Золото партии
Елена Андреевна помолчала, потерла переносицу.
– Есть один чемодан, – сказала она неохотно. – На антресолях лежит. Старый, кожаный. Дед перед смертью в пятьдесят четвертом передал моему отцу. Сказал: «Пусть лежит. Может, когда-нибудь кому-то пригодится». Отец никогда не открывал, и я тоже.
– А почему?
– Да руки не доходили, – честно призналась мать. – Думала: разберу как-нибудь потом.
– Можно посмотреть? – спросила она. – Этот чемодан?
– Конечно, – ответила мать и направилась в кладовку. – Пойдем, достанем.
Елена Андреевна принесла стремянку и осторожно поднялась к антресолям. Алекс страховала снизу, держа лестницу за ножки.
– Вот он. – Мать вытащила потертый кожаный чемодан коричневого цвета. – Тяжелый.
Приняв чемодан и поставив его на пол, Алекс помогла маме спуститься, затем отнесла стремянку на место.
– Пойдем в комнату. – Мать поволокла чемодан в гостиную. – Там просторнее.
Алекс села на пол по-турецки, как в детстве, когда разбирала с мамой старые фотографии. Заржавевшие замки поддались не сразу. Но через пару секунд, протестующе скрипя, они щелкнули один за другим.
Крышка откинулась, и из глубины пахнуло стариной – кожей, бумагой, остановившимся временем. Сверху лежала пожелтевшая газета «Правда» от 15 марта 1954 года. Под газетой – аккуратно сложенные документы, фотографии, награды.
Алекс осторожно переложила газету, взяла первый документ – удостоверение личности образца 1935 года: «Суворин Андрей Сергеевич, 1897 года рождения, место рождения – село Княжеское Тверской губернии».
Фотографии – черно-белые, выцветшие. Одна особенно четкая: железнодорожная станция, осунувшийся старик, одетый по гражданке, стоит на платформе рядом с привокзальным зданием. На обороте ровным почерком написано: «Ст. Танхой, ноябрь 1950».
– Танхой, – пробормотала Алекс. – Это на Байкале.
Она пригляделась к фотографии. В руке у старика виднелось что-то скрученное в рулон.
– Мам, – позвала Алекс, – у тебя есть лупа?
– В письменном столе.
Алекс нашла увеличительное стекло, склонилась над фотографией. Через лупу стало видно четче – это тетрадь, очень похожая на записную книжку Красильникова.
Она медленно опустила лупу и нырнула осматривать чемодан. На самом дне под грудой бумаг лежала небольшая тетрадь – в черной клеенчатой обложке, потрескавшейся от времени.
Алекс взяла ее двумя руками, трепетно доставая.
– Так вот как ему удалось сохранить эту тайну, – сказала она вслух. – Он спрятал тетрадь там же, на Байкале.
На первой странице она увидела надпись чернилами:
«Собственность А. С. Суворина. 1918-1920 гг».
Ниже – короткие записи карандашом, строчка за строчкой:
«25 декабря 1917. Рождество. Молебен был. За Государя молились.
10 января 1918. Красные идут. Говорят, уезжаем…»
Краткое описание почти года службы в Омске заняло всего одну страницу.
«13 ноября 1919. Бежим из Омска. Полковник выбрал троих: меня, Лобанова, Терентьева».
Алекс листала дальше – пустота, еще несколько чистых страниц. И вдруг, почти в самом конце тетради, словно призрак из другого времени – вклеенный лист.
Буквы и значки, расположенные в строгом порядке. В каждой клетке – свой символ.
Под таблицей – записка, дрожащим, уже старческим почерком:
«Это проклятие. Золото несет смерть. Кто найдет – пожалеет. А. С. Суворин, 1954 г».
Алекс прочитала фразу вслух и прижала тетрадь к груди. Сердце колотилось – не от страха, а от предвкушения настоящей охоты.
– Господи, – перекрестилась мать. – Это что еще такое?
Открыв галерею телефона, Алекс сравнила таблицу из тетради прадеда с фотографией шифра из записной книжки Красильникова. Быстро, по диагонали, проверила несколько символов.
– Мам, – сказала Алекс, стараясь сохранить спокойствие в голосе, – можно я возьму тетрадь на несколько дней?
– Саш. – Елена Андреевна взяла дочь за руку. – А если там действительно какая-то опасность?
