Абезь – большой поселок. Школа -десятилетка. Строгие чинные учителя, в основном приезжие на заработки, дорожат своим местом. В школу я пошел осенью 1942 года. Когда меня записывали, мне еще не исполнилось 7 лет, а в школу принимали с восьми. При этом я был маленьким даже для своего возраста. Но я уже считал как арифмометр, знал много песен и стихов. Меня приняли. Но учиться оказалось очень трудно. Просидеть неподвижно четыре урока при моем характере было пыткой. Кроме того, я был сильно избалован вниманием и любовью взрослых. Первые месяцы учебы оказались для меня черным периодом. Я был угрюмым и вредным, плохо учился, ужасно писал, так как был ярко выраженным левшой и правая рука меня не слушалась. Так как привык быть любимчиком, очень трудно переносил свои неуспехи. Учительница мною не интересовалась, просто ставила в тетрадке «плохо», Абезь большой поселок и классы были переполнены. Мама уставала от меня, не выдерживала и иногда плакала и лупила меня от бессилья. Слава богу, она уехала на полгода на Алтай, туда где оказался ее московский институт. Там она доучилась и получила диплом. Помаленьку все наладилось, и я стал обыкновенным первоклассником. Понятно, что о школе и учебе в первом классе я ничего вспомнить не могу. Но есть пара ярких картинок этого времени.
В сентябре погода стояла хорошая, и мы ходили домой из школы пешком, чтобы не держать у школы зря лошадь. Сестра училась в третьем классе, дорогу знала хорошо. Меня перед школой одели во все новое. Костюмчик из крепкого, очень плотного сукна. Поскольку курточка и штаны были маленького размера они сидели на мне как скафандр и сильно сковывали, я ходил медленно и неуклюже. А новые тесноватые ботинки с калошами сразу натерли щиколотки до мокрых мозолей. Сестра была легкой и быстрой, я толстый и неуклюжий. Всю дорогу она меня торопила и понукала. Когда ее терпенье кончалось, она начинали меня пихать в спину, давать пинков. Однажды я упал и не захотел вставать. Она схватила меня за лямки от штанов, и подняла. Одна лямка оторвалась и повисла до земли. Она схватила эту лямку и буквально поволокла меня к дому. Когда дома с меня сняли ботинки, оказалось, что носочки были насквозь мокрые от лопнувших волдырей на щиколотках. Пришлось посидеть несколько дней дома, пока раны не зажили. Однако, хочу чтобы «ужасная» сцена была понята правильно. Я тогда чувствовал интуитивно, а сейчас и подавно, что в этой истории сестра страдала гораздо больше, чем я. Что мне? Ну, болят ноги, неохота торопиться, надулся, отстаньте все, что хочу то и делаю. Я вообще-то очень упрямый, своенравный, терпеливый к физическому дискомфорту. Как партизан. Бедная сестричка! Очень эмоциональная, умная, ответственная, вынуждена вести этого надутого упрямца домой, а он ничего не говорит, не жалуется, не просит пожалеть и помочь. Нервы не выдерживают, она срывается, чуть не плачет. Точно также я доводил до слез и маму Геру.
Зима. От поселка до школы около пяти километров. Меня, сестру и еще трех детей возят в школу на лошади. На конюшне всегда держали «выездную» лошадь, легкие сани, красивую упряжь. В трех километрах от нашего поселка располагался совхоз «Феон», и оттуда тоже возили детей в школу. Санная дорога была проложена по реке. Очень часто возницы устраивали «гонки». Все было по правилам, лошадь должна была бежать рысью, если она переходила на галоп, это был позор для экипажа. Мы переживали, орали как угорелые. Это были незабываемые моменты.
Интересно живы ли наши соперники, помнят ли они эти гонки? Конюхи и возчики нашего экипажа были заключенными. Но они прекрасно знали свое дело. Кобылка «Ленка» была всегда в прекрасной форме. Сани и сбруя – красивые и нарядные. Гонки проходили с переменным успехом. Совхоз «Феон» находился дальше от Абези километра на 3. Это был настоящий богатый совхоз. Так что лошади у них были наверняка лучше. Могу ошибаться, но гонялись мы с детьми директора совхоза, братом и сестрой Крупельницкими. ФЕОН и сейчас есть на карте, но, к сожалению, в интернете сообщается, что сейчас совхоз обанкротился.
