И теперь, сидя на крыше, Вандер тёрла глаза и зевала. Она ощущала усталость во всём теле. Зато мозг бурлил. Она сползла чуть ниже по черепице. Совсем немного, чтобы лучше видеть.
Теперь Вандер могла разглядеть лица…
Женевьева, Эванжелина, Лили… все те девочки, которые каждый год смотрели сквозь неё, как будто она была предметом мебели. Но Вандер не питала к ним злых чувств. Просто судьба не предначертала им стать её подругами.
Однажды наступит год, наступит день, когда она найдёт идеальную подругу. Девочку, чья душа будет точным отражением её души. Девочку, которая увидит, что Вандер хорошая. Девочку, которая поймёт, что внутри она чистое золото.
Не серая невидимка.
Живая.
И когда Вандер найдёт такого человека, остальное будет уже не важно. Что она потеряла мать. Что живёт в каморке за школьным архивом, невидимая и одинокая. Что её единственный товарищ – сердитый ворон по кличке Холлоу.
Он взъерошил перья и посмотрел на Вандер чёрными, похожими на бусинки глазами, которые, казалось, проникали в самую душу.
– Снова мечтаешь, да? – спросил он. – Думаешь, что в этом году всё и случится? – Он издал звук, похожий на смешок.
– Не сглазь, Холлоу, – резко сказала Вандер. – Ты хочешь, чтобы я принадлежала только тебе.
– Зачем? Ты даже летать не умеешь. Я в тебе не нуждаюсь. Ворон не нуждается ни в ком, кроме себя. Это ты во мне нуждаешься.
– С какой бы стати? – спросила Вандер, хотя в глубине души знала, что он прав.
Холлоу не покидал её с тех пор, как она лишилась матери. Он заботился о ней. Помогал. У Вандер никогда не было более верного друга. Хоть Холлоу и утверждает, что ему никто не нужен, стоит его позвать – и он оказывается рядом. Совсем как мать. И – совсем как мать – он учит Вандер жить. Существовать. Он придал ей форму и образ. Он поддерживает её в этом странном, путаном мире без матери.
Но в одном Холлоу ошибся. Он не всё, в чём она нуждается.
Когда с ней была мать, которая обнимала её и вела по жизни танцуя, Вандер никогда не чувствовала одиночества. А теперь в её душе постоянно что-то ноет. Там образовалась дыра, которую Холлоу не мог заполнить.
Она оперлась подбородком на ладонь и посмотрела на последних девочек, заходящих в Дирлиф-Холл. Их ноги оставили полосы на мокрой от росы траве и чёрные следы на серых каменных ступенях. Они вошли в сводчатые деревянные двери с потемневшими и скрипучими от старости петлями. Серые стены словно поглотили их. Девочки напоминали стайку сине-серых рыбок, которые, резвясь и сверкая, плыли прямо в пасть кита.
Все, кроме одной.
Самой последней.
Эта последняя – отставшая – была новенькой.
Маленькая, худенькая, с ярко-рыжими волосами, она тащила огромную сумку, которая грозила её опрокинуть, и тяжело дышала, стараясь угнаться за остальными.
Девочка остановилась перевести дух.
И посмотрела наверх.
Прямо на Вандер.
Глава 2
В классе госпожи Гэллоу
Вандер Квин сидела на своём обычном месте, на задней парте в классе госпожи Гэллоу. Класс был старый, пыльный, и в нём стоял зимний холод – из старых рам дуло, и все девочки сидели в шерстяных перчатках, чтобы пальцы не немели.
Уже целых сто лет, и даже больше, парты стояли одинаковыми рядами, похожими на солдатские шеренги. Они скрипели и потрескались; на парте Вандер был даже сучок, напоминающий барсучью голову. Барсук многозначительно наблюдал за ней – с давних пор, потому что Вандер занимала эту парту каждый год, и каждый год соседний стул оставался пустым. Барсук смотрел на неё и на невидимку рядом и осуждал обеих.
Возможно, именно поэтому место рядом с Вандер всегда оставалось пустым – девочки боялись сурового барсука.
Каждый раз в начале учебного года Вандер видела, как новенькие смотрели на пустой стул, а затем их лицо приобретало странное выражение. Они слегка вздрагивали, плотнее запахивали на себе кардиган и торопливо отходили.
Вандер старалась не расстраиваться; она убеждала себя, что однажды, в нужное время, это место займёт нужная девочка.
Так и случилось.
Рыжеволосая девочка не стала хмуриться и вздрагивать. Она села рядом с Вандер, не взглянув ни на барсука, ни на свою новую соседку. Просто плюхнулась на стул, бросила сумку под парту и выдохнула:
– Как же я устала! – Она достала пенал и тетрадь, провела ладонью по неровной поверхности парты и хмыкнула. А потом хлопнула по парте и сказала:
– Кажется, ты мне подходишь. – Затем новенькая повернулась к Вандер: – Странное местечко, а? Этот смешной старый Дирлиф-Холл. Я Мейбел Клаттершем. Перевелась сюда из Вулси. Мне там не нравилось, а им не нравилась я, вот мы и разошлись.
– Я… я Вандер, – прошептала Вандер. – Вандер Квин.
Она страшно удивилась тому, что заговорила. Она не разговаривала с другими – во всяком случае, по-настоящему – уже очень давно. Девочки никогда к ней не обращались. Учителя никогда её не вызывали.
Холлоу сказал: просто они не понимают как. Никто – даже учителя – не знал, как реагировать на девочку, у которой умерла мать и которая живёт в архиве, полном скучных пыльных вещей.
Он сказал, что отчасти поэтому к ней никто не подходит. Кто может знать, как общаться с девочкой, которая всё время грустит? Кто может знать, что сказать? И, конечно, люди боятся, что скорбь передастся и им. Как будто этим можно заразиться.
– Они думают, что станут такими же, как ты, если подойдут слишком близко, – объяснил Холлоу. А потом склонил свою маленькую голову набок и задумался. – Если, конечно, человек и так уже не подошёл близко. Тогда он не испугается.
Но все вокруг, казалось, были страшно далеко от Вандер.
Никто её не навещал. Никто не смотрел на неё.
Ещё одна причина, по словам Холлоу, заключалась в том, что она «потускнела», стала невидимой…
Другие девочки радовались жизни. Они сияли. Громко смеялись, бегали, прыгали, визжали. У них были разнообразные таланты.
Вандер держалась робко, говорила шёпотом. Она сливалась с фоном. И у неё не имелось никаких особых талантов, кроме умения наблюдать.
Вандер была серенькая. Такая же, как стены и пол.
Но Мейбел Клаттершем увидела её.
– Приятно познакомиться, Вандер Квин, – сказала она с улыбкой. – Будем дружить?
Дружить.
Вандер судорожно втянула воздух.
Дружить!