Алекс молчала. Представила прадеда Андрея в камере ЧК, молчащего под пытками. Представила Блюмкина, который записывает показания и не понимает, что упустил тайну века.
– Найдем – разберемся, – сказала она наконец. – Не найдем – забудем.
Алекс вышла на кухню, достала телефон и набрала номер Виктора.
– Да? – отозвался он после первого гудка.
– Ключ есть, – сказала Алекс.
Пауза. Алекс слышала, как Виктор глубоко выдохнул.
– Вы уверены?
– Абсолютно. Таблица совпадает с вашим шифром. Первые несколько символов уже проверила.
– Я в вас не сомневался, – тихо сказал Виктор, но Алекс слышала восторг в его голосе.
– Встречаемся завтра? – спросила она.
– Да, конечно. Но я хочу добавить в команду еще одного человека. Журналиста.
Алекс нахмурилась.
– Зачем нам журналист?
– Для объективности, – объяснил Виктор. – И для будущей публикации. Нам нужен свидетель – человек, который зафиксирует весь процесс поисков, опишет находки, проконтролирует передачу золота государству. К тому же журналисты умеют работать с людьми – в архивах, с чиновниками, с местными жителями.
– Кто этот журналист?
– Дмитрий Волков из Новосибирска. Пишет книгу о золоте Колчака, работает с крупным издательством. Я нашел его через интернет и созвонился сегодня утром. Он готов к нам присоединиться.
Алекс колебалась. С одной стороны, лишний человек – лишние риски, лишние споры о методах. С другой, Виктор был прав: свидетель нужен. Особенно, если они и вправду найдут золото.
– Он знает о ключе?
– Нет. Я сказал только, что у нас есть новые документы о пропавших ящиках. Детали обсудим завтра, если вы согласитесь.
– Где встречаемся?
– В том же кафе и в то же время. Волков, скорее всего, прибудет утром.
– Хорошо, – согласилась Алекс. – До завтра.
Она положила трубку, прошла обратно в гостиную. Мать сидела в кресле, держа в руках письмо прадеда с предупреждением.
– Завтра встречаюсь с человеком, который нашел координаты, – увлеченно сказала Алекс, садясь на диван. Глаза ее горели. – Представляешь? Мы можем стать первыми за сто лет, кто раскроет эту тайну! Я уже вижу заголовки: «Московский историк нашла золото Колчака». Конференции, интервью, документальные фильмы… – Она потерла руки. – А главное – мы восстановим справедливость. Покажем, что случилось с золотым запасом России на самом деле.
– Ты знаешь, милая, я человек суеверный…
– Ерунда, мам. – Алекс махнула рукой.
– Отец рассказывал, – задумчиво продолжила Елена Андреевна, – что дед всегда был странным. Слишком тихий, слишком осторожный. Даже через двадцать лет после лагерей боялся лишнее слово сказать. Все повторял: «Лучше не надо», «хуже бы не было».
– Теперь понятно почему, – кивнула Алекс.
– Алексаша. – Мать посмотрела на дочь серьезно. – Обещай мне: если, не дай бог, опасность какая – ты бросишь все к черту. Никакое золото не стоит твоей жизни.
– Мам, какая опасность? – улыбнулась Алекс, воодушевленная открытием. – На дворе двадцать первый век, не гражданская война. Максимум, что нам грозит – это приступ аллергии от архивной пыли.
Но Елена Андреевна не улыбнулась в ответ на шутку дочери.
– Охота за золотом всегда связана с опасностью, – сказала она тихо. – В любом веке.
Алекс заказала такси домой, всю дорогу не отрываясь от экрана телефона. Фотографии шифра пульсировали перед глазами – загадочные символы, которые сто лет хранили тайну. Адреналин исследователя пылал в крови: она держала в руках ключ к величайшей загадке XX века.
Дома, в своей студии в Хамовниках – тридцать восемь квадратных метров, заставленных книгами по истории, – Алекс включила яркую настольную лампу и превратила письменный стол в штаб операции. Распечатки фотографий разложила веером, словно карты для пасьянса судьбы. Взяла любимую ручку и новый блокнот.
Два куска головоломки лежали перед ней: шифр Красильникова и ключ прадеда. Сто лет они ждали встречи. Сто лет тайна дремала в архивной пыли и семейных чемоданах.
