Обед, согревающий душу
Она стояла перед улочкой, с обеих сторон окруженной ровными рядами сосен. Среди погасших витрин магазинов брезжил ровный желтый свет. Золотистые листья гинкго мягко укрывали аккуратную черепичную крышу традиционного дома. Вдруг стеклянная дверь открылась, и появилась старушка лет семидесяти, с высоко заколотыми крабиком седыми волосами. Ее уши украшали маленькие жемчужные сережки, а возле губ собрались морщины, которые бывают только у тех, кто часто улыбается. Едва Чони заметила ее, как раздался звон. Говорят, в судьбоносные мгновения в голове играют фанфары или звенят колокола. Это был всего лишь звонок таймера на рисоварке, но Чони показалось, что в этот миг сама судьба ударила в колокол. Из окна, смешиваясь с запахами еды, струилась музыка, а старушка с простодушной улыбкой, словно задумавший шалость ребенок, что-то писала на бумаге. И эта песня, и эта улыбчивая бабуля сразу так понравились Чони. Морщинистые руки, которыми хозяйка заведения выставляла на чисто вымытую витрину красиво упакованные наборы готовых обедов, словно излучали любовь и заботу. Чони никогда не встречала такой доброты.
Она подняла голову и увидела вывеску. Одного взгляда на залитую лунным светом надпись было достаточно, чтобы ощутить тепло этого места. «Изумительный ланч»… Изумительный ланч? Так это же то самое заведение, где медсестра купила коробку с обедом?! Чони сунула руку в задний карман. Пальцы нащупали тонкий, заостренный кусочек фольги. Ровно свернутая квадратом фольга заблестела при свете луны. Чони осторожно потянула за края и увидела несколько строк на белой бумаге:
Если вдруг порции с горкой вам не хватило, если вы по-прежнему чувствуете голод, заглядывайте ко мне снова. Могу подложить добавки. Когда угодно велкам![36] Что ж, си ю эгейн!
Когда угодно велкам? Из открытых дверей магазина готовых обедов послышалась песня Over the Rainbow[37]: «Мечты, что ты смела лелеять, действительно сбудутся. Здесь все беды растают, как лимонные конфеты».
Чони уткнулась лицом в макушку дочери:
– Бип-бип, машинка наша в небо улетает. Бип-бип, она до радуги добраться помогает.
Словно прочитав мысли Чони, малышка подала голос:
– Уа-а.
– Наверное, это то, что нам нужно…
* * *– С вас семь тысяч вон. Что ж, желаю вам хэв э найс дэй, си ю эгейн!
Кымнам продала последний ланч-бокс из утренней партии. Получив ее бодрое напутствие, Синпхун радостно побежал в театр. Только распродав все, Кымнам смогла присесть. Все утро она занималась продажей обедов, держа ребенка в слинге за спиной, и теперь вспотела сильнее обычного.
– Детка, чтобы не раздражать твой носик, я сегодня не приготовила ни одного острого блюда. А корейцы обожают острое. Что, если клиенты уйдут от меня? Ну ничего. Кто пробовал мою стряпню, всегда возвращается. А теперь пойдем готовить еду на дневную продажу.
Сквозь настежь открытые двери «Изумительного ланча» в магазин проникал яркий солнечный свет. Вскоре перед магазином остановился грузовик.
– Доставка яиц. Прибыли свежие яйца! – прозвучало из громкоговорителя.
Этот бархатный низкий голос заставлял трепетать сердца всех хозяек закусочных в округе, начиная от района Хэхвадон и заканчивая Ихвадоном. Доставщик яиц был для местных что Лим Ёнун[38], а внешне – вылитый Чон Хэин[39], такой же нежный и харизматичный.
«Как от одной фразы о том, что приехали яйца, может екать сердце?» – удивлялись торговки.
На самом деле его звали Ынсок. И всем было жутко любопытно узнать о нем хоть что-нибудь. Кымнам же знала историю его жизни, но держала рот на замке.