Разруха сельского хозяйства северных районов России – это особая тема. На мой взгляд, более важная, чем история сталинских лагерей. Преступление, которое совершили прорабы перестройки в отношение сельского хозяйства – основы традиционного образа жизни населения огромной территории – не имеет исторических аналогов. Пресловутое раскулачивание «отдыхает», так как сельское хозяйство тогда не исчезло, наоборот, выдержало страшное напряжение войны без помощи извне, а сегодня нас кормит весь мир. Огромное стадо крупного рогатого скота бело-пестрой породы, созданного в средней полосе и на севере оказалось безвозвратно уничтожено. Меня поражает равнодушие всего населения, к этому факту. Здесь не место это обсуждать. Просто в памяти возникают картины из детства, которые сегодня кажутся фантастическими По дороге из школы в небольшом поселке Усть-Воркута нам приходилось останавливать телегу и подолгу ждать, когда пройдет стадо. Такого стада я в своей жизни больше нигде не видел. Не сотни, а тысячи тучных коров, телок и бычков шли плотным потоком плечо к плечу. Ждать иногда приходилось больше часа. После того как стадо удалялось, лошадь с трудом тащила телегу утонувшую в навозе и грязи на пол колеса. Иногда со стадом проходили и быки. Громадные туши до 4 х метров длиной, с широчайшей грудной частью, полтора метра от загривка до грудины, находившейся на уровне передних колен, толстенное стальное кольцо в носу. Я таких потом видел только в мультфильмах. Это происходило в Коми, почти около полярного круга, в первые послевоенные годы. И вот спустя 70 лет все это стадо исчезло! Те, кто это натворил сегодня, богатые и и счастливые.. А ведь раньше за такие вредительства отправляли строить железные дороги.
На всю жизнь запомнил урок, полученный от отца. Как-то утром, я замешкался и вышел к саням последним. Место рядом с возчиком, которое я считал своим, было занято. Я заявил, что на заднем сиденье не поеду. Возчик щелкнул кнутиком, и сани умчались. Я растерялся, делать было нечего, я пошел домой, не зная, что делать дальше. Но дальше оказалось очень просто. Проснулся Володя, вышел позавтракать увидел меня и спросил, почему я не в школе. Кухарка вынуждена была все ему рассказать. Отец подумал, потом велел снять штаны. Три раза крепко приложил по мягкому месту ремнем и спокойно сказал «одевайся и марш в школу пешком». Я с энтузиазмом отправился в путь, и в прекрасном настроении явился к третьему уроку. Отцу спасибо, если бы не его «помощь», я до сих пор бы стыдился, так как сам очень не люблю капризы.
Осенью 1943 года мы погрузились в теплушки и переехали в поселок Кожва.
Глава третья. Кожва
Школа в Кожве
Кожва – станция и село не берегу Печоры в республике Коми. Школа в Кожве – это счастливое детство. Учителя – местная сельская интеллигенция. У них нет квартир в Москве или Ленинграде. Красивые и умные женщины. Минимум условностей, но твердое соблюдение главных школьных правил – добросовестно учиться, не врать, не хулиганить, не курить, не воровать. Емкая и образная речь. Мне кажется, что двуязычье сделало местный русский язык своеобразным, выразительным и красивым. После общения с равнодушными приезжими учительницами в Абези, я просто влюбился в этих простых теток – наших учительниц. Они сразу заметили и мою любознательность и лояльность, желание учиться, желание быть на хорошем счету. Почему-то в сельских школах было принято сажать классы вместе: 1 с 3, и 2 с 4. Я формально был второклассником, но подсказывал и помогал всему четвертому классу. Одноклассники и друзья – русские и коми – тоже интересная публика. Мне казалось, что они рождались уже с лыжами на ногах. Сугроб около школы всегда был сплошь утыкан большими и маленькими лыжами, без лыж ходить было не принято. А в общении у нас в ходу был мат, и у девчонок тоже. И говорят обо всем без стеснения. Я в начале ужаснулся. Потом привык и перестал обращать внимание. Потому что ни грязи ни разврата на самом деле в школе не было. В основном треп, к которому с возрастом пропадал интерес.
