Пас

Пас, псевдопьеса и сборник. Есть всякая разная брань и сцены насилия.

Посвящение

Моим дорогим здоровым. Женя и её семья, например, всего вам лучшего! Желаю, чтобы все люди были как Женя. Всем пис.

Т., М. и тд и тп – места на Земле не хватит вас перечислять!

Действие нуль-нулевое. Апологеты (скучная часть)

Двое мужчин одеты в белое. Они сидят в кафетерии друг напротив друга и беседуют, выдавая фразы ритмически и с придыханием, постепенно окутываются сценическим дымом от сигар.

Мужчина с вилкой в руке:

– Спят. Видишь, нет никого?

Мужчина без вилки:

– Воистину.

Мужчина с вилкой в руке, смотря в никуда:

– Я понимаю, что так быть не должно, но мне нравится ощущать предвкушение, скользящее по коже, и это дивное чувство невесомости в животе. Приличные люди вот-вот начнут бодрствовать, их тела запустятся, как заводные игрушки, но пока мы наедине с редким моментом тишины, когда спят все.

Мужчина без вилки водит глазами по поверхности стола

Мужчина с вилкой в руке:

– Если момент не замечать, он перестаёт быть моментом и становится частью рутины.

Мужчина без вилки:

– Если ты такой умный, то скажи, что мне делать со смертью. Если ты такой сильный, то побори её сам. И тогда, обещаю, я никогда больше не посмею…

Замолкает.

Слышен шелест, снующий, как в лабиринте – это морозный колкий ветер, от которого приятно спрятаться, переносчик зимы. За окном то и дело поднимаются чёрные мокрые листья. Ветер стучится – о стены, о двери и окна, будто желающий пройти внутрь.

Мужчина с вилкой в руке, спокойно:

– Я думаю, она прекрасное понятие.

Мужчина без вилки:

– И всё?

Мужчина с вилкой в руке:

– Чем ей ещё быть? Ко мне в двери она не стучалась.

Мужчина без вилки:

– Глупец! Счастливый глупец!

Мужчина с вилкой в руке вздыхает.

Мужчина с вилкой в руке:

– Смерть очевидна? По-твоему?

Мужчина без вилки, твёрдо:

– Да.

Первый тихо смеётся.

Мужчина с вилкой в руке:

– Эх, как же я завидую тем, для кого смерть очевидна.

Второй пожимает плечами.

Мужчина без вилки, кивнув:

– Для меня… Для меня очевидна вера, вера и в смерть тоже. Для меня непонятно… Как можно ставить всё под вопрос и не сойти с ума. Я и так чувствую себя безумцем слишком часто!

Мужчина с вилкой в руке:

– А мне трезвость рассудка – не самое важное. Наверное, поэтому. Крутишься в неизбежном шторме, отпуская… Как бы это сказать… Оторванную мачту, в которую вцепился? Палубную доску? Давая уйти на дно без тебя, остаёшься в водовороте, в опилках – потому что иначе не выплыть. Конечно, в темноте. Конечно, странно. Но держишься ведь. Вообще-то, наверное, это тоже прыжок веры, но своей собственной, большей, чем есть у вас. И тогда не я ей предан, а она мне. Но это походя.

Мужчина без вилки:

– Зачем?

Мужчина с вилкой в руке, улыбаясь:

– Зачем выплывать?

Мужчина без вилки:

– Да.

Мужчина с вилкой в руке:

– А почему бы и нет? К этому все стремятся, кроме тех, кто думает «ай, ладно, течение далеко не унесёт»… А оно на дно тянет. Кажется, ну, будешь в воде: вода ж не злая, не кусается, там рыбки плавают, а я – я стану самой большой. Да только ещё в воде трупы разбросаны тоже…

Мужчина без вилки:

– Неважно.

Мужчина с вилкой в руке:

– А я – иначе. Тело – к небу, воздух – в лёгкие, и хорошо.

Мужчина без вилки:

– Твой вывод – надо жить, для того – отпускать разум… Но там одиноко, на этой твоей импровизированной райской глади.

Мужчина с вилкой в руке, отмахиваясь:

– Нет, совсем нет… Я про то и говорю, ты порой просто не можешь быть одиноким. Даже если хочешь: с тобой…

Нахмурившись, водит руками, шаткими, как развалюха на ветру, перед собой медленными круговыми движениями, будто в танце.