Она принялась расшифровывать:
○ = В, ⟖ = О, ⟓ = Л, ⬢ = Ж…
Символы на старых потрепанных страницах были похожи друг на друга, чернила выцвели. Она внимательно присмотрелась к фотографии. Может быть, это…
– Волжская земля, – прошептала она с облегчением.
Дальше пошло легче: «⟝⟘△⟕⟐⟚ ХРАНИТ. ⟞△⟘⟙⟒⟖◊ ЦАРСКОЕ. ⬡⟖⟓⟖⟚⟖ ЗОЛОТО».
Алекс встала из-за стола, потянулась, размяла плечи. За окном уже стемнело, редкие прохожие торопились по тротуару под фонарями.
– Казань, – сказала она вслух. – Это банк!
Сев обратно за стол, она написала на форзаце блокнота:
«ОПЕРАЦИЯ "ЗОЛОТО ПАРТИИ" Октябрь 2024 – ? Участники: А. Каменева, В. Красильников, Д. Волков Цель: найти 210 пропавших ящиков золотого запаса России».
Она закрыла блокнот, положила его рядом с тетрадью прадеда. Два документа – разделенных веком, но связанных одной тайной.
Часы на стене показывали 21:17. Завтра в три – встреча с Виктором и журналистом Волковым. Завтра начинается охота за пропавшим золотом.
Алекс выключила лампу, прошла в ванную. В зеркале отражалось усталое лицо тридцатилетней женщины, которая еще утром была обычным историком-фрилансером, а теперь стала частью приключения, о котором можно было только мечтать.
«Прости, прадедушка, – подумала она, вспоминая предупреждение из тетради. – Но некоторые тайны слишком важны, чтобы их хоронить».
Глава 3. Казань. 1918
22 июля 1918 года, Симбирск, штаб Народной армии
Полковник Иван Петрович Красильников стоял у карты, расстеленной на походном столе, и водил пальцем по синей ленте Волги. Керосиновая лампа бросала неровные тени на выцветшую бумагу, где красными крестиками были отмечены позиции красных войск. За окнами бывшего губернаторского дома слышались шаги патрулей и приглушенная ругань солдат, разгружавших очередной обоз с боеприпасами.
Температура в июльскую ночь едва опустилась до восемнадцати градусов, и в душном помещении штаба воздух стоял тяжелый, пропитанный табачным дымом и потом. Красильников расстегнул верхнюю пуговицу кителя и потер переносицу – голова раскалывалась от бессонной ночи и споров с командованием.
– Владимир Оскарович прав, господа, – сказал он, обращаясь к группе офицеров, склонившихся над картой. – Казань – это ключ к Волге. Кто контролирует город, тот контролирует весь речной путь от Астрахани до Нижнего Новгорода.
Подполковник Каппель, невысокий, жилистый офицер с пронзительными серыми глазами, кивнул и постучал пальцем по карте севернее Симбирска.
– Двести четырнадцать верст по прямой, – проговорил он задумчиво. – Четыре дня пути, если красные не будут серьезно сопротивляться. Но Станислав Эдуардович категорически против.
Полковник Чечек, командующий Народной армией, сидел в глубоком кресле у окна и молча курил папиросу. Его чешский акцент делал русскую речь резкой, рубленой:
– Я уже сказал свое слово. Главный удар – на Саратов, навстречу казакам Краснова. Это стратегически правильно. Казань – это отвлечение сил.
Красильников выпрямился, сложил руки за спиной. В его голосе зазвучала та особенная интонация, которую офицеры Генерального штаба приобретали после лет службы в военных академиях:
– Ваше превосходительство, позвольте не согласиться. В Казани находится золотой запас Российской империи. Шестьсот пятьдесят миллионов рублей золотом. Это не просто деньги – это основа будущего белого правительства.
Чечек резко повернул голову, прищурился.
– Откуда вам это известно?
– Сведения от агентуры в городе, – спокойно ответил Красильников. – Когда немцы подошли к Петрограду в марте, золотой запас эвакуировали в Казань. В мае в Казань прибыло золото, хранившееся в Тамбове.
В штабе повисла тишина. Где-то вдалеке проскрипели колеса повозки, прокричал часовой. Каппель медленно обвел пальцем контуры Казани на карте.
– Пятьсот тонн золота, – пробормотал он. – Этого хватит, чтобы вооружить и содержать армию в сто тысяч человек целый год.