В Кожве мне нравились праздники в школе. Они проходили как-то по домашнему, без официоза. Развлечения были похожи на народные игры. Я потом видел учебники и пособия для педучилищ и для института культуры, который готовил работников для клубов и школ. Оказывается, там было столько народных танцев и песен! Особенно меня поразила игра, когда две шеренги игроков выстраивались друг перед другом на максимальном расстоянии, буквально прижимаясь спинами к противоположным стенам зала. Игра состояла в том чтобы эти шеренги по очереди в вызывающей манере как бы наступали на соперников, напевая или декламируя хором некое дерзкое заявление. С громким топаньем начиналась игра. Шесть энергичных шагов в перед: «А мы просо сеяли, сеяли!». И сразу повторение куплета но при этом шесть шагов назад. Соперники не остаются в долгу и делают свой выпад: «А мы просо вытопчем, вытопчем!» Перепалка сопровождаемая энергичным топотом, продолжается долго, соперники предъявляют друг другу все новые ответы и заявления. Потом вроде как кто-то у кого-то захватывает коней, и требует в качестве выкупа красну девицу. Топот, грохот, хохот, особенно когда начинают играть старшеклассники и учительницы. Думаю, что эту игру взяли из учебника. В разных школах, а потом в санаториях и домах отдыха, я всегда видел баяниста и культ работника. У них был один и тот же репертуар. На вечеринках и танцах все знакомо и привычно. Это свой значительный пласт массовой культуры, и никакой партийной пропаганды там не было. Впрочем, и сейчас развлечения тоже стандартные. Вставил диск с караоке и вперед.
Местное население
Мы с местными пацанами ходим курить в старые баржи. Я ворую у отца махорку и папиросную бумагу. Мы сидим на теплых шпангоутах и крутим цигарки. Я ловкий и научился это делать мастерски.
Но толком не знаю, что делалось на строительстве моста. Наверное, строительные работы мостов не прекращались долго после того, как открывалось движение. Первые поезда и эшелоны двигались медленно и были небольшие. Потом постепенно дорога и мосты укреплялись, скорость движения возрастала, длина составов и грузоподъемность вагонов увеличивались. По мосту через Печору часто шли поезда с углем из Воркуты. Я думаю, что было очень важно увеличивать объем перевозок. Донбасс захвачен и Воркутинский уголь спасал положение. Наш дом стоял очень близко от моста. Я помню, что пока мы жили в Кожве, на мосту все время шли какие-то работы. Трещали пневматические молотки, мерцала электросварка. Поезда становились длиннее, скорость их увеличивалась, росло и количество поездов. В отдельные дни они шли почти непрерывным потоком.
На Печоре скорее всего была именно такая производственная текучка (как и сегодняшние ремонты, когда отменяют электрички). У меня уже нет
времени обходить стройку, как у моста через Усу, когда я еще не ходил в школу и детей моего возраста не было. Здесь, в Кожве мы жили в большом старинном поселке, где у самого леса была большая школа, пристань, затон, рыболовецкий совхоз. У меня много сверстников. Как всегда, в провинции дети сбивались в разновозрастные компании, в которых проводить время с утра и до вечера было очень интересно. Мои воспоминания о жизни в Кожве мало связаны непосредственно со стройкой. Быт в Кожве мало зависел от зоны. Были обыкновенные магазины, столовые, бани, медицинские пункты, железнодорожная станция. Но жизнь и обстановка, в принципе, мало отличались от жизни на Усе. Местные жители жили очень бедно и скромно, особенно рядовые работники местного хозяйства. Мало у кого было в доме такое количество книг, одежды и предметов обихода, как у нас дома. Служащие Гулага, в том числе специалисты из числе заключенных, жили материально лучше местных. Сказывалось наличие спец. снабжения. Я мог утащить из дома курево. Мои дружки нет. У многих не было отцов. Местные дети были плохо одеты. Но все прекрасно бегали на лыжах, были на ты с лесом и рекой. Умели делать в своем доме все. Девятилетние пацаны похожи на маленьких мужиков. Я таскался с ними везде и лишь один раз упал с крыши старого вагона и сильно ушибся. Помню, как один раз мы поработали на разгрузке вагона. Мужик из сельпо нанял нас разгружать соль. Она была расфасована в небольшие плотные мешки весом килограммов 10. Мешки надо сбросить с платформы и уложить в кучки на обочине. Как всегда простои вагонов были недопустимы. За работу мужик разрешил нам взять из порвавшихся мешков соли сколько унесем. Я насыпал соль во все карманы и даже в сапоги. Дома меня похвалили, так как соль была в дефиците.