Мужчина с вилкой в руке:

– Что-то большее, чем можно описать. Какая-то мировая гуманистическая уверенность в человеке. Потому что ты настолько чист, что и не знаешь грязи, ты купаешься в истине и не знаешь лжи.

Мужчина без вилки:

– И как же это замещает тебе общество?

Мужчина с вилкой в руке:

– Не замещает. Это не нужно. Зачем? Просто оно, это великое, не даёт почувствовать оторванность, ибо ты объят чем-то большим и чем-то стоящим всего. Это как антидепрессанты, которые никогда не дарят тебе ответов на вопросы о жизни, смерти и тебе самом.

Мужчина без вилки:

– Но с ними легче живётся. Мне не понять?

Мужчина с вилкой в руке:

– Не знаю. Но даже если так, то в том и прелесть. Это не та идеология, которую можно разделить напополам.

Молчание.

Мужчина без вилки, спустя время:

– Тихо спят.

Мужчина с вилкой в руке:

– Тихо.

Мужчина без вилки:

– А всё же.

Мужчина с вилкой в руке:

– Сойди уже с ума!

Тихие голоса дружно начинают скандировать «сойди с ума» и стучать кулаками в такт. Они начинают медленно и разгоняются за несколько минут до скороговорки. Потом их речь обрывается кратким криком.

Мужчина с вилкой в руке, тут же:

– У тебя есть к этому данные, и ты очень пытлив для человека, которому претит познание, и красота для которого – пустой звук. Сойди с ума.

Мужчина без вилки:

– Наверное, это потому что я лучше, чем ты думаешь.

Мужчина с вилкой в руке, отмахиваясь:

– Тебе разве не интересно?

Мужчина без вилки:

– Я не могу позволить себе обрубить собственную жизнь из интереса.

Мужчина с вилкой в руке:

– В этом и соль…

Мужчина без вилки:

– Я поживу пресную жизнь, спасибо.

Мужчина с вилкой в руке:

– Банальщина. В конце концов, я такой же заложник, как и ты. Потому что у тебя есть обязанности – на самом деле нет, а у меня есть желание. У тебя есть рассудок, а у меня – всё то же желание познать что-то большее, чем одно только рацио. Сердце, боль мне не вырвать, как вам не пришить. Я жив.

Мужчина без вилки:

– Так…

Мужчина с вилкой в руке:

– Но мёртв больше, чем будешь ты в посмертии. Я мёртв.

Мужчина без вилки:

– Да, очевидно.

Мужчина с вилкой в руке:

– Но в этой дикой смерти больше жизни, чем в тебе! Не так?

Мужчина без вилки:

– Полагаю, ты прав. Но не мне менять систему, и не мне на неё жаловаться.

Мужчина с вилкой в руке:

– Я попросту больше тебя, ведь у меня нет границ. Я больше, скажем…

Срывает цветок.

Мужчина с вилкой в руке:

– Этой розы.

Второй мужчина переводит взгляд с цветка на лицо собеседника и обратно. Усмехается.

Мужчина с вилкой в руке:

– И потому я больше всех вас вместе взя…

Мужчина без вилки, перебивая:

– Давай, впрочем, укроем моих друзей одеялом.

Они встают, медленно расправляя одежду, и берутся за полотно ночи. Растягивают его. Присаживаются обратно.

Мужчина без вилки:

– Здесь холодно.

Мужчина с вилкой в руке:

– Время движется к концу.

Мужчина без вилки:

– Но это не значит холод.

Мужчина с вилкой в руке, бегая взглядом по зрительному залу:

– Нет.

Мужчина без вилки:

– И тихо.

Мужчина с вилкой в руке:

– Ага.

Мужчина без вилки:

– А всё же?

Мужчина с вилкой в руке, добродушно смеясь:

– А всё же, я говорю о том, что надо измениться. Нет, нельзя не измениться, в наше-то время. Если ты человек, а не прозрачный сосуд, что держит всё без колебаний.

Мужчина с вилкой в руке, шепчет тебе:

– В любое время, конечно же.

Мужчина с вилкой в руке:

– Хотя и у них, говорят, есть души – может, я не слежу за ходом истории? (1)

Мужчина без вилки успокаивается и оседает на ящик, поддерживая лоб ладонью.

Мужчина без вилки:

– Адаптироваться.

