РУША

Глава 1

НЕСКОЛЬКО ЛИСТОВ ДРЕВНЕГО ТЕКСТА, ПРОЧИТАННЫХ В ДЕНЬ ВЕСЕННЕГО РАВНОДЕНСТВИЯ ПЕРВЫМ МИНИСТРОМ ГИБКИЙ БАМБУК У ВЕСЕННЕЙ ВОДЫ ВЕЛИКОМУ ИМПЕРАТОРУ ДЕВЫТИ НЕГАСИМЫХ СВЕТИЛ.

Ранней весной, в День Весеннего Равноденствия, водопад шума и треска от упавшего в саду вишнёвого дерева проявил кроткие движения рук Первого Министра, читавшего древнюю книгу Великому Императору Девяти Негасимых Светил.

В Императорский Дворец из далёкого горного монастыря Ледяных Светящихся Капель пришёл Монах.

Из упавшего вишнёвого дерева Великий Император Девяти Негасимых Светил самостоятельно сделал столик для чтения. Остатки подгнившей древесины годились только на дрова, и Великий Император Девяти Негасимых Светил приказал принести в Тронный Зал очаг и поставить очаг под окном, у столика для чтения, чтобы в День Весеннего Равноденствия зажигать в очаге вишнёвые поленья в честь Исчезающих Причин, а сучья и распиленный ствол приказал сложить в дальней кладовой.

Столик для чтения, сделанный Великим Императором Девяти Негасимых Светил, получился неказистым, с кривой светло-розовой столешницей, треснувшей через несколько месяцев.

Монаху столик понравился соразмерностью непропорциональных деталей, из-за чего форма столика текла, не поддаваясь неподвижности резких контурных линий.

Весь последующий год, каждый день Первый Министр кроткими движениями раскладывал миниатюрный, изукрашенный резьбой и позолотой том и читал, волновал пустоту Тронного Зала ненужным шорохом переворачиваемых страниц.

Рисовая оконная бумага перемешивала свет до матовости, лишала редкие предметы невидимых теней. Проявляя Величественную Пустоту Тронного Зала, огонь в очаге мягко гасил неизбежный шелест почти невидимых движений, оставляя звук спокойного голоса, гасил ненужные, всегда преждевременные вопросы. Сладковатый запах вишнёвой древесины оседал перед узкими, невысокими ступенями перед Троном вместе с остатками прозрачного вишнёвого дыма.

Первый Министр Гибкий Бамбук У Весенней Воды перестал читать и поднял голову.

Серо-жёлтая маска превратила лицо Великого Императора Девяти Негасимых Светил в размытое пятно.

Первый Министр Гибкий Бамбук У Весенней Воды медленно встал, сложил у груди руки и кротко, как ему показалось, медленно, встал и вышел, пятясь, из Тронного Зала.

Великий Император Девяти Негасимых Светил перешёл в Светлый Мир в День Весеннего Равноденствия.

С глубочайшим почтением к Великому Магистру, Мастеру Прозрачного Дыхания.

Исследуя тему, предложенную Вами, я набрёл на маленькое, на мой взгляд, интересное соответствие. Надеюсь, что несколько сумбурные рассуждения, предложенные Вашему Высокому вниманию, Вы сочтёте полезными для дальнейшей разработки.

Основывая свои рассуждения на общепринятых в современной науке допущениях и аксиомах о максимальном и минимальном пределах действия любого известного и неизвестного науке закона о строении и взаимодействии вещества и, изучая историю науки, обнаружил теорему: никто не знает, откуда в корабельном трюме появляются крысы.

За всю историю путешествия человечества по морям и рекам, выдвигалось столько версий, сколько существовало флотилий. Доказательства столь многообразны, сколь многообразны породы деревьев, из которых строили суда, столь противоречивы и взаимоисключающи, как и люди их выдвигавшие. В средневековом схоластическом фолианте «О делах Божественных и делах явленных», набитом всяким бредом, но не лишённом нескольких крупиц истины, опубликовано предположение забытого ныне исследователя. Поскольку это предположение напечатано в главе «О Божественном в делах человеческих», оно было признано вероятным и несколько веков признавалось догматическим: крысы в корабельном трюме появляются из гнилой ветоши, а на суше из грязного белья.

На следующей странице фолианта, в главе «О Божественном в природе», другим автором представлена версия появления из пены морской Афродиты Прекрасной.

