Классика зарубежного рассказа № 27
Ну, не удивительно ли это? Да, весьма! Но бывают вещи и поудивительнее. Впечатление, которое произвели на тебя несколько случайных слов о незнакомой девушке, покачивающейся в гамаке, не менее странно. Ты представляешь, как поразило меня это место в твоем последнем письме? Неужели возможно, чтобы двое людей, которые никогда не видались и живут на расстоянии нескольких сот миль друг от друга, слали бы встречные магнетические токи такой силы? Мне случалось читать о подобных психологических феноменах, но я не верил в них. Предоставляю решать эту задачу тебе. Что же касается меня, то даже при самых благоприятных обстоятельствах я не мог бы влюбиться в женщину, которая внимает моим словам только тогда, когда я рассказываю ей о своем друге. Я не берусь судить, уделяет ли кто-нибудь особое внимание моей прекрасной соседке. Лейтенант флота – он квартирует в Ривермаусе – заходит к ним по вечерам, иногда появляется и ректор из Стиллуотера; лейтенант бывает чаще. Он был у них и вчера. Я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что он имеет виды на богатую наследницу, но с ним справиться нетрудно. Мисс Доу вооружена легким копьем иронии, и бедняга лейтенант то и дело натыкается на его острие. Нет! Его опасаться не стоит. Правда, мне известен один случай, когда женщина высмеивала своего поклонника несколько лет под ряд и в конце концов вышла за него замуж. Ректор, разумеется, совершенно не страшен, и все же кому из нас не случалось видеть, как скромная сутана выходила победительницей, повергнув в прах блистательный мундир?
Да, фотография! Нам каминной доске стоит дагерротип – великолепный портрет Марджори. Его пропажа будет обнаружена немедленно. В пределах разумного я готов сделать для тебя все, Джек. Но мне не так уж хочется предстать пред здешним судом по обвинению в мелкой краже.
Р.S. При сем прилагаю цветок гвоздики и советую обращаться с ним как можно нежнее. Да, вчера вечером мы снова говорили о тебе. Мне это начинает уже несколько надоедать.
VIIIЭдвард Дилейни – Джону Флеммингу
Августа 22-го
Твой ответ на мое последнее письмо все утро не выходил у меня из головы. Я не знаю, что и подумать. Неужели ты действительно готов влюбиться в женщину, которую ни разу не видел – влюбиться в тень, в химеру, – ведь для тебя мисс Доу ничем другим быть не может. Я отказываюсь понимать что-либо. Я не понимаю ни тебя, ни ее. Вы оба эфирные существа, вы дышите совсем другим воздухом, чем тот, что наполняет мои простецкие легкие. Такая тонкость чувств вызывает во мне восхищение, но понять ее трудно. Я сбит с толку. Будучи человеком в высшей степени прозаическим – из земных земным, я чувствую себя крайне неловко, затесавшись в общество призраков – натур настолько утонченных, что каждое мое неуклюжее движение может погубить их. Я словно Калибан среди духов!
Поразмыслив над твоим письмом, я решил, что продолжать нашу переписку будет неразумно. Впрочем, нет, Джек! Кто смеет сомневаться в том, что в основе твоей натуры лежит здравый смысл! Ты заинтересовался мисс Доу, тебе кажется, будто, познакомившись с этой девушкой, ты придешь в восхищение от нее, и в то же время ты ни на минуту не забываешь, что она может оказаться очень далекой от твоего идеала и не пробудит в тебе никаких чувств. Постарайся рассудить здраво, и я ничего не стану скрывать от тебя.