Мужчина с вилкой в руке, качая головой:

– Думать. Чувствовать! Ты понимаешь? Изменение – процесс, не шаг и не пара, а вихрем вверх по бесконечной лестнице! Пока не упадёшь! И снова! И снова! Какое забвение с этим сочетается? Как можно спать? Это как испанский алфавит и паприка! Ты понимаешь, эта ткань так сложна, ткань всего. А вы берёте, вы просто складываете её. Вы убираете её, задвигаете подальше. Нельзя так… Или расклеиваете, как обои, как мы расклеили звёздное полотно! Звёздное полотно! Подумать только. Это же безумие!

Мужчина без вилки:

– Но ты ведь любишь их слишком сильно, чересчур, я бы сказал. Этих «изменившихся».

Мужчина с вилкой в руке, приподнимая брови:

– Любить нельзя неправильно. Больше, меньше. Не того, не тогда и не так. Если любишь неправильно – это насилие, а оно не любовь, никогда не любовь.

Мужчина без вилки:

– И то верно, и то есть.

Мужчина с вилкой в руке, хитро:

– Ты чтишь их недостаточно, моих «сумасшедших». Для того, кто порой безумец.

Ухмыляется. Затихают.

Мужчина с вилкой в руке, останавливая тебя, второго, останавливаясь сам:

– Это вообще сложно.

Пелена пропадает, по полу перестаёт плыть дым.

Сцена освещена добротно, только чисто белым цветом, и две фигуры уже кажутся тенями себя прежних. Нет, они откровенно оголены теперь… Тебе неловко. Теперь уже твой взгляд бегает.

Мужчина с вилкой в руке:

– Представь, что тебе сказали, что небо стало землёй, а земля – небом.

Проектор транслирует обычный пейзаж на всю ширь и длинь, часть выпадает на фигуры актёров. Изображение со скрипом переворачивается, будто падает. Потом снова белый свет.

Мужчина без вилки:

– Я бы удивился.

Мужчина с вилкой в руке, про себя:

– Ну надо же!

Мужчина без вилки:

– Но потом бы привык.

Мужчина с вилкой в руке:

– А вот я не могу! Мне перевернули мир, вышвырнув в него так быстро и неясно, и я не смиряюсь. Для меня в этом и есть жизнь: она не должна быть понятной и комфортной, просто не может она таковой быть, и в ней не может быть достоверного! Вы жестоки по отношению к её устройству, а оно чрезвычайно красиво. Я говорю тебе: замечай это, цени это! А ты лепечешь про себя снова и снова!

Мужчина без вилки:

– То, что мне нравится жить, что я люблю жить, не значит, что я неправильно играю… В неё. Просто я получаю удовольствие от самого процесса. Тебе не понять.

Мужчина с вилкой в руке:

– И мы снова расходимся в понятии любви… Конечно. Конечно, конечно! Но моя любовь значит надрыв и ярость, и тепло, и шум, и боль, язвы и бред, умиротворение, удивление, когда твоя есть лёгкое раздражение, и только!

Мужчина без вилки:

– Ты ведь разочарован – на самом деле.

Мужчина с вилкой в руке, оскорблённо:

– Прости? Почему это я могу быть разочарован? Ты хочешь счастья! Старый дурак, ты не можешь его хотеть, ты не хотел бы его… Будь я чем-то большим, чем я есть…

Мужчина без вилки:

– Расти над собой, друг.

Мужчина с вилкой в руке:

– Твой рост – упражнения на софизмы по утрам и вечерам, как крем на руки! Только сколько их не мажь, крапива ужалит тебя так же сильно. Сходи с ума, друг.

Мужчина без вилки:

– Не стану… Тебе никогда не понять большей её части, большей части вселенной. Это не может не злить, так? Не может не злить. Ты всё ещё тело, ты чувствуешь, и то, что гонит тебя вперёд – чувство! Каким же образом для всех остаются невидимыми трещины, в которые ты так боишься провалиться? И о которые ты запинаешься каждый день.

Мужчина с вилкой в руке, раскатный ор:

– Я проваливаюсь в них с удовольствием, и это мой дар! Твой крем для рук миновал срок годности!