– Если это правда, конечно – добавил полковник Степанов, бывший командующий Северной группой. – Агентурные сведения бывают ложными.
Красильников достал из полевой сумки сложенный листок бумаги, развернул его на столе поверх карты. Текст был написан химическим карандашом, буквы слегка расплывались:
– Донесение от поручика Соколова, нашего человека в казанском ЧК. Датировано позавчерашним числом. – Он зачитал вслух: – «Золотой запас охраняется 1-м батальоном Интернационального полка. Ящики хранятся в подвале здания Государственного банка на Большой Проломной улице. Приблизительное количество – семьсот пятьдесят ящиков. Здание и двор Госбанка были оцеплены военным караулом».
Чечек медленно раздавил окурок в пепельнице, встал из кресла.
– Даже если это так, – сказал он холодно, – я запрещаю наступление на Казань. Разрешаю только демонстрацию до устья Камы. После этого возвращаетесь в Самару для дальнейшего наступления на Саратов.
Каппель и Степанов переглянулись. Красильников видел, как сжались челюсти у подполковника, как нервно дернулся уголок рта у Степанова. Решение уже созрело, оставалось только дождаться ухода командующего.
Чечек направился к двери, на пороге обернулся:
– Господа офицеры, это приказ. Надеюсь, мне не придется напоминать о значении воинской дисциплины.
Дверь закрылась. В штабе снова воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием фитиля керосиновой лампы.
Каппель подошел к окну, посмотрел на темную площадь перед зданием.
– Иван Петрович, – сказал он, не поворачиваясь, – сколько у нас точно штыков и сабель?
– Три тысячи штыков, триста сабель, четырнадцать орудий, – ответил Красильников, не сверяясь с документами. – Плюс два батальона чехов под командованием майора Швеца.
Степанов откашлялся, подошел к столу, начал скатывать карту.
– Что ж, господа, – проговорил он негромко, – иногда приходится выбирать между дисциплиной и долгом перед Россией.
Красильников понял, что решение принято. Через несколько дней они двинутся на Казань, ослушавшись прямого приказа командующего. Это был риск: в лучшем случае – разжалование, в худшем – военно-полевой суд. Но золотой запас империи стоил этого риска.
1 августа отряд двигался двумя колоннами по обеим сторонам Волги. Левый берег заняли основные силы под командованием Каппеля, правый – чехословацкие батальоны и часть русских частей. Красильников ехал в авангарде левобережной колонны, время от времени поднимая полевой бинокль, чтобы проследить движение речной флотилии.
День выдался жарким – пыль стояла над дорогой плотным облаком, оседала на форме, забивалась в ноздри и глотку. Красильников глотнул из фляги теплой воды, прополоскал рот и сплюнул в придорожную траву.
– Ваше превосходительство! – окликнул его ординарец, скачущий следом. – Донесение от разведки!
Красильников принял сложенную вчетверо бумажку, развернул на седле. Почерк размашистый, видно, что писалось на ходу:
«1 августа, 14:30. Красные укрепляются в районе Тетюши. Приблизительно полтора батальона пехоты, эскадрон казаков, две батареи. Мосты через Каму не взорваны. Лебедев».
– Полторы тысячи штыков против наших трех, – пробормотал Красильников, складывая донесение. – Неплохие шансы.
Колонна растянулась на несколько верст. Впереди двигались егеря, растянувшись цепью, за ними – сводный батальон пехоты, потом обоз с боеприпасами и полевой госпиталь. Артиллерия двигалась по центру – двенадцать трехдюймовых пушек образца 1902 года и две тяжелые гаубицы, снятые с бронепоезда. Лошади взмылились от жары и пыли, артиллеристы шли пешком рядом с орудиями.
К вечеру авангард прошел около двадцати верст от Симбирска на север. Красильников спешился и развернул карту на деревянном ящике.
– Скоро дойдем до Тетюшей, – сказал он Каппелю. – Если красные не окажут серьезного сопротивления, через несколько дней будем под Казанью.
Каппель кивнул, снял фуражку, вытер вспотевший лоб рукавом.
– Лебедев просил передать: флотилия пройдет ночью, к утру будет у Тетюшей. Высадит десант в тыл красным, когда мы пойдем в лобовую атаку.
Красильников свернул карту, сунул в полевую сумку. Каппель стоял молча, глядя на догорающий закат над Волгой.
