Искусство видеть свет

Глава 3. Игра без правил

На следующее утро после заведения тайного списка «потенциальных убытков» Рон проснулся с ощущением, будто ему вручили карту минного поля, где он теперь и был главным сапёром. Он решил действовать на опережение, как опытный полководец: ни один из этих страхов не должен был стать явью… Первым объектом для завоевания доверия стал домашний камин. Увидев, как мать в пятый раз пытается разжечь его, производя больше дыма, чем тепла и напоминая пострадавшего от своей же диверсии агента, он решительно подошёл.

– Мама, разрешите влезть в оперативный штаб. Я попробую, – предложил Рон, стараясь звучать уверенно, как папа, когда говорил о мостах. – Папа объяснял, что тут нужна не сила, а хитрость: сложить поленья крепостью из кубиков, чтобы воздух мог гулять свободно.

Мама, с лицом, измазанным сажей, будто она только что выбралась из дымохода, посмотрела на него с удивлением. Но через десять минут, следуя его указаниям («Это бревно – башня, а эти щепки – солдаты на страже!»), огонь наконец занялся ровным, весёлым потрескиванием. Мама не сказала ни слова. Она просто положила руку ему на плечо и слегка сжала. Этот молчаливый знак значил для него больше, чем любая похвала. Первый страх – «разочаровать маму» – был побеждён. Внутри у него что-то звонко щёлкнуло, будто сдвинулась важная шестерёнка.

А вот Финн в тот день вёл себя как самый настоящий шпион. Он не просто ждал у калитки, а вертелся, подталкивал Рона носом к двери и смотрел умными глазами, полными тайного знания. Сегодня их путь лежал не на ферму, а на большой луг за часовней, где уже кипело странное действо.

Несколько деревенских мальчишек гоняли по полю что-то похожее на мяч, но сшитое, судя по всему, из старых штанов и набитое сеном. Игра напоминала футбол, но какой-то очень вольный, будто правила придумывали на ходу. Воротами служили просто две кучи камней, а главный судья, рыжий и конопатый, просто орал что есть мочи: «Эй, это же вне игры! Да ты сам вне игры!».

Рон замер на краю, чувствуя знакомый холодок неловкости. Ему ужасно хотелось присоединиться, но ноги будто приросли к земле. Он не знал их правил. Он вообще никогда толком не играл в футбол – в городе для этого не было места. Финн, предательски махнув хвостом, улёгся в тени и начал вылизывать лапу, сделав вид, что его тут вообще нет.

Мяч, пущенный кем-то со всей дури, неуклюже подпрыгнул и покатился прямо к его ногам. Наступила тишина. Рыжий визгун, оказавшийся капитаном, уставился на Рона.

– Эй, ты чего замер, как столб? – крикнул он. – Или отдай, или бей! Гостей из города вчера не предупреждали, что у нас демократия?

– Я… я не очень умею, – честно признался Рон, и голос у него предательски задрожал.

– Не умеешь? – парень фыркнул. – Да тут и бабушка моя научится! Я, Ванька, тебя за две минуты в боевую единицу превращу!

Так началось самое странное и шумное обучение в жизни Рона. Ванька, он же Иван, сын соседки миссис О’Брайен, оказался неудержимым. Он тыкал пальцем, командовал и критиковал одновременно: «Бей левой! Нет, правой! Ой, да что ж ты как девчонка!». Мяч у Рона то влетал в кусты, вызывая неодобрительный взгляд Финна, то перекатывался на жалкие полметра. Остальные мальчишки – Шон, Майкл и маленький Барни – сначала ржали, потом скучали, потом стали просто носиться вокруг, затеяв свою игру.

Финн, до этого лишь ворочавшийся во сне, внезапно вскинул голову. Из кустов донёсся странный шелест. Пёс метнулся туда, раздался его радостный, придушенный лай, и он выволок из зарослей не только мяч, но и огромный, до неприличия грязный и мокрый от слюней лопух, который тут же с гордостью уложил к ногам Рона. «Полезный актив, – казалось, говорил его взгляд. – Обменяешь на что-нибудь?»

Рону казалось, что его щёки вот-вот закипят от стыда. Это был не страх ошибки, как с Патом. Это было что-то похуже – чувство полной, беспомощной неполноценности. Его хрустальный замок, такой прочный против взглядов взрослых, трещал по всем швам под напором этой простой, шумной, физической реальности.

Вдруг Ванька прекратил кричать и прищурился.

– Ладно. Теория не помогает. Практика нужна. Знаешь, что главное в футболе?

Рон покачал головой.

– Чтоб команда была! А у нас как раз не хватает до полных. Будешь стоять на воротах.

– На воротах? – переспросил Рон, надеясь, что это шутка.

– Да! Самая лёгкая работа. Просто стоишь и ловишь, если в тебя летит. Проще некуда!

«Стой ровно, как свечка!» – орал Ванька. – «А то у тебя поза, как у цапли, которая забыла, зачем в воду зашла!». Потом он вдруг прервался, почесал затылок и добавил уже гораздо тише, будто себе под нос: «Хотя у моего деда такая же была… Он часовым на войне стоял».

Это, конечно, была хитрость. Работа вратаря оказалась самой трудной и болезненной. Мяч, который мальчишки били, не целясь, летел в Рона, как пушечное ядро, только тряпичное. Он подставлял руки, ноги, живот. Один удар пришёлся прямо под дых. Воздух с силой вырвался из лёгких, в глазах потемнело, и Рон сел на траву, не в силах вдохнуть.

– Что, горожанин, сдаёшься? – раздался сверху голос Ваньки.

Рон, всё ещё задыхаясь, уставился на свои ботинки. Чистые, начищенные до блеска. Ботинки аккуратного мальчика, который ведёт дневник добрых дел. А он сидит в пыли, побеждённый комком тряпок. И в этот момент внутри него что-то перевернулось. Не злость. Не обида. А самое обычное упрямство. Он встал, отряхнул штаны и просто кивнул: «Давайте ещё».

И пошло по-другому. Он перестал бояться. Мяч больно бьёт? Значит, попал. Пролетел между ног? Значит, в следующий раз встану иначе. Он перестал думать и просто ловил и отбивал. И случилось чудо: очередной летящий снаряд он поймал! Просто закрыл глаза, подставил грудь, и тряпичный ком с глухим «бух» шлёпнулся прямо к нему в объятия.

На лугу воцарилась тишина, которую взорвал дикий вопль Ваньки:

– О-о-о-о! Ловец! Да ты прирождённый страж ворот! Срочно в нападение!

Его перевели в поле. Он бежал, красный, потный, не понимая, куда и зачем, но уже чувствуя себя частью этой бестолковой, шумной стаи. И когда Шон, прорываясь к воротам, вдруг передал ему мяч, крикнув «Бей, Рон!», тот, не раздумывая, ударил изо всех сил. Мяч, описав смешную дугу, пролетел несколько метров и шлёпнулся прямиком в заросли колючей крапивы.

– Ну… Сильнее б надо, – критически заметил Ванька, но без прежней издевки. – Зато направление верное. Почти.

На этом игра закончилась, потому что с края луга послышался голос миссис О'Брайен, звавшей Ваньку домой «сажать картошку». Мальчишки разбежались, бросив на ходу: «Пока!», «Завтра здесь же!».

Рон остался один на опустевшем поле. Он был грязный, помятый, в его идеально чистой рубашке красовалось зелёное пятно от травы, а ладони горели, как в огне. И он чувствовал себя… невероятно. Не победителем. Нет. Просто своим. Человеком, который прошёл испытание, пусть и получив несколько синяков. Он сидел на траве, а Финн, наконец закончив с гигиеной, подошёл и ткнулся холодным носом в его горячую щёку, будто говоря: «Ну, ты справился. Молодец».

По дороге домой он обдумывал, как записать этот день в свою особую бухгалтерскую книгу. Он не приобрёл нового друга – Ванька был ураганом, а не приятелем для разговоров. Он не научился играть в футбол. Но он кое-что сделал. Он ступил на поле. Он принял правила чужой игры, даже не понимая их до конца. И его не съели.

Дома, приведя себя в порядок, он открыл зелёную папку. Он перелистнул страницы с аккуратными колонками и остановился на чистом листе. Сегодняшнее не вписывалось в «дебет» и «кредит». Это было что-то другое. И он написал просто, без заголовков:

«Сегодня я играл в футбол. Вернее, они играли, а я пытался. Мяч бил больно. Я был плохим вратарём и ещё более плохим нападающим. Но когда я упал, я встал. И когда мяч прилетел ко мне, я ударил по нему изо всех сил. Он улетел в крапиву.

Ванька (Иван) сказал: «Направление верное». Кажется, это был комплимент. Я не заработал Сияния. Но я, кажется, потратил немного страха и мешок стыда. И, возможно, это была хорошая сделка.»

Рон закрыл папку. За окном разливался медовый вечер. Где-то на реке кричали чайки, будто споря о чьих-то футбольных успехах. Рон погладил обложку «Казначейского свитка». Сегодня в ней нашлось место не только для особой валюты души, но и для простых рассказов о том, как эта душа, спотыкаясь и падая, учится играть в игры, правил которых никогда не узнает до конца, но участие в которых оказывается куда ценнее победы. И что иногда, чтобы стать своим, нужно просто позволить тряпичному ядру попасть в тебя, а потом встать и пойти дальше.

Перед сном он посмотрел на свои ладони. Они всё ещё горели, но теперь это было похоже не на боль, а на память. «Интересно, – подумал Рон, – а можно ли занести в активы само это чувство? Ощущение, что ты выдержал удар и не сломался? Наверное, можно. Но для него в «Сиянии» нет меры. Разве что… в графе «прочный фундамент»». И эта мысль показалась ему такой важной, что он заснул почти сразу, без обычных вечерних тревог.