– О, мистер Доставщик, вы уже тут?
Ынсок радостно приветствовал хозяйку заведения. Его волосы на прямой пробор спадали по обе стороны лба крупными завитками.
– Я привез яйца. Вы сказали приезжать к обеду. Ой, а откуда у вас малыш? Ваш внук?
Кымнам обернулась на ребенка, тот довольно агукал за ее спиной.
– Это сокровище, что мне ненадолго доверили.
– И правда, сокровище. В глазах словно камушки драгоценные.
Ынсок внимательно всмотрелся в глаза ребенка.
– Нравится? Кажется, кому-то пора жениться. Раз так умиляешься детям, давай-ка уже своего заводи!
– Ха-ха! Вам сегодня сколько упаковок? Как обычно, три?
– Не переводи тему. Тебе же почти тридцать. Раньше в твои годы уже внуков готовились нянчить.
– Что это случилось с нашей местной мисс Хепберн? Откуда вдруг эти старомодные разговоры? Вы же сами их так не любите, – словно посмеиваясь над Кымнам, напомнил Ынсок со смущенной улыбкой.
– Тебе так показалось? Ох, буду повторять себе: я суфлер! Элегантный суфлер. Я не старуха, я мудрый суфлер! Вот не надела жемчужные гвоздики и превратилась в незнамо что. Они всегда настраивают меня на нужный лад… – проговорила Кымнам самой себе, и Ынсок рассмеялся:
– Суфлер?
– Да-да, суфлер! Такой молодой, а не знаешь этого слова? Оно значит «пожилой человек» по-английски.
– А, «сеньор»?
– Ой, батюшки! Что я сказала? Ну конечно сеньор! В последнее время все путаю.
– Со мной-то ладно. Смотрите, не запутайтесь в чем-нибудь другом, – вновь рассмеялся гость.
Глаза Ынсока даже без двойного века выглядели огромными. Посмеявшись, он осторожно поставил на кухне три лотка яиц и сел в грузовик. Вскоре его приятный голос покинул «Изумительный ланч» и переулок.
– Мистер Доставщик, осторожнее на дороге! – крикнула Кымнам вслед удаляющейся машине и вдруг стукнула себя по лбу: «Ну я даю! Забыла угостить его свежим, прохладным сикхе!»
Конечно, глупо было бы ожидать от семидесятилетнего человека памяти, как в юности, но все же Кымнам расстраивало, что в последнее время она стала все чаще забывать разные мелочи.
– Наверное, это все последствия нашего с тобой знакомства. Ох и напугала меня твоя мама.
Кымнам ловко перекинула младенца со спины вперед и села напротив двери, откуда открывался вид на высаженные вдоль дороги сосны. Любуясь на желтые, словно пропитанные солнцем, опавшие листья гинкго, она попивала сикхе, который не успела отдать Ынсоку. В напитке ощущался сладковатый солод.
«Эта женщина наверняка наблюдает за нами… Чутье меня никогда не подводит».
– Малышка, давай хоть так покажем тебя маме. Пусть сердце ее дрогнет. Вот, полюбуйтесь на ваше сокровище и побыстрее возвращайтесь.
* * *Чони дотронулась до шеи и ухватила пальцами тоненькую, потерявшую блеск цепочку в четырнадцать карат. Она была у нее с тех пор, как Чони попала в приют. Скорее всего, цепочка была мамина. Чони продолжала чувствовать себя сиротой, но все же ей казалось: пропади эта вещь – и она уже никогда не сможет найти свою мать. Поэтому хотела сберечь цепочку любой ценой.
Она положила единственную драгоценность на прозрачную витрину ювелирного магазина. Под стеклом виднелись золотые ложки, золотые жабы и маленькие золотые кольца, что по традиции дарят ребенку на годик. Стоимость их значительно превышала сумму, которую Чони могла получить за цепочку. Хозяин ювелирной лавки не сильно обрадовался тонкой и тусклой золотой нитке. Чони еще никогда не чувствовала себя такой жалкой. Она смутилась и уткнулась лицом в волосы малышки, ощутив нежный запах ее кожи.