Гравюры, иллюстрирующие оба процесса: появление из грязных тряпок существ, покрытых шерстью, с длинными, голыми хвостами и материализация из нежнейшей пены обнажённой женщины, напечатаны рядом. Пояснения к гравюрам набраны одним и тем же незатейливым, лёгким шрифтом.

Когда, подготавливая материал для реферата, Ваш покорный слуга набрёл на эти соответствия, то решил, что шрифт и расположение иллюстраций в книге, единственное, что объединяет эти две теоремы. Изучая всё, что сумел найти в академических, институтских и прочих библиотеках, обнаружил: теорем о происхождении крыс в корабельных трюмах, и появлении женщины из морской пены, никто никогда не оспаривал и не пытался опровергнуть. Никто и никогда.

Но, с другой стороны, алхимики, теософы, художники, астрономы, колдуны, математики и творцы квантовой механики, все создавали. Кто из Божественного Дыхания, кто из подвальной жижи. Творили условия, в которых стало бы возможным создание женщины с максимальным коэффициентом соответствия образу Афродиты Прекрасной. А ветошь и грязное бельё, – отходы основного процесса.

Любое эволюционное развитие, сжатое во времени в моментальный скачок, требует колоссальных затрат энергии: или из грязи и отходов в крысы, или из пены морской в Божественное Создание. Здесь следует согласиться, что морская пена славных до библейских времён сама по себе была Божественным Созданием и исключительных затрат эволюционный скачок не требовал. И дальнейшее содержание милейшей из женщин обходилось без проблем: созданная из Божественного Дыхания, она этим Дыханием и питалась. Впитывала вместе с шумом волн, приливами и отливами, похрустыванием звёздных мерцаний.

Вероятно, различие в способах питания и послужило аккумуляторной, буферной зоной, которая накапливала не использованную Афродитой Прекрасной энергию, отдавая её на материализацию крыс и для предотвращения резкого падения температуры в точках материализаций. Может быть, внезапные оледенения, это результат несбалансированных эволюционных скачков.

Никаких научных, с нашей точки зрения, описаний способов инкубации и доказательных, зарегистрированных фактов проявления этих двух эволюционных процессов не приводится. Это отсутствие позволяет выдвинуть гипотезу о том, что эти два процесса были столь очевидны для современников, что не требовали доказательств. Телом Афродиты Прекрасной средневековое научное братство не располагало, поэтому сведений о внутреннем строении Божественного Создания не приводится и вопрос о земном способе питания и гастрономических предпочтениях Афродиты Прекрасной, нектар или амброзия, остаётся открытым по сей день. Вероятно, поэтому версия о происхождении Афродиты Прекрасной не признавалась догматической: слишком много положений оставлено на веру, как очевидные для современников. Ведь, никто из смертных не повторил этот опыт с соответствующим качеством результата. Даже отшельники, допущенные к шороху Великого Прозрачного Дыхания.

Великая Животворящая Сила не допустит, чтобы творения Сердец, Умов, Рук Жрецов Великого Прозрачного Дыхания достались простолюдинам.

Плоским, тупым жаром вздохнувшее Солнце изо всех сил отталкивало от себя Землю в глубину неба. Сквозь пыльный, деревянный воздух бамбуковым ветром протолкнулся колокольный удар, от потерянного села к иссохшему, безразличному полю.

Сердце билось всё глуше, исколотые соломой руки тянули вниз, жёсткие лучи колотили по косынке и колтыхались в висках большими, долгими, тугими, влажными волнами. Огромный, остро торчащий вперёд живот, который вся родня считала избавлением от засухи, и из-за которого приходилось терпеть требование обезумевших от жары и бездождья тётушек, становился тяжелее, не позволял выпрямить спины.

Лобастые тучи, ненадолго опередившие главную, выстроились вдоль берега спрятанной за краем поля реки. В провалы между тучами, – в невидимую реку, в маленькое, заставленное скирдами пространство, в бок, в косынку прозрачными, кологривными от близкого дождя лучами, упиралось Солнце. Побуревший лес, столько дней жил мечтами близких полей о прохладе, отбирая у них безоблачными утрами ночную росу, оседал в безжизненный подлесок, под аксонитовый бок вырастающей над ним тучи.

С безразличным спокойствием прятала туча под своим брюхатым телом гремящее колосьями поле, растянувшееся вдоль издёрганной дороги.