Вчера днем мы с отцом поехали в обществе наших соседей в Ривермаус. Сильный дождь, ливший с утра, освежил воздух и прибил пыль. Дорога на Ривермаус все восемь миль вьется среди зарослей барбариса. Я не видел ничего прекраснее этих кустов с зеленой листвой и красными ягодками, ставшими еще ярче после дождя. Полковник правил лошадьми, мой отец сел рядом с ним, мы с Марджори устроились позади. Я твердо решил не произносить твоего имени первые пять миль. Меня забавляли хитрые уловки, на которые пускалась мисс Доу, с тем чтобы сломать мое упорство. В конце концов она погрузилась в молчание, потом вдруг повеселела. Когда на язычок ей попадался лейтенант, я приходил в восторг от остроумия этой девушки, но испытать его на себе оказалось далеко не так приятно, характер у мисс Доу мягкий, но подчас она способна наговорить вам колкостей. Помнишь ту молоденькую особу с локоном на лбу, про которую поется в детской песенке:
Если девочка смеется.Лучше нет и на примете,Но когда надует губки,То капризней всех на свете.Однако ничто не могло поколебать меня. Я сдался только на обратном пути и заговорил о твоей кобылке. Мисс Доу хочет покататься на Марго в дамском седле. Я тяжеловат для такой лошадки. Да, чуть не забыл: в Ривермаусе мисс Доу зашла к фотографу. Если негатив получится хороший, мне будет подарена карточка. Так что мы с тобой добьемся своей цели, не совершая преступления. Правда, мне хотелось бы послать тебе тот дагерротип, который стоит у них в гостиной; он очень искусно подкрашен, и ты мог бы иметь представление о ее волосах и глазках, тогда как от фотографической карточки этого требовать нельзя.
Нет, Джек, цветок гвоздики не мой подарок. Двадцативосьмилетний адвокат не станет вкладывать цветочки в свои письма – во всяком случае в письма к мужчинам. Но не придавай этому слишком большого значения. Она дарит гвоздику лейтенанту, дарит и ректору. Однажды она отколола розу с груди и преподнесла ее твоему покорному слуге. Таково уж ее обыкновение – она рассыпает вокруг себя цветы, точно Весна.
Если мои письма кажутся тебе беспорядочными, знай, что я никогда не пишу их за один присест и берусь за перо всякий раз, когда у меня бывает настроение.
Сейчас настроение это улетучилось.
IXЭдвард Дилейни – Джону Флеммингу
Августа 23-го
Несколько минут назад вернулся к себе после очень странной беседы с Марджори. Она почти призналась, что ты очень интересуешь ее. Но с какой скромностью и с каким чувством собственного достоинства это было сказано! Стараюсь изложить наш разговор на бумаге, но слова ускользают у меня из-под пера. Да дело не в самих словах, а в том, как она их произносила, а это я не способен передать. Может быть, все тут связано одно с другим, и необычность этой истории и это признание без слов признание постороннему лицу в любви к человеку, которого она никогда не видела! Но с твоей помощью я потерял способность удивляться. Я покоряюсь событиям, как покоряются им во сне. Когда я снова очутился у себя в комнате, все это показалось мне только игрой моего воображения – черные рембрандтовские тени под деревьями, светлячки, мелькающие среди кустов в вихре воинственного танца, море вдали, Марджори, покачивающаяся в гамаке…
Сейчас уже за полночь, меня одолевает сон, и я не в силах продолжать письмо.
Четверг, утро
Отцу захотелось провести несколько дней на островах. Следовательно, писем от меня пока не жди. Я вижу, как Марджори прогуливается в саду с полковником. Хорошо бы поговорить с нею наедине, но вряд ли такая возможность представится мне перед отъездом.
XЭдвард Дилейни – Джону Флеммингу
Августа 28-го
Так, значит, ты впадаешь в детство? Значит, интеллект твой настолько ослаб, что даже мой эпистолярный талант кажется тебе достойным внимания? Но я презрел насмешки, которыми наполнено твое письмо от 11 августа, ибо вижу, что пятидневного молчания с моей стороны вполне достаточно, чтобы повергнуть тебя в бездну тоски.
Сегодня утром мы вернулись с Эпплдора, с этого волшебного острова. (Пансион четыре доллара в день!) у себя на столе нахожу три письма! Ты-то, видимо, не сомневаешься, что твои послания доставляют мне огромное удовольствие. Письма эти без даты, но в том, которое, по моим подсчетам, последнее, есть два места, требующие внимательного рассмотрения. Извини меня за откровенность, Флемминг, но я волей-неволей убеждаюсь в том, что, по мере того как нога твоя крепнет, голова у тебя работает все хуже и хуже. Ты просишь его совета по одному вопросу. Изволь, вот он. Написать записочку мисс Доу и поблагодарить ее за присланный цветок – чистейшее безрассудство. Такая вольность оскорбит ее, и прощенья нам с тобой не будет. Она знает тебя только по моим рассказам, ты для нее абстракция, существо, промелькнувшее в сновидениях; малейший толчок – и сновидения как не бывало. Разумеется, если ты вложишь свою записочку в письмо ко мне и потребуешь, чтобы я передал ее, я передам, но советую тебе не делать этого.
Ты говоришь, что можешь теперь ходить по комнате, опираясь на палку, и собираешься приехать к нам в «Сосны», как только Диллон отпустит тебя в такое путешествие. Но я еще раз повторяю – не делай этого. Неужели тебе не понятно, что пока ты вдалеке, чары Марджори увеличиваются для тебя с каждой минутой, а ты сам все больше и больше значишь для нее. Поспешность погубит все дело. Повремени до тех пор, пока не окрепнешь окончательно, во всяком случае не приезжай, не уведомив меня об этом заранее. Я не уверен, что при данных обстоятельствах твой неожиданный приезд будет уместен.
Мисс Доу, очевидно, обрадовалась нашему возвращению и порывисто протянула мне обе руки. Сегодня днем ее коляска задержалась у дверей нашего коттеджа; Марджори ездила в Ривермаус за фотографиями. К несчастью, фотограф пролил какую-то кислоту на негатив, и ей пришлось пересняться. По-моему, Марджори чем-то встревожена. Сегодня она была какая-то рассеянная, а с ней это редко случается. Впрочем, может быть, я даю волю своему воображению… Кончаю, не досказав всего, что хотелось сказать, и иду с отцом на одну из тех длинных прогулок, которые теперь служат ему основным лекарством, да и мне тоже!
XIЭдвард Дилейни – Джону Флеммингу
Августа 29-го
Спешу сообщить тебе о событиях, происшедших здесь со вчерашнего вечера. Я в полном недоумении. Мне ясно только одно – не смей и мечтать о приезде в «Сосны». Марджори рассказала отцу все! Час тому назад я успел поговорить с ней в саду, и, насколько мне удалось понять из ее сбивчивых слов, дело обстоит так: лейтенант Брэдли – морской офицер из Ривермауса – последнее время ухаживал за мисс Доу, доставляя этим удовольствие не столько ей, сколько полковнику, который, как выяснилось, поддерживает дружеские отношения с отцом молодого человека. Вчера (я понял, что мисс Доу чем-то встревожена, когда она остановила экипаж у нашей калитки) полковник завел с ней разговор о Брэдли и, видимо, потребовал, чтобы она приняла его предложение. Марджори со свойственной ей прямотой высказала свою антипатию к лейтенанту и в конце концов призналась отцу… откровенно говоря, я не знаю, в чем она могла признаться. По всей вероятности, признание это было крайне неопределенное и сбило полковника с толку. А уж разгневало-то наверняка! Предполагаю, что мое имя впутано в эту историю и что полковник весьма недоволен мной. Не понимаю, почему: я не передавал вам записочек друг от друга и поведение мое было в высшей степени скромное. Я ни в чем не могу упрекнуть себя. И вообще никто ни в чем не виноват, разве только сам полковник.
Однако дружеским отношениям между нашими двумя домами, по всей вероятности, наступил конец. «Чума на оба ваши дома!» – скажешь ты. Постараюсь сообщать тебе о всех событиях у наших соседей. Мы пробудем здесь до половины сентября. Оставайся в Нью-Йорке, во всяком случае не вздумай приехать сюда… Полковник Доу восседает на веранде, и физиономия у него довольно свирепая. После той встречи в саду Марджори я не видел.
XIIЭдвард Дилейни – Томасу Диллону, доктору
медицины, Мэдисон-сквер, Нью-Йорк
Августа 30-го
Уважаемый доктор!
Если вы можете воздействовать на Флемминга, умоляю вас, употребите все ваше влияние, чтобы отговорить его от поездки в наши края. В силу некоторых обстоятельств, сущность которых я не замедлю вам разъяснить при встрече, ему ни в коем случае нельзя показываться здесь. Приезд в «Сосны» – я говорю это с твердой уверенностью в своих словах – окажется для него гибельным. Убедив Флемминга остаться в Нью-Йорке или поехать на какой-нибудь курорт в другие места, вы окажете и мне и ему громадную услугу. Мое имя, разумеется, не должно упоминаться во время этих переговоров. Вы хорошо меня знаете, уважаемый доктор, и поверите мне на слово, что, взывая к вашему тайному содействию, я имею на это достаточные основания, правильность которых подтвердите вы же сами, лишь только узнаете, в чем дело. Мы вернемся в город пятнадцатого следующего месяца, и я сочту своим долгом сразу же явиться в гостеприимный дом на Мэдисон-сквере и удовлетворить ваше любопытство в том случае, если мое письмо возбудило его. Рад сообщить вам, что мой отец чувствует себя значительно лучше, и сейчас уже никто не сочтет его больным.
С глубочайшим уважением остаюсь и проч. и проч.
XIIIЭдвард Дилейни Джону Флеммингу
Августа 31-го
Только что получил твое письмо, в котором ты сообщаешь о своем безумном решения приехать сюда. Одумайся, умоляю тебя! Этот шаг погубит вас обоих. Ты только разгневаешь Р. В. Д. Правда, полковник горячо любит Марджори, но перечить этому человеку нельзя: он способен на все. Вряд ли ты захочешь послужить причиной, которая заставит его отнестись к ней со всей строгостью. А при данных обстоятельствах других результатов твое пребывание в «Соснах» не даст. Мне неприятно втолковывать тебе все это. Надо действовать с большой осторожностью, Джек, положение весьма серьезное, и малейшая ошибка погубит всю игру. Если ты считаешь, что выиграть ее стоит, наберись терпения. Доверься моему здравому смыслу. Жди писем. Кроме того, насколько я понимаю, Диллон не соглашается отпускать тебя в такое длинное путешествие. По его словам, морской воздух вреден тебе. Уж если ехать куда-нибудь, так подальше от моря. Послушайся моего совета. Послушайся советов Диллона.
XIVТелеграммы
Сентября 1-го
1. Эдварду Дилейни.
Письмо получил. К черту Диллона. Считаю приезд необходимым.
2. Джону Флеммингу.
Оставайся Нью-Йорке. Приезд осложнит все дело. Сиди дома. Жди письма.
Дж. Ф.
3. Эдварду Дилейни.
Приезд «Сосны» можно сохранить тайне. Я должен увидеться ней.
Дж. Ф.
4. Джону Флеммингу.
Перестань думать приезде. Бесполезно. Р. В. Д. Запер М. комнате. Свидание невозможно.
Э.Д.
5. Эдварду Дилейни.
Запер комнате. Боже. Решено. Выезжаю экспрессом 12. 15.
Дж. Ф.
XVПРИЕЗДВторого сентября 1872 года, как только экспресс, прибывающий в Кемптон в 3.40 дня, отошел от станции, какой-то молодой человек спустился с платформы, опираясь на плечо слуги, которого он называл Уоткинсом, сел в двуколку и приказал везти себя в «Сосны». Подъехав к калитке скромного коттеджа, стоявшего в нескольких милях от станции, молодой человек с трудом вылез из экипажа и, бросив быстрый взгляд через дорогу, по-видимому, был поражен чем-то в открывшемся его взорам пейзаже. Опираясь о плечо Уоткинса, он подошел к дверям коттеджа и спросил мистера Эдварда Дилейни. Старик, вышедший на его стук, сказал, что мистер Эдвард Дилейни уехал вчера в Бостон, но мистер Джонас Дилейни дома. Это сообщение, видимо, ни в коей мере не удовлетворило незнакомца, и он тут же спросил, не оставил ли мистер Дилейни письма на имя мистера Джона Флемминга. Да, письмо для мистера Флемминга оставлено, если он и есть Флемминг. Старик ушел и вскоре вернулся, держа в руках запечатанный конверт.
XVIЭдвард Дилейни – Джону Флеммингу
Сентября 1-го
Потрясенный, я смотрю на дело рук своих! Затеяв эту переписку, я хотел рассеять скуку, царившую в комнате больного. Диллон просил подбодрять тебя. Я попробовал выполнить его просьбу. Мне казалось, что ты вошел во вкус моей затеи. Я до самых последних дней не верил, что ты принимаешь все это аux sèrieux[4].
Что мне сказать еще? Я надел власяницу и посыпал главу свою пеплом. Я пария, я шелудивый пес. Мне хотелось заинтересовать тебя романтическим пустячком, придумать что-нибудь идиллическое и умиротворяющее. Увы, эта затея слишком хорошо удалась мне. Отец ничего не знает, и, если можешь, пощади старика. Я бегу от неминуемой грозы, которая разразится надо мной, как только ты приедешь. Увы, Джек! По ту сторону дороги нет никакого старого дома, никакой веранды, никакого гамака… никакой Марджори Доу!
Генрик Сенкевич
Комедия ошибок
Картинки американской жизни
Случай, о котором я хочу рассказать, произошел, как говорят, на самом деле в одном американском городке. На западе это было или на востоке, я так и не узнал, – да в сущности это все равно. Возможно также, что какой-нибудь американский или немецкий новеллист уже до меня использовал этот сюжет, но я полагаю, что моим читателям это так же безразлично, как и вопрос, где именно было дело.
Лет пять-шесть тому назад в округе Марипоза были открыты нефтяные источники. Слухи об огромных барышах, которые приносят такие разработки в Неваде и других штатах, побудили несколько предпринимателей сразу же организовать товарищество для эксплуатации новооткрытых источников. Навезли сюда всякие машины, насосы, краны, лестницы, бочки и бочонки, буры и чаны, построили дома для рабочих, назвали этот участок «Страк-Ойл», и через некоторое время в пустынной и безлюдной местности, где еще год назад единственными обитателями были койоты, вырос поселок – несколько десятков домиков, в которых жило несколько сот рабочих.
Прошло два года, поселок «Страк-Ойл» стал уже именоваться «Страк-Ойл-Сити». И в самом деле, это был настоящий сити, в полном смысле слова. Примите во внимание, что к тому времени здесь имелись уже портной, сапожник, столяр, кузнец, мясник и врач-француз – правда, у себя на родине этот француз занимался ремеслом брадобрея, но как-никак был человек ученый и притом безвредный, а для американского доктора это уже очень много.
Доктор, как это часто бывает в маленьких американских городках, одновременно был аптекарем и почтарем и, таким образом, подвизался сразу на трех поприщах. Аптекарь он был такой же безвредный, как врач, так как в его аптеке можно было получить только два лекарства: сахарный сироп и леруа. Тихий и добродушный старичок говаривал своим пациентам:
– Вы можете принимать мои лекарства совершенно спокойно. У меня правило – раньше, чем дать больному лекарство, я для проверки принимаю такую же дозу. Сами понимаете, если оно не повредит мне, здоровому, так, значит, и для больного оно неопасно. Верно?
– Верно, – соглашались успокоенные обыватели. Им почему-то не приходило в голову, что врач обязан не только не вредить, но помогать больным.
Мистер Дасонвилль – так звали доктора – в особенности верил в чудодейственные свойства леруа. Не раз он на собраниях, сняв шапку, обращался к своим согражданам с такой речью:
– Леди и джентльмены, убедитесь своими глазами, как действует леруа! Мне пошел восьмой десяток, я уже сорок лет ежедневно употребляю это средство – и вот смотрите: у меня ни единого седого волоса на голове!
Леди и джентльмены могли бы, конечно, возразить, что у доктора не только седых волос, но и вообще ни единого волоса на голове нет, ибо череп его был гол, как колено. Но так как подобные замечания никак не послужили бы к чести и славе Страк-Ойл-Сити, то их никто не делал.
А Страк-Ойл-Сити между тем все рос и рос. Еще через два года сюда провели железнодорожную ветку. В городе уже были свои выборные должностные лица. Всеми любимый доктор, как представитель интеллигенции, был избран судьей, а сапожник, польский еврей, мистер Дэвис (бывший Давид), – шерифом, то есть начальником полиции, которая состояла из него одного. Выстроили школу, где начальствовала специально для этого выписанная учительница, старая дева весьма древнего возраста и с вечным флюсом. И, наконец, появилась первая гостиница под названием «Отель Соединенных Штатов».
Чрезвычайно оживилась в городе торговля, «бизнес». Нефть приносила большие барыши. Мистер Дэвис поставил перед своей мастерской стеклянную витрину вроде тех, какие украшают обувные магазины в Сан-Франциско. Это всеми было отмечено, и на очередном собрании жители Страк-Ойл-Сити публично выразили ему благодарность за «новое украшение города», на что мистер Дэвис отвечал со скромностью великого гражданина: «Благодарю! Благодарю!»
Где есть судья и шериф, там неизбежны судебные процессы. А где тяжба, там и бумагомарание, и следовательно, требуется бумага. Поэтому на углу Первой улицы и улицы Койотов открылся писчебумажный магазин, где продавались также газеты и политические карикатуры, изображавшие президента Гранта в виде крестьянина, доящего корову (корова символизировала Соединенные Штаты). Шериф не считал нужным запрещать продажу таких изображений, ибо это не входило в обязанности полиции.
Культурный рост Страк-Ойл-Сити на этом не остановился. Американский город не может существовать без прессы; и вот прошел еще год – и в Страк-Ойл-Сити начала издаваться газета «Saturday Weekly Review», то есть «Еженедельное субботнее обозрение», имевшая подписчиков ровно столько, сколько в городе насчитывалось жителей. Редактор этого «Обозрения» был одновременно его издателем и заведующим редакцией, сам его печатал и сам же и разносил. Выполнять последнюю обязанность ему было нетрудно, потому что он, кроме того, имел корову и каждое утро носил молоко по домам. Это, однако, ничуть не мешало ему писать политические передовицы, начинавшиеся примерно так:
«Если бы наш ничтожный президент послушался совета, который мы дали ему в предыдущем номере…» – и так далее, и так далее.
Как видите, в благословенном Страк-Ойл-Сити было все, что городу требуется. К тому же рабочие нефтепромыслов не такой грубый и необузданный народ, как золотоискатели, так что в городе было спокойно. Никто ни с кем не дрался, о линчеваниях и слуху не было, жизнь текла мирно, и один день был как две капли воды похож на другой. По утрам каждый занимался своим делом, вечерами обыватели жгли на улицах мусор и, если не было никаких собраний, ложились спать в счастливой уверенности, что завтра так же будут вечером сжигать мусор.
Единственной заботой и огорчением шерифа было то, что он никак не мог отучить жителей Страк-Ойл-Сити от стрельбы из карабинов по диким гусям, пролетавшим по вечерам над городом. Стрельба на городских улицах запрещена законом. «В какой-нибудь паршивой захолустной дыре – это еще куда ни шло, говаривал шериф. – Но в таком большом городе, как наш, постоянные пиф-паф, пиф-паф! – это же просто безобразие!»
Граждане слушали, кивали головами, поддакивали шерифу, но, когда к вечеру на розовеющем небе появлялись белые и серые вереницы гусей, летевших с гор к морю, все забывали о своих благих намерениях, хватали карабины и опять начиналась стрельба вовсю.
Мистер Дэвис мог бы, разумеется, препровождать виновных к судье, а судья – брать с них штраф. Но не следует забывать, что эти правонарушители, когда заболевали, были пациентами доктора, а когда им нужно было починить или сшить обувь, являлись заказчиками шерифа. И, поскольку рука руку моет, рука руки не обидит.
Итак, Страк-Ойл-Сити наслаждался мирным благополучием. Но неожиданно счастливым дням наступил конец.
Бакалейщик воспылал смертельной ненавистью к бакалейщице, а она к нему.
Тут, пожалуй, придется вам объяснить, что в Америке называется бакалейной торговлей, или, по-ихнему, «гросери». Это – лавка, где продается решительно все; здесь вы можете купить муку, рис, шляпу, сигары, метлу, пуговицы, сардины, рубашку и брюки, сало, семена, ламповое стекло, топор, сухари, тарелки, бумажные воротнички, вяленую рыбу – словом, все, что требуется человеку. В Страк-Ойл-Сити сначала открылась только одна такая лавка. Хозяин ее, Ганс Каске, был флегматичный немец из Пруссии, мужчина лет тридцати пяти, лупоглазый, не тучный, но довольно-таки солидной комплекции. Он всегда ходил без сюртука и не выпускал изо рта трубки. По-английски умел говорить лишь то немногое, что ему нужно было для «бизнеса», а больше – ни в зуб. Торговлю свою он, впрочем, вел умело, и через год в Страк-Ойл-Сити уже поговаривали, что Ганс Каске «стоит» несколько тысяч долларов.
Но вдруг в городе появилась вторая «гросери».
И удивительное дело: хозяин первой был немец, и вторую открыла тоже немка!
Кунегунда и Эдуард, Эдуард и Кунегунда!
Между ними сразу же вспыхнула война. Началась она с того, что мисс Нейман (или, как она себя называла на американский лад, Ньюмен) в первое же утро продала посетителям лепешки из муки, смешанной с содой и квасцами. Наибольший вред это причинило бы ей самой, восстановив против нее общественное мнение, если бы она не утверждала, ссылаясь на свидетелей, что муку для лепешек купила у Ганса Каске, так как свою не успела еще распаковать. Выходило, что Ганс Каске – завистник и негодяй, который хотел сразу же осрамить и погубить конкурентку.