взгляд — ни на что. Онадрянь, дрянь, дрянь, которая всего лишь хотела настоящей любви. Как у других.

***

Глебнарезал уже десятый круг по залу. Ноги гудели, временами клонило в сон, ностряхивать дремоту безумными плясками сил не было. Он доплелся до барной стойкии, взобравшись на высокий табурет, устало обвалился на столешницу.

— Нет ее?— поинтересовался Сенька.

Майерогорченно мотнул головой. Улетно красивая девчонка, с которой он провел ночь,но даже не запомнил этого, действительно не появлялась.

— С чеготы вообще взял, что она снова потащится на дискотеку и опять сюда же?

Глеб пожалплечами. Интуиция, наверное.

— И настаруху бывает проруха, — буркнул он, вспомнив любимую поговорку домработницыВалентины.

Сенькаодним махом осушил бокал с коктейлем и отставил его. Глеб обратил внимание, чтовся стойка уставлена пустыми стаканами, рюмками и прочими емкостями, аединственный бармен уже сбился с ног, пытаясь одновременно успеть убрать всеэто и обслужить гостей, которых сегодня в клубе отчего-то было навалом.

— Гдепомощница? — крикнул ему Глеб, стараясь перекрыть бьющую по ушам музыку: диджейстарался вовсю, не давая танцполу заскучать, и от бесконечного бита звенелистекла в маленьких окошках наверху.

Еще вчераза стойкой вместе с парнем-барменом вертелась женщина лет сорока по имени Яна.Майер с ней немного поболтал — это он помнил. Яна открыла клуб вместе с мужем ипомогала за стойкой, на кассе, а после ночного веселья натягивала перчатки ибрала в руки швабру для уборки помещения — словом, была настоящей боевойподругой.

— В началевечера тут крутилась, — крикнул в ответ бармен. — Полчаса назад отошла покуритьи с концами. Может, с мужем что-нибудь решают…

—Зашиваешься? — спросил Глеб, прекрасно видя, что вопрос излишний.

Конечно,молодой парень с ног валился, а ночь-то в самом разгаре и до утра еще далеко.Глеб тоскливо огляделся: вот где хотелось проводить жизнь: среди шума, музыки ивеселья, а не над учебниками, за которые отец рано или поздно засадит. Нупочему, почему его судьба должна быть такой?! Он же не сестра, у которой вместобашки калькулятор!

Глеб частодумал, что, пожалуй, пошел в мать. В душе он артист, и скучные серые будни вкаком-нибудь НИИ или душном офисе не для него.

А что,если… Мысль еще не успела до конца оформиться, а с языка уже сорвалось:

— Хочешь,помогу?

Бармен ссомнением покачал головой, но Глеб почувствовал азарт. Может, устроиться сюдана работу, уйти из дома? Поступить так, как велит сердце, а не папа?!

— Я чистогрязную посуду приберу. Вернется Яна, сразу метнусь в зал! — заверил юноша, изамотанный парень за стойкой наконец кивнул.

— Эй, ядумал, мы домой! — Сенька захлопал глазами, увидев, как друг одним прыжкомперемахнул через стойку.

— Будьспок, у меня родился план на жизнь!

Сенькапоглядел на часы и спросил бармена, есть ли в клубе телефон. Придется звонитьотцу и отчитаться о вынужденном опоздании. Вставая с табурета, Глотов едва неоказался сметен волной молодых девчонок, заметивших, что за стойкой появилсяеще один симпатичный бармен.

***

Александрпроснулся словно от толчка в полной темноте. Несколько секунд ушло на то, чтобыосвободиться от шарфа, обмотавшего шею, — во сне он почти затянулся тугимузлом. Ты чуть не убила меня,дорогая!

Ее небыло. Майер повел носом. Обычно она возвращалась, неся на себе смесь запаховтабака, вина и цветов, кутаясь в эхо оваций и комплиментов будто в самоедорогое манто. Ничего подобного сейчас не было.

Он нашарилрукой соскользнувшие с носа очки, надел их, посмотрел на часы, потом в окно.Луна висела высоко и сияла так, что слепила глаза не хуже солнца.

В доместояла тишина — разумеется, все давно спят. Хотя кто — все? Одна Валя. Глеб надискотеке, а Ада… Ада опять, наверное, там.

Майерзнал, что дочь ему врет: он верил в отлучки якобы к подругам на дни рождения иподготовку к зачетам, пока не нашел выпавшие из ее сумочки ключи. Это былиключи от квартиры, и ему тогда стало физически больно. И от того, что дочьобманывает, и от того, что она уже выросла. Выросла, завела любовника, а родителиузнают об этом случайно и даже права не имеют спросить, потому что спросить воттак — это конец доверию. Навсегда. Но кулаки все равно невольно сжались отмысли, что какой-то парень тискает его девочку… И не просто тискает — вквартиры не ходят пообниматься!

Мыслиснова завертелись вокруг жены. Это она должна поговорить с Адой, она же мать,она женщина, в конце концов! Но он ей даже ничего не сказал… Сидит здесь иждет, переживает, волнуется, потому что уже слишком поздно, чтобы идти одной поулицам! Такси в их глухомань в такой час не поедет, а попутки могут оказатьсяпострашнее гопоты на дороге.

Может,Нестор ее подвезет? Не сволочь же он, в самом деле. Или кто-то из труппы… Аесли с кем-то из этой самой труппы у нее роман, потому и не пришла еще?

Он большене мог усидеть на месте. Вскочил, вылетел из комнаты, пронесся по этажу, потомвернулся, очень тихо приоткрыл дверь в спальню Ады, и сердце легонько екнуло:дочь в кровати. Значит, сегодня дома. Стало неизъяснимо легче, но тревога ещегрызла.

Теперьвниз, в прихожую. Возле телефонного аппарата книга с номерами. Надо позвонить втеатр. Вахтер скажет ему, ушла ли она, и если ушла, то как давно и… с кем.

Но Майеруне пришлось никуда звонить. Спустившись, он почувствовал все тот же аромат, чтоисходил от шарфа — надо же, он все еще сжимал его в руке.

Онанашлась в погруженной в полумрак гостиной — силуэт на фоне окна.

— Давновернулась? Почему не поднялась? Я волновался.

Онпротянул было руку к торшеру, но почувствовал ее мягкую теплую ладонь назапястье. Она прижалась к нему, вынуждая обнять. Что-то случилось. Неудача? Неможет быть. Не с ней. Ее обожают. Ноздри наполнила сладковатая горечь лилий. Нуда, возле окна свалены в кучу прямо на полу букеты — все, какие она смоглаунести сама.

— Какпрошло?

Вместоответа она обвила его шею руками, потянулась жадными губами за поцелуем.Затылок, плечи и спину поочередно накрыло волной мурашек, стоило ей всего лишьвзъерошить ему волосы. Он снял очки, отложил в сторону — главное, не лечь наних всем весом, как уже случалось. Ладони легко скользили по гладкойумопомрачительно пахнущей коже ее обнаженных плеч, по платью вниз, к бедрам.Чулки… Только ей могло прийти в голову надеть чулки в такой холод. Онасдавленно зашептала ему в самое ухо, умоляя продолжать, и он пошел дальше,чувствуя, как бьется ему в грудь ее сердце, как она извивается, подстраиваясьпод него.

Оба непроизнесли больше ни слова. Уже давно намеки и подсказки им не требовались.Поза, темп, ритм выбирались интуитивно. Даже миг небытия, кульминация, радикоторой все затевалось, наступал одновременно, и они, растворяясь друг в друге,синхронно умирали и тут же возрождались — сплетенные в едином порыве.

После онобнял ее и крепко держал, пока затихали последние сладкие судороги. С чего онрешил, что у них проблемы? Откуда такие мысли? Все хорошо. Все идеально. Онивместе, они одно целое, как и прежде.

***

СенькуГлеб нашел у лестницы, ведущей на улицу из подвала, в котором располагалсяночной клуб. Глотов вполголоса разговаривал о чем-то с прыщавым парнем, безконца сплевывающим на пол. Глебу стало противно от одного его вида, и он,ухватив друга за плечо, потянул к выходу. Свежий воздух наполнил легкие, истало ясно, какая духота и смрад царят внизу.

— Что зачувак? — спросил Майер, кивнув в сторону подозрительного плевуна, который тожевышел и в этот момент удалялся от клуба в сторону темных дворов вокруг стоящихрядом панелек.

— Да так,— замялся Сенька.

Глебприщурился и прямо спросил:

— Барыга?Дебил, не вздумай!

Он любилповеселиться, оттянуться, мог перепить, но никогда — ни-ког-да — и мысли недопускал о том, чтобы начать употреблять. Отец-юрист давно ему объяснил, чтотакое наркомания и даже кое-что показал, решив, что лучше травмироватьнеокрепшую психику сына, чем потом искать его по притонам. Глеб при всей своейпассионарности и желании идти наперекор внял-таки отцовским речам и дурь в своюжизнь не впускал даже в виде намека.

А еслибыть совсем честным, то, даже пожелай он попробовать, ему было быпросто-напросто не на что покупать дозы. Вот Сенька при той финансовой свободе,которую обеспечивал ему отец, деньгами располагал и вполне мог себе позволить.

Сейчас вответ на реплику друга Глотов опустил глаза, и Глеб убедился, что был прав.

— Купил унего?!

— Не, ты жподошел…

— Не надо,Сенька! Реально, не стоит. Мне отец такое рассказывал — ты охренеешь! Подсядешь— не слезешь, и тогда в задницу учеба, будущее…

Сенькапрыснул:

— Майер,тебя че, за стойкой торкнуло? Ты говоришь, как училка!

— Да пошелты, — обиделся Глеб.

Он шутливотолкнул хихикающего Сеньку, тот не остался в долгу, и на пару минут юношисошлись в бодании, но быстро остыли.

— Похатам? — спросил Сенька. — Или ко мне?

— Давай ктебе. Отолью только.

Глебогляделся и направился за угол дома. Глотов удивленно окликнул его:

— Да внизуже тубзик!

Майер, необорачиваясь, отмахнулся и крикнул:

— Тамдышать нечем уже, я лучше на свежем воздухе.

Он скрылсяв темноте, а Сенька остался ждать под единственным фонарем. Время от временимимо него шмыгали парочки и компашки, шедшие в клуб или уже из него. Поприкидкам Сеньки прошло около пяти минут, но Глеб все не возвращался. Юношаощутил неприятную слабость в животе. На подгибающихся ногах он сделал парушагов в ту сторону, куда ушел Майер, и вдруг тот сам выскочил ему навстречу — сдикими глазами и разинутом в немом крике ртом.

— Т-тыч-чего? — выдавил из себя Глотов, чувствуя, как тело пробирает мелкая дрожь.

— Там… — Глеб как заведенный тыкалпальцем назад. — Там… Яна…