Мужчина без вилки:

– Ну да, так говорят те, кто летит в бездну – что это их выбор, – но знаешь, что я скажу? Я повторюсь. Ты разве что ходишь по краю, но не более! Потому что ты так же осторожен, только если я при виде обрыва отвесного молчу и смотрю, ты вопишь. От страха, как маленький мальчик, потерянный, одинокий…

Мужчина с вилкой в руке, с наигранной улыбкой:

– И разве может хоть один из нас быть прав? Какая гнусная чушь.

Молчат.

Мужчина без вилки, обводя ладонью зал пару раз кругами:

– Всё это. Всё – ничего. Только тебе до безумия больно, а я боли не чувствую, потому что так бывает: кто-то идёт, переступая с левой стопы на правую, а у кого-то наоборот. Тебя, не меня, разрывает от отсутствия ответов, от фракталов, от жизни, непониманий! Ты понял: люби жить и быть мертвецом одинаково, если хочешь гармонии, но чего-то не достаёт, верно? Потому что это больно, потому что чувства гоняют мысли, как кошки – мышей, потому что, чем больше мышь, тем больше её сходство с кошкой! А самое поганое – одиночество, которое ты получил в день своего рождения, одиночество! Оно заставляет тебя чувствовать, что ты особенный, но и оно же убивает тебя, как не могли бы никогда разрушить планету или звезду. Потому что однажды у тебя выросли жабры, выросли лапы, и однажды ты умер, не убрав руку от огня. Поэтому ты такой. Ты различал свет и тень, цвета, движение, чтобы потом начать сомневаться, потом – перестать понимать. Я тоже, но разница в том, что я не чувствую. Это и правда чушь, друг… С твоей точки зрения, я неполноценен, ведь не думаю. Но твоя суть говорит, что я для тебя неполноценен, ибо чувствую не так и не то. Не так много? Не покушайся на чувства. Это бесполезно. Это даже может их раззадорить.

Действие нулевое. Пока что без названия, да и вообще

Из темноты и дыма, еле заметных серых облаков, нарисованных проектором, с высоты сцены слышен тихий грустный ещё детский голос.

Детский голос:

– Зимами закаты приходят рано, почти незаметно, как проходят и сами зимние дни, цепляющиеся друг за друга однообразными ночами. Как слиплись. Я считаю, если ты одинок, тебе нужно солнце. Когда в твоём поле зрения только ветки, которые можно пересчитать по пальцам, лёд, одно-единственное небо, больше походящее на плотный туман высоко… Это плохо. Что ещё плохо? Что хорошо? Плохо ли, когда больно?..

Другой, более детский голос:

– Плохо ли, когда больно? Хорошо ли, когда счастливо? Зимами закаты приходят рано, почти незаметно, как люди, которые проходят сквозь метели, как люди, как люди за окнами и окна в пару!

Третий детский голос:

– Зимами рассветы приходят поздно, почти незаметно – так, как проходят сами зимы. Это размеренный поток, из которого невозможно вырваться, это тюрьма. Скажи, мы несправедливо осуждены, или мы согрешили столько раз, сколько зим нам нужно вынести?

Поднимается неопределённый гул, и на сцену выбегает жилистая девочка-подросток с жёлтой косынкой на голове. Лицо она закрывает предплечьем.

Подросток, экспрессивно:

– Не могу это видеть, я не могу этого видеть.

Убирает рук.

Подросток:

– Каждый день, каждый день… Я не из железа скована, я не из плоти и не из крови, бесплотный дух, я не выдержу! О, если бы…

Подросток:

– Слоны топчутся у входа, жирафы… Их шеи напоминают мне о беззаботном детстве, когда мать дарила мне по воздушному шару каждую субботу… Какое ударение в слове «суббота»? СубботА… И эти жирафьи шеи из пятнистого и сверкающего были чуть ли не длиннее всего остального, длиннее моей детской руки целиком – так точно. Я сворачивала их…

Её речь обрывает шум стонущего ветра.

Подросток кричит, закутываясь в шинель, под шум:

– Я сворачивала их шеи, длинные, как минуты… Господи.

Подросток:

– Я сама слон, и я, слон, топчусь у входа, мне свернуть шею так… О! Нет! Пожалуйста! Ты становишься жалким и диким…

Из здания под аплодисментых хвыходит мальчик лет восемнадцати лет…

Мальчик, подруге:

– Дай закурить.

Она кратко воооет и пытается убежать, но оступается, и мальчик хватает её руку и тянет на себя. На умлицу начинают тихо опускаться снежинки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.