Вязкие толчки больными ударами опустились от висков к животу, заставили охватить онемевший живот исколотыми руками. К дому не успеть. Рожать придётся в поле, прячась от людей, скрывая от мужиков народившееся дитя. Раскалённая стерня, брошенная под ноги ежовой шкуркой, режет растрескавшуюся кожу, растягивает путь к расплывающейся в мареве ближней скирде.

Притянутый онемевшей землёй, безо всякого желания, выполняя предписанные обязанности, нехотя просыпался дождь. В недолгих конвульсиях жарких, плотных толчков ветра, преддождье разбрасывало по межам неудержавшиеся в небе капли. Измятые, тёплые они стекали по ожившему соломенному духу, поднимающемуся от окостеневшего поля. Редкими, гигантскими тростинами, обломленными у единственного листа, из трещин поля, разбитого Солнцем, торчат косы.

Словно нежную молодую траву, всё скорее и скорее, скручивали мужики колосья в проволочные пучки, смешивали шелест соломы с балабанным стуком капель по земле.

Осознавая свою необходимость и величие, серой шероховатой стеной ливень уверенно выдавливал с поля всё живое, перемигивался с последними лучами Солнца, острой, редкой дробью бьил по обгорелой шее, голым рукам, распаренной спине, разукрашивал леопардовыми пятнами выцветшие ручки кос. Стеклянные, брошенные на произвол судьбы, капли врезались в стальные лезвия, подставленные последним проблескам Солнца, перебирали гармоники, продолжали нескладным оркестром колокольный удар. Капли бросились вдогонку мужикам, неспешно бредущим позади женщин к неглубокой опушке близкого леса, врезались в огромные, тусклые когти кос, вскрикивали глухими звонами, которые теряются среди дробящихся на лету стрел, рухнувших сквозь рыхлую тучу, навстречу молодым росткам стеклянного бамбука, вырастающего из жёсткой земли.

Только ночью, выбиваемая дождём, липкая жара трудно, нехотя растворилась между невидимыми каплями. Её душный, влажный послед не то поднялся к застеленному небу, не то прижался, поутру, к земле редким, спокойным туманом, оставив воздух острой, прозрачной прохладе.

К утру закончился и ливень. Так же, как и начался: редкими, хаотичными конвульсиями. Последние, невесть откуда взявшиеся капли отлетевшего ливня лениво стукались в песчаные мурашки.

Разрубивший реку понтонный мост тянет за собой песчаный берег до самого шоссе, бросает остатки песка в придорожные канавы.

Облезлые рыбёшки притопленных лодок, пришпиленные к берегу железными прутьями, хранят девственную гладь реки внутри своих раскосых тел. Солнце щекотит помутневшие, набухшие от дождя мутные струи, которые река перемешивает быстрыми бурунчиками. Но щекотливые блики только разбиваются о волны скользкой, плоской россыпью и река трётся с ласковым шепотком о тростник, плещет шебутными волнами по пологому берегу, старается докинуть кусочки желтоватой пены до ракушек, вылезших из реки слишком далеко.

По ночам, выставив наружу желтовато-серый язычок, выбираются ракушки к тонким, мягким, плюхающим волнам, раскрывают створки навстречу свету купающихся звёзд, навстречу осыпающейся со звёздных лучей Пыльце Небесных Кувшинок. Осторожными, невидимыми пузыриками, просыпавшимися между перламутровыми створками, припудривает Пыльца Небесных Кувшинок блестящие, гладкие, влажные розовато-серые тела. И, через несколько лет, спрятанная от проточной воды, собирается Пыльца в матовый комок желтоватого речного жемчуга.

Иногда, так редко, что даже Великий Садовник Небесных Кувшинок забыл о последнем случае, в раскрытые створки самой большой, самой перламутровой ракушки залетает Пыльца Самых Дальних Синих Звёзд.

Дева-ракушка, стараясь успеть до рассвета, сомкнув створки раковины, спрятав упругий язычок в песок, медленно возвращается в реку и замирает в илистом дне, в тени нежной ивы или среди ножек остролистого тростника.

Не пойманная Пыльца Небесных Кувшинок, сбитая в ажурную сеть, в тонкую полоску береговой пены, днём высохнет и надолго, может быть навсегда, затеряется в неширокой полосе нетронутого травой песчанного берега, слипшаяся в неотличимые от песчинок комки, затеряется в прибитом ливнем песке между канавками, оставленными упругими язычками ракушек.

Переплетаемые редкими каплями засыпающего ливня, прозрачные, бело-бело-голубые вихри, вырвавшиеся из твёрдых створок небольших раковин, играли по ночам с шершавыми, острыми листьями тростника и осоки, растворялись в ласковых листьях ив.

Ночной ливень убрал тропки, протянутые поперёк тонкой полоски песчаного берега, спутал приметы, отвёл возможные взгляды от больших, почти чёрных незамкнутых створок одинокой ракушки, замершей у подножья свай.

Перед ракушкой, среди вкопанных по плечи, выморенных до черноты дубовых стволов, углубляла пространство невидимая прохлада, в которой росли бесстрашные, неторопливые мхи. Прямая, плоская тень настила оторвалась от робкой ракушки и нехотя наползла на мокрое крыльцо по стоптанным ступеням.

Из-под лоскутов выцветшего дермантина, которым была оббита входная дверь, торчала сухая трава вперемешку с тряпками и жёлтыми кусками речного тумана, вдохнувшего свет поздней Луны, – растрёпанной воробьями ваты.

Вздыбленная пыль, обезумевшая от упавшего внутрь чистого, промытого утреннего воздуха, перемешивала сверкающими узорами бесконечных траекторий густой, терпкий, сладковатый запах неизвестного настоя с запахом забытого чердака и отливающих золотом запахов трав, развешанных пучками по стенам, перемешивала запахи со светом из окна, невидимого за поворотом длинного коридора.

Из-за куска дерматина, прикрывающего лаз в нижнем левом углу двери, тихо, словно на цыпочках, вошла кошка, потёрлась о мокрую плетёнку сандалий.

Откуда появилась Тётушка, осталось тайной. Вероятно, она сплелась в береговом, давным-давно построенном доме из пыльного воздуха, замешенного на безплотных Солнечных лучах, пропитанных запахом лесных трав.

– Деву-ракушку встретил?

– Там нет девушки.

– Последние годы одни шелеканы выходят. Берегиням играть не с кем. – Белый, в жёлто-зелёном орнаменте платок, глубокие глаза. – А в комнату, чего не вошёл? Тётушка достала из-за брезентовой занавесочки, скрывающей пустоту в стене, ключ с большим кольцом.

– Я не знал, что там ключ. Да, не открыл бы без Вас.

Комната заставлена банками и бутылками с настоем мухомора, пропитавшим своим запахом дом. На русской печке, за задёрнутой занавеской с оттопыренным краем, лежала доска с горой нарезанных сушёных мухоморных шляпок. Напротив двери висело чистое зеркало, заклеенное фотографиями родственников, оставившими маленькое чистое пространство, в котором, иногда, отражается профиль с тонким носом и твёрдым подбородком, профиль Тётушкиного лица.

– А мухоморы-то, зачем?

Тётушка тихим, ласковым голосом рассказывала от какой болезни, какая бутылка и что за травы добавлены к настою. Некоторые банки Тётушка поднимала, смотрела сквозь густой, красно-оранжевый кристалл на свет то одного окна, выходящего на реку, то другого, выходящего в палисад с яблонями. Куски гриба внутри бутылей от движения всплывали, кувыркались внутри, заставляли настой вспыхивать золотыми искрами. И ставила на самодельный столик с треснувшей столешницей. В буфете, в нижнем шкафу, дверца не закрывалась из-за толстой трёхлитровой бутыли.

– А это для праздника.

В окне, по мокрому песку, пробежала голенастая девчонка.

Комнатная пыль в солнечном луче понеслась следом за мной сверкающим, хаотическим ураганом.

– Куда идёшь-то?

– На лестницу.

– Не на Лысу Гору?

– Нет.

– Дорогу знаешь?

– Ага.

Кошка, сидевшая на приземистом диване с откидными валиками по бокам и вылизавшая лапу, подняла голову и блеснула в мою сторону прозрачными глазами. В открытую дверь, скользнув с реки, шарахнулись Солнечные блики.

Проложенная к вершине огромного, крутого холма, лестница с потемневшими дубовыми ступенями, с отполированными перилами, издалека казалась позвоночником огромного, миролюбивого животного, уткнувшегося в склон, заросший дубами и елями, липами и клёнами. У самой вершины холма лестница изгибалась немного, словно пёстрое перо, выпавшее на взмахе из крыла, прочертившее просеку вдоль крутого склона. Перо, вдруг, крутанулось в упругом потоке, отбросившем его на другую сторону вихря, а пространство задёрнуло наверху байковую занавеску леса.

За последней ступенькой, на изрытой канавами голой вершине, ничего не было.

В порыве ветра деревья окатили потоком сорвавшихся вниз крупных капель. Густая трава пригнулась у кромок асфальтового шоссе, простодушно и прямо брякнувшегося перед крашенными монастырскими воротами. Невысокая монастырская стена, плоскими уступами охватывая склон со стороны Лысой Горы, отделила небольшой островок леса, растущего на вершине холма. Далеко справа виден склон Лысой Горы, надрезанный поперёк тропинками, протоптанными коровами. Внизу, у реки, ивы неторопливыми водопадами окружили Тётушкин дом. Противоположный берег реки завернулся в синеватую дымку, прячет берёзу, стряхивающую с гибкой ветви размякшие листья.

Прикладное значение лестниц, форма ступеней которых не изменилось со времён зарождения человечества, приобрело параллельное мистическое значение, особенно в городах, оторванных от живой природы.

Из-за недолгой продолжительности человеческой жизни и необходимости накопления знаний следующими поколениями, лестницы стали фактом, подтверждающим импульсную природу эволюции человечества, словно позволяя человеку, ещё при жизни, подняться немного выше понимаемого им мира.

Среди перепутанных переулками городских улиц, встречаются лестницы всевозможных видов и назначений. Но особенно интересны брошенные, ведущие неизвестно куда.

Вместе с переезжающими, счастливыми новосёлами, память о старых кварталах прорастает в новостройках глубокой эмоциональной структурой: несколькими стоптанными деревянными ступенями во дворе многоэтажки. Напоминаниями о существовании непостижимой, невидимой действительности невесомая лестница с продавленными перилами, сваренная из арматуры, брошена неровными штрихами на склон насыпи у шоссе. Горкой ажурных сварных перетяжек внутри газона между липами, брошен мост над несуществующими трубами газовой магистрали. В забытых уголках старых городских парков и на засаженных бессвязными деревьями пустырях, замерли покосившееся ступени окаменевших источников, ведущие неизвестно куда. Белеют скользкие, отлакированные дождём мраморные ступени, пропорциональной горкой брошенные среди парка, рассыпаются дорожкой мелкого шлака.

Город, давно смирившись с бульварами, парками, разбавляющими его упрямый характер, прячет в потаённые уголки островки отлетевших сказок. Во время зыбкого, безпокойного сна туда приходят городские мечты, чтобы вспомнить о тихой, прозрачной, невероятно далёкой жизни. Но утончённой вкус признанной необходимости выталкивает шумливой предпраздничной суетой воспоминания, вспыхивающие во сне еле заметными бело-синими точками. Из центральных улиц, из затянутых в стёкла витрин, из жидких бульваров с обречёнными на обязательный уход и заботу деревьями с рано желтеющей листвой, из полуизвестных переулочков, заставляя всезнающие сквозняки закрывать подлетевшими кусками бумаг вспыхивающие бело-синие просверки, воспоминания незамеченными улетают по-над пунктиром бордюрных камней к городским окраинам. И вслед за ними белесая, пористая, холодная лава микрорайонов растекается вдоль трещин лопнувших, продавленных, расчёсанных колёсами автомобилей асфальтовых корок шоссе.

Настигнутые бело-синие точки воспоминаний, размозжённые о действительность, рассыпаются вдоль берега прудов растворяющейся во времени и в космосе границей бывших барских усадеб, брошенными на руки немногочисленных жильцов неремонтируемыми трёхэтажными домами с облезлыми, растрескавшимися стенами, неотличимыми от цвета илистого берега. Стоящие по пологим берегам прудов невозмутимые ивы бывших барских парков, давно не замечают судорожного дыхания трущихся ветвей, похожего на скрип, еще позволяют мальчишкам лазить по своим стволам. Иногда, зимой, не выдержав неожиданно сырого снега, Ивы сбрасывают ветви обнажают рыхлую, начавшую темнеть древесину долгим, сухим треском или сильным, пустым хлопком. Полуразвалившиеся трёхэтажки внимательным эхом провожают перекатистый треск, убегающий к панельным новостройкам.

Девчонки-подруги, которых старый дом, живущий чувствами своих жильцов, не в силах удержать внутри себя не тёплыми сказками об окружающем мире, не танцами послушной пыли в свете Солнца, процеженного двойным стеклом окна, девчёнки-подруги всякий раз оставляют дому дробное эхо в закопчённом пространстве гулкого подъезда, заполненного воспоминаниями.

Девчонки спрыгивают с крыльца через грязный щебень и битый кирпич, обнажившийся на месте содранных кусков асфальта, через забитые бумажками, окурками, прошлогодними листьями, вперемешку с ростками полыни, через ящички, открытые выдвинутыми перекошенными крышками каменных ступеней. Девчёнки стараются хлопнуть рассохшейся, исцарапанной, упрямо не закрывающейся дверью подъезда. Прижимая к земле подошвами сандалий головки розового клевера, девчонки идут по зарослям луговой осоки, срывая на ходу бело-синие шлепочки ромашек, выросших вдоль тропинок, протоптанных задолго до рождения девчёнок.

Девчонки идут к голоногой, кривой, потемневшей лавочке с отполированным сидением у перекошенного одного стола, убранной в заросли голоногой сирени. Они бережно прижимают, каждая к своей груди, свёртки истёртых полиэтиленовых пакетов. Раскладывают на лавочке и на столе игрушечную посуду, приносят с берега пруда ила для кукольного обеда и, старательно подражая шелесту мерцающих листьев, шепчут, укачивают наряженных в цветастое крошечное бельё оживляемых болванчиков. Распущенными, неубранными, размётанными на ветру молодыми ветвями, сирень смахивает падающие в пруд звёзды, разбивающиеся о тонкие прутья цикория, выскочившего среди зарослей клевера и осоки прутьями пресноводного коралла с синими раскрытыми медузами.

Перемешанная со смогом, иссушенная, истёртая автомобилями пыль поднимается измученными летними днями к Солнцу, чтобы, тронутая высотным холодом, осыпаться вниз зеленоватой пудрой на придушенные, чахлые, придорожные липы и вязы. Пыль и дождь, прижатые холодными ветрами к плоскому, словно сброшенному с высоты, бывшему барскому пруду, мелкой наждачной бумагой затирают воду пруда в мутную, мокрую байку.

Она сидела на лавочке в короткой кожаной юбке, в кожаной куртке, прикрывала зонтом не себя, а изрезанную, перекошенную столешницу. Носком туфли она подкидывала мшистую, набухшую землю, старалась добросить до золотистой бутылочной пробки.

Разговор не получался. Молчали, когда шли к автобусной остановке по единственной аллее, оставшейся от старого парка, среди высоких дубов с ярко-жёлтой листвой.

Время от времени, в ритме капель, с деревянным стуком тыкались в ветви, летели вниз сорвавшиеся жёлуди, дополняя лёгкое, ненавязчивое шуршание опавших листьев.

Уверенная рука откинула прядь волос за ухо, похожее на вывернутую наружу нежно-розовую, перламутровую створку раковины, открыла профиль лица с ясными, немного резкими контурами.

Робкая иллюминация, развешенная по столбам, вспыхивала неожиданно приятным оранжевым светом, повторяя полосу Млечного Пути, скрытого за облаками, прорисовывала между камнями домов тоннель улицы. Жёлтые и синие фонари рассыпались в кронах деревьев фосфорицирующими многослойными клипсами.

Истёртый пешеходный переход дробил размеренными паузами асфальт.

В подъезде панельной многоэтажки пахло кошками. Задрипанный лифт с бьющимися в конвульсиях стенами, превращёнными в журнал комиксов, раздвинул заскрежетавшие двери.

Она уселась на подоконник спиной к стеклу окна последнего этажа, быстро спрятала мелькнувшие под кожаной юбкой белые кружева, стукнула по подоконнику донышком пивной бутылки. Её силуэт прятал моё отражение от мутного стекла.

Снаружи, на стекле отпечаталось серо-синие вечернее небо городской осени, раскрошенная, щербатая линия крыш.

В конце улицы, над домами торчат два высотных дома-близнеца с переломанными рёбрами.

Внутри них, примерно в двух третях двадцатиэтажной высоты, теряется чувство пространства-времени. В этом доме время сжимается, а в этом растягивается. И совершенно невозможно сориентироваться, который лифт открывается левой рукой к выходу, а который правой…

Стекло незапертой рамы задребезжало от удара в спину, упругий ветер бросил на подоконник горсть холодных капель.

На лестнице, неосвещённой, с выбитыми лампами, тихое ерзание подошв, растянутое в высоту полумраком, стёрло шелест опавших листьев, оставило начальную пустоту.