Печорская семга
Скоро я понял, почему соль была в добротных мешочках. Это была очень качественная соль. Это доказали наступившие вскоре события.
Как—то в сентябре, поздно вечером, на реке появились огни. Много огней. Это были лодки с «козами» – железными решетками, закрепленными на носу. В козах ярким желтым пламенем горело «смолье» – наколотые на кубики просмоленные части вершин сосен. На носу стоял человек с острогой, на веслах второй. Начался осенний ход печорской семги. Все работоспособное население совхоза было на реке.
Ход продолжался не долго. Но рыбы взяли много. И разгруженный нами вагон соли пошел в дело. Рыбные склады совхоза были недалеко от нашего дома.
Однажды вернувшись из школы я увидел на кухонном столе огромную рыбину, которую принес в подарок. зав. складом, сосед и собутыльник моего непьющего отца. Нянька не знала, что делать с этой рыбой. Сосед подробно объяснил няньке, как надо нарезать и подавать хозяевам на стол эту малосольную семгу трехдневного посола, где ее надо хранить, что под нее пить. Предложил все лично продемонстрировать. Нянька налила ему пол стакана спирту. Он выпил спирт, запил глотком холодной воды, заел маленьким бело-розовым, куском рыбы и ушел слегка покачиваясь. Нянька сказала, что он и с рыбой под мышкой тоже покачивался. И эта семга, конечно, в кладовке не залежалась. Такую вкусную рыбу я больше никогда не пробовал.
Тогда на Печоре семгу не ловили в сети и неводы. Ее осенью «кололи» острогой в затылок и кидали в лодку. Рыба вскоре выгружалась, потрошилась и тут же солилась в сухую. Я знаю, что настоящие рыбаки не любят рыбу мыть водой. Мне кажется, что ту малосольную рыбину водой не мыли.
Про сложности личной жизни
Однажды мне сообщили, что Георгий Владимирович Черквиани приехал в Кожву и зовет меня в гости. В то время еще осталась мода использовать в качестве передвижного жилья и кабинета специально оборудованный вагон. Традиция уходит корнями в 19 век. Вагон стоял в тупике, недалеко от конторы. Идти было близко, и вот я в уютном вагоне за столом. Дневальный Павел (хорошо помню его рябое лицо!), печет блинчики, а мы с Георгием Владимировичем пьем чай. Хозяин – сухощавый красивый молодой грузин, аристократической внешности (наверное князь), одет в идеально сидящий полувоенный костюм: защитного цвета френч, темно-синие галифе, хромовые сапоги. Расспрашивает про житье-бытье, я восьмилетний пацан – второклассник, что-то рассказываю. Потом он дарит мне безделушку и отправляет домой. Ничего не передает родителям.
Здесь надо немного вернуться назад. С Георгием Владимировичем наша семья – Гера, Володя и мы сестрой знакомы с довоенных времен. Они с Володей работали в одной конторе. В 1940-м году мы по дороге в отпуск к неустроенному Володе ночевали в доме у Георгия Владимировича. Наверное, он был повыше в должности и, самое главное, быт его был хорошо устроен. Он жил в большом доме и ждал приезда жены с ребенком. На Усе мы год жили в его большой квартире. Там была большая гостиная, отдельные комнаты для Геры с Володей и для нас с сестрой. В одной из комнат жил еще один парень грузин – некто Симонишвили. Жена и сын Георгия должны были приехать через полгода. Жизнь в этом «молодежном общежитии» протекла весело и интересно. Гера слыла затейницей, любила видеть вокруг себя молодых мужчин, и они тут были, да еще такой набор! Кореец и два грузина. Одно из развлечений было таким: мужчины кидали меня друг другу, как мяч через всю комнату. Я орал как зарезанный – было страшно. А они хохотали. Георгий Владимирович, долго живший без семьи, очень ко мне привязался. Любовь взрослых ко мне не всегда была понятна. Видимо, бывают такие случаи, когда маленький ребенок нравится взрослым, как котенок или щенок. А я еще был очень умный. Умнее всех взрослых и они это признавали. Однажды кто-то предложил решить такую задачу: «Два поезда, по 60 вагонов в каждом, должны разъехаться на станции, где есть тупиковая ветка только на 30 вагонов». Целый вечер молодые инженеры не могли решить эту задачу. Я ее решил за 10 минут. Но еще пришлось целый час объяснять каждому из них, как надо при этом действовать.