Из-за изнуряющей жары поход затянулся. Только к утру третьего августа отряд подошел к Тетюшам, где красные уже ждали их в укрепленных позициях.
Бой начался на рассвете. Красные встретили белых организованным огнем с заранее подготовленных позиций – окопы тянулись цепочкой по гребню холма, господствующего над дорогой.
Полчаса длился артиллерийский обстрел. Двенадцать пушек вели методический огонь по красным окопам, поднимая фонтаны земли и дыма. Большевики отвечали из двух батарей, но стреляли неточно – снаряды ложились то недолетами, то перелетами.
– Плохо обучены, – сказал Красильников адъютанту, лежащему рядом в окопе. – Видишь, как наводят орудия? Приблизительно, на глазок.
В семь утра пошла пехота. Егеря поднялись в рост и двинулись на красных короткими перебежками, от укрытия к укрытию. Красильников видел, как падали люди, как оставшиеся тащили раненых в безопасные места. Стрельба шла непрерывно, не затихая ни на минуту – сухие хлопки сливались в единую канонаду.
В решающий момент, когда атака белых начала захлебываться, с тыла красных ударил десант Лебедева. Канонерка «Шквал» подошла к берегу в четырех верстах выше Тетюши и высадила роту пехоты. Красные оказались между двух огней и начали отходить.
К полудню Тетюши были взяты. Красильников вошел в городок вместе с авангардом, осматривал захваченные позиции. Трофеи оказались скромными – две исправных пушки, несколько пулеметов «Максим», ящики с винтовочными патронами. Но главное было не в трофеях – красные отступали без особого сопротивления, оставляя переправы через Каму.
– Они не готовы к серьезной войне, – сказал Каппель, разглядывая брошенные окопы. – Плохо окопались, не заминировали отходы, не уничтожили склады.
К исходу 4 августа пришло донесение с правого берега: отряд полковника Степанова занял Старую Майну и Спасск. Красные отступили к устью Камы, бросив переправы. Путь на Казань был открыт.
– Завтра выходим к Волге, – сказал подполковник Каппель, изучая сводки с фронта. – Если красные не взорвали мосты, послезавтра будем под городом.
Прогноз Каппеля подтвердился – к вечеру 5 августа белые вышли к Казани. Город раскинулся по левому берегу Волги, над рекой возвышался древний кремль с белокаменными стенами и золотыми куполами соборов. В бинокль Красильников видел заводские трубы, железнодорожный мост, причалы с баржами и пароходами. Дым поднимался в нескольких местах – большевики жгли склады, готовясь к обороне.
Речная флотилия тем временем выполняла свою часть плана. Канонерка «Шквал» и вооруженный пароход «Отважный» прошли мимо города, отвлекая внимание красных батарей, и заняли позицию у Романовского моста выше Казани. Завязалась перестрелка с береговыми укреплениями. По пути флотилия высадила отряд Каппеля на правый берег у деревни Верхний Услон – теперь Волга была перехвачена, красные лишились возможности отступить по реке.
Красильников стоял на командном пункте, оборудованном на колокольне деревенской церкви, и следил за развертыванием операции. Все шло по плану – город окружали с трех сторон, пути отступления перерезаны.
– Латыши, – сказал подполковник, изучающий город в другой бинокль. – Видите красные петлицы на шинелях? Это 5-й Латышский полк. Хорошие солдаты, дисциплинированные.
– Сколько их?
– Батальон, может полтора. Плюс интернациональные части – венгры, австрийцы, китайцы. И русские красногвардейцы, но те воевать толком не умеют.
Красильников посмотрел на часы. Без четверти восемь вечера, солнце садилось за горизонт. До полной темноты оставалось минут сорок – не время для штурма. Атаку назначили на завтра, но подготовку начинали сейчас.
– Чехи высадятся у Казанских пристаней, – объяснял он адъютанту, водя пальцем по карте. – Пять километров ниже города. Развернутся в боевой порядок, пойдут на город при поддержке артиллерии с кораблей. Мы в это время переправимся выше Казани, ударим с тыла.
– А если красные взорвут мосты?
– К утру соорудим понтонную переправу.
Ночь прошла в приготовлениях. Красильников не спал – объезжал позиции, проверял готовность частей, отдавал последние приказания. В четыре утра съел походный завтрак – сухари с салом и кружку горячего чая. В желудке все сжалось от волнения: завтра решится судьба не только боя, но и всего похода. Если сломают сопротивление красных в Казани, золотой запас достанется белым. Если нет – придется отступать к Симбирску ни с чем.
Штурм начался в половине седьмого утра 6 августа. Чехи шли в атаку методично, профессионально – короткие перебежки, огонь с места, снова перебежка. Их поддерживала корабельная артиллерия: «Шквал» и «Отважный» вели огонь по красным позициям, подавляя пулеметные точки и разрушая баррикады.
Но латышские стрелки оказали упорное сопротивление. 5-й Латышский полк встретил чехов организованным огнем из домов и окопов, контратаковал в штыки, даже начал теснить их обратно к пристани. Красильников видел в бинокль, как белые отряды колебались, как отдельные группы откатывались назад, к Волге.
– Черт побери, – пробормотал он, – латыши дерутся как черти.
Решающий момент наступил около полудня. В казанском кремле был расквартирован Сербский батальон майора Благотича – триста человек, которые формально считались союзниками большевиков. Но Красильников знал: среди сербских офицеров много тех, кто не любит красных. Накануне боя он послал к Благотичу тайных эмиссаров с предложением перейти на сторону белых.
Переговоры увенчались успехом. В самый критический момент, когда латышские стрелки начали теснить чехов, сербы нанесли Латышскому полку неожиданный удар с фланга. Красные оказались между двух огней – чехи с фронта, сербы с тыла. Сопротивление было сломлено за полчаса.
К двум часам дня красные начали отходить в город. Донесения от разведчиков сообщали: по улицам Казани бегут группы красноармейцев, как жители закрывают ставни и прячутся в домах. С чердаков и из окон посыпались выстрелы – началось запланированное восстание белых офицеров внутри города.
Каппель тем временем переправился через Волгу выше Казани у деревни Большие Отары и с частью своего отряда вошел в город с тыла. Это вызвало панику в рядах обороняющихся большевиков. Против Каппеля бросили потрепанный 5-й Латышский полк, Интернациональный батальон имени Карла Маркса и татарские части, но положение это не спасло.
К вечеру 6 августа город был окружен белыми с трех сторон. Остатки красных разделились на две группы – одна пробивалась к Свияжску, другая – на север, к Арску. Большая часть не смогла прорваться из окружения и попала в плен.
В ночь на 7 августа белые части заняли город полностью. Красильников вошел в Казань вместе с передовыми частями в половине шестого утра. Город встретил их тишиной – на улицах не было видно ни красных патрулей, ни мирных жителей. Только иногда из окон раздавались одиночные выстрелы – последние снайперы вели безнадежный бой.
Одним из последних очагов сопротивления стал район электростанции, где оборонялся отряд под командованием М. Х. Султан-Галиева. Красильников слышал, как там трещали пулеметы, рвались гранаты. Но это уже не могло изменить исход боя – город пал.
К полудню Казань очистили от красных. Каппель отправил в Самару победную телеграмму полковнику Чечеку: «Трофеи не поддаются подсчету, захвачен золотой запас России в 650 миллионов!»
Красильников стоял перед зданием Государственного банка на Большой Проломной улице – массивным двухэтажным строением из белого кирпича с колоннами и лепными украшениями. Именно здесь, по сведениям агентуры, хранился золотой запас Российской империи. Именно сюда он стремился все эти дни от Симбирска.
Дверь банка была заперта. Красильников кивнул сапером – те подложили под замок небольшой заряд, отбежали в сторону. Глухой взрыв, дым, звон разлетающихся осколков. Дверь распахнулась.
Внутри банка царила тишина, нарушаемая только скрипом половиц под сапогами. В операционном зале валялись разорванные документы, опрокинутые столы, разбитое стекло. Красные явно покидали здание в спешке, не успев уничтожить все документы.
– Вниз, – приказал Иван Петрович группе офицеров, которые вошли следом. – Хранилище в подвале.
Каменная лестница вела вниз, в полутемные коридоры подвала. Красильников шел первым, держа в руке свечу, наспех добытую у кого-то из младших офицеров. Свет выхватывал из темноты кирпичные стены, железные двери, толстые засовы.
– Найдите лампы, ни черта не видно! – рявкнул он.
В конце коридора – массивная стальная дверь с замком сложной конструкции. На двери висела табличка: «ХРАНИЛИЩЕ № 1. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».