Мужчина выглядел несговорчивым. Он с пристрастием оглядел вещицу и замолчал, словно подбирая слова для отказа.
– Это у вас… подделка.
– Что?
– Просто очень хорошая позолота. Не настоящее золото.
Когда Чони чувствовала уязвимость и теряла опору, всегда перебирала пальцами эту цепочку. Почему-то руки сами тянулись к ней. Чони думала, что мама отдала ей самое ценное из того, что имела. А это оказалось подделкой? Чони горько усмехнулась.
Хозяин магазина, пробурчав, что ему это лишь в убыток, все-таки выдал Чони сорок тысяч вон за цепочку. Но на самом деле она не стоила и того.
Теперь последняя связь с семьей была потеряна, а то, что она всю жизнь берегла как большую ценность, оказалось пустышкой, и Чони ощущала себя преданной. Но слез уже не осталось. И все, что она сейчас чувствовала, это облегчение при виде четырех купюр по десять тысяч.
На витрине супермаркета стояли всевозможные смеси, и Чони попросила работника зала дать ей лучшее молоко. Ей протянули увесистую банку с голубой крышкой и надписями на немецком языке. Чони взяла смесь, тонкое покрывало, памперсы и бутылочку для кормления, потратив на это почти все деньги. Ей так хотелось провести со своей малышкой еще хотя бы день… Но сегодня им придется расстаться. Сложив все вещи в сумку, Чони взяла ее и отправилась к «Изумительному ланчу на Хэхвадоне». В какой-то момент у нее даже мелькнула мысль повернуть обратно, но Чони была уже на грани, и дольше тянуть было некуда. Еще шаг – и они расстанутся навсегда. Грела лишь мысль о том, что впредь ее малышка будет жить в тепле и сытости…
К улице Тэханно примыкала дорога, где стояла фотобудка. У Чони не было ни одного общего фото с малышкой, поэтому она направилась к кабинке и зашла внутрь. Она вложила в автомат оставшиеся на руках четыре купюры по тысяче вон и выбрала съемку в несколько кадров. Затем вынула ребенка из слинга и взяла на руки. Сначала лицо Чони на экране выглядело смущенным, но вскоре она смогла улыбнуться, и удивленная малышка тоже заулыбалась. Как только щелкнул затвор и сработала вспышка, кроха звонко рассмеялась. И Чони впервые засмеялась вместе с ней. Хотя этот смех больше походил на плач.
На фото она улыбалась сквозь слезы, а ее дочка радостно смеялась рядом. Чони бережно положила фотографию в карман и с опухшими от слез глазами продолжила путь.
Бабушка-хозяйка на этот раз не показывалась. Возможно, распродав последние ланчи, она прибиралась на кухне. Двери были открыты настежь, словно подтверждая надпись: «Когда угодно велкам!» Словно и правда любой мог прийти сюда когда захочет. Чони хорошенько укрыла девочку хлопковым покрывалом и положила внутрь заранее подготовленную записку. Девушка крепко прикусила губы. Затем подняла голову и посмотрела вверх, на падающие листья дерева гинкго. Каждый раз, встречаясь глазами с малышкой, Чони ощущала укол совести. В носу вдруг стало горячо. Ей нужно успеть расстаться с ребенком до того, как хлынут слезы. И при этом расстаться навсегда.
«Нет, и все-таки си ю эгейн», – твердило ей сердце. Чони смела мечтать о том, как однажды ее жизнь изменится, и, быть может, тогда они снова увидят друг друга…
Чони шагнула за открытую дверь магазина и осторожно положила ребенка. А рядом – сумку с памперсами и слинг. Малышка встретилась с мамой взглядом и широко улыбнулась. Девочка выглядела довольной. Видимо, ей было очень удобно после всех этих скитаний наконец-то лежать на ровной поверхности. Казалось, только сейчас рвется та пуповина, что связывала их на протяжении десяти месяцев. Лицо Чони исказилось от боли. Она поджала губы, из последних сил выдавила из себя улыбку и одними глазами попрощалась с дочкой. Слезы крупными каплями потекли по щекам, и девочка тоже расплакалась. Чони стремглав вылетела на улицу и побежала вперед. Ее всю трясло.
Раздался визг тормозов.
Чони перебежала дорогу в неположенном месте, и теперь прямо перед ней остановился грузовик, везущий яйца. Не на шутку испугавшийся Ынсок открыл дверь и выскочил из грузовика. Он подскочил к упавшей перед машиной Чони и тут же спросил:
– Вы в порядке? Не поранились? Давайте я отвезу вас в больницу!
– М-м-м…
– Вы не можете говорить? А как дышите? С дыханием все нормально? Что же вы так побежали прямо на красный свет… Чуть не случилась беда. Давайте я вызову скорую!
Волосы Чони наполовину растрепались, лицо было все в ссадинах, а возле глаз красовалось несколько синяков. Глядя на девушку, Ынсок сразу почувствовал, что здесь что-то не так. Он придержал Чони, которая попыталась встать, и ее глаза тут же наполнились слезами. Не прошло и пары мгновений, как она уже в голос рыдала перед ним, словно внутри прорвало плотину слез. Даже закрыв глаза, Чони продолжала видеть перед собой лицо дочки, обнимая которую провела все эти дни. Все так же ощущала мягкость пушистых волос малышки, прижимающихся к ее шее.
Глаза Ынсока тоже увлажнились. Он и сам не мог понять, почему, глядя на Чони, ему захотелось плакать. Она содрогалась от рыданий, и он поднял руку, чтобы утешительно похлопать ее по спине, но так и не посмел прикоснуться.
– У вас точно все хорошо? Поехали в больницу. Где у вас болит? Скажите хотя бы, где…
Но Чони вдруг оттолкнула Ынсока и бросилась бежать. Она все бежала и бежала, пока ноги опять ни привели ее в парк Марронье. Там она наконец остановилась и попыталась отдышаться. Внутри все клокотало, словно ее вот-вот разорвет на части. Тело ощущало непривычную легкость, даже пустоту. Казалось, она второй раз осиротела.
Чони взглянула на небо. На ближайшей ветке дерева она заметила гнездо и двух птичек.
– Повезло вам. У вас хотя бы есть солома, чтобы свить гнездо.
Она опустила голову и расплакалась. Она плакала, потому что грудная клетка больше не чувствовала давления и тяжести, а плечи не ныли. Плакала потому, что ее теплого комочка больше не было рядом.
– Она еще ревет. Разве ты имеешь право на эти слезы? – грубо упрекнула она себя и, поджав губы, проглотила подступивший к горлу комок.
Неожиданно она почувствовала, как открытой между ботинком и джинсами голой полоски кожи коснулось что-то теплое.
– Мяу.
Это была трехцветная кошка с белыми, рыжими и бурыми пятнами на шерсти. Она терлась головой о ногу, выпрашивая еду. Судя по тому, что ее пушистый белый живот сильно провисал, кошка была беременна. Она сверкнула черными глазами и села, выпрямив передние лапки. Чони плакала, а кошка смотрела на нее, не отводя взгляда, будто пыталась утешить.
* * *«Прошла уже неделя с малышкой. Однако ее мама крепкий орешек. Держится. Мне в свое время и дня хватало, чтобы до смерти соскучиться по ребенку. Все-таки молодежь сейчас совсем другая. А ведь то, что ты из поколения эм-зи[40], совсем не значит, что материнская любовь в тебе не проснется. Ведь и так понятно, что ты откуда-то наблюдаешь за нами, умываясь слезами…» – размышляла Кымнам.
Девочка в слинге за спиной у Кымнам уже привыкла к этому положению и теперь удивленно разглядывала свои руки.
– Ох, лапешки у тебя… как маленькие листики папоротника. Все глядишь на них и удивляешься? Интересно, что ты будешь делать этими руками, когда вырастешь? Ой, совсем забыла! Я же вчера получила свежий папоротник.
Кымнам начала готовить еду на вечернюю продажу. Только она полила кунжутным маслом ошпаренные кипятком стебли папоротника, раздался звон ветряного колокольчика, подвешенного к двери.
Дзинь! – и Кымнам выскочила из кухни. Однако в магазине никого не было. Она сделала вид, что возвращается к делам, а сама юркнула за витрину и присела, прячась от чужих глаз.
– Тсс! Если хочешь увидеть маму, сиди тихонько.
Через десять минут у нее онемели ноги. Казалось, еще чуть-чуть – и их сведет судорогой. Кымнам вместе с висящим за спиной ребенком выглянула из-за витрины. Не зашел ли кто в магазин? Все посетители знают, что во время перерыва коробочки с обедами не купить, а значит, это может быть только она! Наверняка долго не решалась войти, ну конечно! Кымнам чувствовала, что в этот раз интуиция ее не подвела.
Но, увы, никто не появился. За исключением ноющей боли в ногах, которая вскоре дала о себе знать. И до самой вечерней продажи в магазин так никто и не заглядывал.
– Она точно была здесь…
Хлопотавшая на кухне Кымнам, едва заслышав колокольчик, стрелой выбежала в зал.
– Пришла!
– Не пришла, а пришел. Я яйца вам привез.
– А, ошибочка…
Ынсок поставил упаковку яиц и, глядя на разочарованное лицо Кымнам, поинтересовался:
– Вы кого-то ждали? Смотрю, сегодня тоже сидите с крохой?
Он посмотрел в черные глаза малышки, и ему показалось, что он уже где-то видел их. Эти глаза почему-то напомнили ему о той встрече.
– Надо же, как похожи… – пробормотал он, принимая стакан сикхе из рук Кымнам.
– Совсем забыла в прошлый раз угостить тебя. Освежись. Но про что ты? Кто на кого похож?
– Спасибо, выпью с удовольствием. Да дело в том, что несколько дней назад я чуть не сбил девушку на соседней улице. А эта малышка мне показалась очень похожей на нее. Но это вряд ли, конечно.
– Да? Опиши ее.
– Красивая, – выпалил Ынсок, словно сообщал само собой разумеющийся факт.
– Красивая?!
Ынсок смущенно улыбнулся, и Кымнам рассмеялась:
– А еще?
– Очень худая. Сразу захотелось ее накормить.
– Что еще помнишь?
– Еще захотелось отвезти ее в больницу. Потому что все лицо покрывали синяки и ссадины.
Вот это да. Вот как разворачиваются события. Кымнам улыбнулась, предвкушая интересный поворот. Она больше не спрашивала, а Ынсок все продолжал описывать девушку:
– На ней была джинсовая рубашка, вся рваная. И еще она расплакалась передо мной. Прямо как ребенок, в голос. Я хотел ее как-то утешить, похлопать по плечу, но не смог прикоснуться к ней. Словно бы не имел права, не разобравшись, лечить ее травму.
– Значит, влюбился с первого взгляда?
– Да… Что?!
– Она скоро обязательно объявится. Вот увидишь.
– Нет, подождите. Я не говорил, что влюбился. Вы неправильно поняли! Спасибо за напиток. Я пойду!
Ынсок залпом опрокинул стакан и вышел из магазина. То, как он аж вспотел от смущения, напомнило Кымнам поведение главного героя какой-нибудь молодежной манхвы. Героя, в жизни которого случилась первая любовь.
– У, каков! Выглядит тихоней, а у самого-то, поди, страсти внутри кипят. Славный мужчина… Ну что, малышка, твоя мама носила джинсовую рубашку? Говорят, та девчушка очень на тебя похожа. Но правы ли мы?.. Поживем – увидим!
Кымнам взяла один из контейнеров с обедом и маркером подписала его: «Для Хынмина». Хынмин был единственным подростком в этом районе, который не переживал кризис переходного возраста. И он был постоянным покупателем магазинчика ланчей.
Около шести вечера клиенты выстроились в очередь.
Примерно в то же время в заведение зашла одна девушка. Кымнам сразу обратила внимание на ее страшную худобу, которую прикрывала рваная джинсовая рубашка. Значит, все-таки?.. Опухшие красные глаза выдавали, что девушка недавно сильно плакала. Но решающим доказательством стало кое-что другое. Едва девушка зашла в магазин, не бросив и взгляда на витрину с обедами, она мгновенно нашла глазами ребенка и продолжала коситься в его сторону. Все сомнения тут же улетучились. Но Кымнам не торопилась. Боясь, как бы девушка не сбежала, старушка оставалась невозмутимой и действовала очень осторожно. Видимо, девушке хотелось насмотреться на ребенка, поэтому она встала в самый конец очереди. Только после того, как Кымнам обслужила всех клиентов, она спокойно пробила на кассе обед, который выбрала Чони.
И вдруг схватила девушку за запястье:
– Вы, видимо, за сокровищем?!
Так Чони угодила прямо в руки Кымнам. Та крепко держала ее, не думая отпускать. Запястье девушки было таким тощим и твердым, что у старушки заболела ложбинка между большим и указательным пальцами.
– Извините меня, пожалуйста. Я просто…
– Не болтай лишнего, а ну-ка, за мной!
Чони с ужасом представила, как сейчас ее отведут в полицию. А раз она в розыске, скорее всего, наказание ужесточат. Что же тогда станет с ее ребенком? Судя по фильмам, в таких случаях малыши отправляются в тюрьму вместе с родителями. Но имеет ли она право забрать дочку с собой? У Чони закружилась голова. Кымнам так крепко вцепилась в запястье девушки, что даже вены на руках вздулись.
Они ушли направо от парка Марронье, обогнули его и повернули налево, оказавшись в Ихвадоне. То тут, то там виднелись высокие каменные лестницы. Миновав один из поворотов, они оказались у полицейского участка. Чони с ужасом осознала, что не ошиблась.
– Прошу вас, не надо. Если меня схватит полиция – это конец. Я заберу малышку. Извините. Пожалуйста, всего разок закройте глаза на эту ошибку.
– Да говорю же, не болтай глупостей, топай за мной!
И Кымнам потащила Чони еще дальше.
Дверь открылась, и в нос ударил сладковатый запах молочной смеси, а еще едва заметный аромат кондиционера для белья, который источало вывешенное после стирки одеяло. На шкафчике для обуви стояло фото с кадром из фильма «Римские каникулы», на котором Одри Хепберн упоительно поедала джелато.
На бежевом замшевом диване лежало укулеле, на которое Чони сразу обратила внимание. Казалось, на нем буквально только что кто-то играл.
На столе с едва заметным волнистым узором текстуры дерева стояла фотография, где эта же старушка с нежностью держала под руку некую женщину, скорее всего, свою дочь.
Все это время Кымнам не отдавала малышку, держа ее при себе, словно заложницу. Но как только положила ребенка на стол, Чони тут же заключила дочь в свои объятия. Кымнам не переставала удивляться, как эта девушка вообще продержалась целую неделю. Пока они миловались друг с другом, Кымнам отправилась на кухню. Она открыла створку над раковиной, вытащила и замочила сушеную морскую капусту[41], после чего достала из морозилки икру морских ежей. Это были ежи, доставленные прямиком с острова Чеджу. Едва получив посылку, Кымнам сразу поместила их в морозильную камеру, и теперь, оттаивая, они заполняли кухню свежим запахом моря.
Она плеснула в кастрюлю кунжутное масло, бросила немного мелко нарубленного чеснока и обжарила морскую капусту. Когда масло зашипело, Кымнам подлила воды, а после закипания щедро добавила икры ежей. Когда оранжевая икра склеилась в небольшие комочки, она ложкой размешала содержимое и добавила соевый и рыбный соусы. Суп был готов.
Кымнам поднесла ложку ко рту и попробовала блюдо.
– Оу, экселлент![42]
Пока Кымнам варила суп, за спиной несколько раз прозвучали обещания больше ни за что не расставаться. Вот и правильно. То-то и оно. Видать, молодая мамочка многое переосмыслила за это время.
– Бери ложку! Скорее садись и ешь.
Это все, что сказала Кымнам, от которой Чони ждала лишь упреков.
На столе стоял щедро сдобренный икрой миёккук, рис с пулькоги, салат из шпината и жареный батат…
Кымнам протянула ложку поникшей Чони, которая сидела за столом, втянув голову в плечи. Но та не прикоснулась к ней.
– Ешь, говорю, – попеняла ей Кымнам. – Остынет и будет невкусно. Как ты собираешься растить ребенка, если сама кожа да кости?!
Деревянной ложкой Чони зачерпнула суп, от которого медленно поднимался горячий пар, и сделала глоток. Это было блаженство. Еще никто и никогда не варил для нее миёккук. Она понятия не имела, когда у нее день рождения, но в этот миг казалось, что этот день – сегодня.
– Ешь-ешь! Не клюй как цыпленок.
Кымнам подложила кусочек говядины сверху на заполненную доверху плошку риса, стоявшую перед Чони.
– И мясо давай ешь. И шпинат. Кормящая мама должна хорошо питаться. Что? Не любишь икру? Это мне подруга прислала с Чеджу, я поделилась с ней предчувствием, что скоро встречусь с мамочкой малышки. Икра морских ежей очень полезна для недавно родивших женщин. Я и сама бы с удовольствием поела, но сдержалась. Отложила для тебя… Что же, совсем не по вкусу?
– Э-э…
– И все-таки поешь хоть чуть-чуть. Давай, набери еще ложечку и прожуй.
Чони и мечтать не смела о таком обычном по меркам других ужине. Когда к тебе так нежны и так тебя утешают, а потом поучают и отчитывают, твердя, что надо больше есть. Кымнам подарила ей это, и Чони была так счастлива и благодарна.
– Простите меня. Извините. Я совершила огромную ошибку. Вы, наверное, были ошарашены. Я так виновата… – наконец заговорила Чони, которая просто не смела прикоснуться к еде с этого шикарного стола.
– Ладно-ладно. Я поняла. Энивэй[43], теперь просто ешь. Наедайся до отвала. У меня и добавка есть. Еды много.
И без лишних слов, по одним красным от лопнувших капилляров глазам девушки, было ясно, как она настрадалась за это время.
* * *Положив малышку между собой, Чони и Кымнам вместе легли спать. Перед сном Чони все рассказала о своей жизни. И как жила в приюте, и как встретилась с отцом ребенка, и как оказалась в розыске. Поделилась и тем, как в одиночку рожала дочь и как ночевала с ней в ближайшем парке. Что ноги привели ее к беби-боксу, но оставить малышку там она не смогла, осознав, что в таком случае больше никогда ее не увидит. Как в слезах уходила оттуда. Слушая этот рассказ, Кымнам гладила Чони по руке, словно пыталась поддержать ее и похвалить за то, что та выдержала столько испытаний, которые свалились на ее хрупкие плечи.
На рассвете Кымнам встала раньше всех. Малютка еще спала крепким сном. Старушка взглянула на спящую Чони и заметила, что на ее лбу выступил холодный пот. Кымнам прикоснулась ко лбу девушки – тот был горячим. Видимо, она наконец-то выдохнула, и тело позволило себе дать слабину.
«Вот и правильно. Теперь можно и поболеть…»