Но дело усложнилось. Гера и красавчик Георгий Владимирович воспылали друг к другу большими чувствами, усиленными твердыми границами, через которые никто не смел переступить. Оторванные от возможности физической близости, их чувства выливались в поступки. Гера рванула на Алтай доучиваться, Георгий Владимирович срочно и категорически вызвал жену Тамару, которая, как выяснилась, просто не хотела ехать из Ташкента на север. А Володя, когда уехала Гера, переехал с нами и кухаркой в свою отдельную квартиру и скоро завел шашни с соседкой, пышнотелой медсестрой Валентиной. Он особенно нас не стеснялся. Тетя Валя регулярно приходила помочь по хозяйству и часто оставалась ночевать. Она была спокойной доброй, и мы были не против ее визитов. Когда через полгода вернулась Гера, Черквиани уже уехали на другой объект, а мы с сестрой в первый же вечер «продали» Володю с потрохами. Гера швырнула тарелку в Володю и пошла топиться. Мне сейчас понятен ее гнев. После того, как она вырвала любовь из сердца и уехала в ссылку на полгода, муж, которому она сохранила верность банально загулял. Все кончилось хорошо, но, как я теперь понимаю, родители больше не общались с Черквиани. Его брак оказался неудачным. Жену и сына он не любил. Наверное, он долго любил Геру. И любил меня, как напоминание о ней. Всё, что я здесь написал, может быть просто плодом моей фантазии. Но нет другого объяснения тому факту, что Георгий Владимирович остановился на пару дней в Кожве, чтобы повидать меня.
В мае 1944 года у Геры родилась дочь Татьяна. Первый ребенок достался Гере трудно. Она была миниатюрная, а у ребенка оказалась большая головка, как оказалась не зря: Татьяна выросла умницей. Роды проходили дома, длились 10 часов. Принимал роды Семен Михайлович, он был врачом нашего лагеря, и нашим семейным врачом еще с Усы. На воле, он был успешным хирургом. Сильные руки, властный голос, решительные действия. Мы с сестрой всегда с удовольствием ходили к нему в медпункт. Там в больших огромных деревянных корытах лежал проросший горох, стояла бочка с кислым напитком из ржаной муки, который называли дрожжами. В большой коробке всегда хранился порошок шиповника. Все это входило в обязательный рацион зоны для профилактики цинги. Все эти витамины казались нам лакомством, и мы брали их домой с удовольствием. Лето 1944 года прошло, как обычно, но в декабре мы сгорели дотла. А перед этим вернулась Валя.
Как-то вернувшись домой, увидел за общим столом цветущую женщину со знакомым лицом. Гера сказала: это, наконец, вернулась ваша мама. Но вы зовите ее Валя, чтобы не путаться, так как по документам ваша мать это я. А Валя ваша тетка, она пока поживёт у нас, а потом будет видно. Вале только 42 года, она здорова и энергична. Трудоголик по натуре, да еще после успешной работы в своем лагере, она ни дня не просидела дома. Устроилась работать в плановый отдел, где успешно проработала много лет. Валя появилась вовремя. У Геры маленький ребенок. Гера уставала, так как физически была слабенькой. Не то что Валя, которая все в нашем доме взяла в свои руки. Отсидев 6 лет в лагере, она быстро поставила все на место, приструнила заключенную прислугу, которую разбаловала Гера. Валя была профессиональной революционеркой, знала подпольную работу, нелегальные методы перехода границы, конспирацию. Вдобавок умела руководить, так как была бригадиром в лагере. В 1957 году Валю реабилитировали, она получила квартиру, в которой поселилась со вторым мужем, тоже бывшим заключенным, и сыном, родившимся на севере. Она восстановилась в партии, с головой ушла в партийную работу, дожила до преклонного возраста. Не одобрила и не признала произошедшие перемены. Молодых людей из общества «Мемориал», пытавшихся принести ей гуманитарные пайки, она не пустила на порог.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: