РУША

Глава 2 БУЛАТ И СЕРДЦЕ.

БУЛАТ И СЕРДЦЕ.

Одна из особенностей современной цивилизации в том, что современные города строят Вавилонские башни приданий и сказок, выставив на вершину сияющую кость официальных признаний.

Расплющенный, прижатый к земле тяжёлым облаком пыли, мегаполис втягивает в себя фольклор, рассказанный оригинальным языком провинциалов, обманутых городскими сказками.

Легенды местного значения, отличающиеся музыкальностью, очень личными, почти интимными интонациями, легенды, жизнь которых ограничена внутренностями небольшого города или двух-трёх деревень, платят за выход на столичный уровень потерей орнаментального построения. И к вершине подходят сглаженными, обглоданными, с подогнанными, обрубленными сюжетами, приемлемыми для официального признания.

Прозрачные в своей невинности и наивности, грёзы и желания, пролетев по центральным проспектам и престижным кварталам, отшвыриваются на сквозняки переулков обрастать пёстрыми перьями и пухом общипанных городских пьес.

Для того, чтобы сохранить свою тиражированную индивидуальность, бегая от одного пересказчика к другому, переплетённые и обросшие столичными обертонами, почти все приезжие истории остаются в изрисованных столичных подъездах, сохраняя призрак утерянной неповторимости. Большинство легенд, живших до времени свободной негородской или нестоличной жизнью, возвращаются туда, где родились, бросив на произвол судьбы свои оригинальные одёжки разного размера и фасона, нанизанные на веточки и косточки коренных столичных историй.

Города пригородной зоны, выросшие на местах иссыхающих деревень, принадлежавших князьям, графам, купцам, фабрикантам и жизнелюбивым богатеям различного пошиба, соседствующие с затягивающим пространством пока ещё не тронутого леса, охотно дают приют выхолощенным, поиздержавшимся легендам, одевают их в неброские одёжки городских окраин. Жизнь, безразличная к человеку и его легендам, затирает особенности былей, небылиц и, со временем, невозможно отличить реальные события от вымышленных, изначальные, природные кристаллы сложившейся провинциальной мудрости от хрусталя местной шлифовки.

Но, в каждом городе, среди дворовых пересмешек и сказок есть одна, реальность которой не оспаривается. Это повесть о несчастной любви и/или кладе, оставленном эксцентричным богатеем или лихими разбойниками.

Клады! О, клады столичных волшебников спекуляции и грабежа! Сколь многочисленны и потаенны легенды о денежках, спрятанных в изгибах проспектов и переулков.

Со времён основания, в болотистом изгибе спокойной реки, под сваями и фундаментами города спрятано столько золота, что хватило бы нашей Московской области на несколько лет спокойной жизни.

Отогревшись, отъевшись в пригородных дворах, выпотрошенные и пообкусанные, истории чаще всего объединяются в одну, добавляют к сюжету местные колыбельные о страшном оборотне, гуляющем по огородам между банями, а по праздникам по центральному парку в виде голого кота или дворняги с бриллиантовым ожерельем вместо ошейника.

Прославленный на всю страну Дирижабельным заводом, Институтом Физики, Гранитным комбинатом, Театром, на всю область Химзаводом, а среди узких специалистов спиртзаводом, построенный во времена, когда любовно оберегаемые границы поместий и полевые межи раздвинулись до самых дальних границ страны, прославленный на всю Страну, наш город сохранил в мутном пространстве задушенных сказок чистый, прозрачный взгляд.

Поставленные на перекрёстках степных дорог собирать каменеющую любовь скифских женщин по погибшим мужьям и нерождённым детям, каменные бабы скифских степей, потревоженные и растащенные по музеям и встроенные в фундаменты городских амбаров, сбросили накопленные за века рыдания. И невыплаканные слёзы рухнули обломками не родившегося ангела: корпусами заводов и блоками фабрик. Не избежал печальной участи и наш город, в котором до сих пор гуляют где-то светлые годы моего детства.

Истории начинаются не на Земле и живут, пока сохраняется тайна их рождения. И, если разгаданная тайна, брошенная на письменный стол сборником сухих анекдотов или учебником литературы, остаётся жить в параллельном мире детсадовских страшилок и полупьяных кухонных сказок, значит не всё потеряно для этого мира.

Последние частные бани в нашем городе исчезли задолго до моего рождения. А пустыри, оставшиеся на окраинах города, напоминающего столичный микрорайон, раскроенные невысокими заборами и раскопанные под огороды, постепенно застраиваются многоэтажками и закатываются под автостоянки.

Маленькая Швейцария, - берёзовая роща, место, где соприкасались, не претендуя не на одно дерево, межи трёх поместий, росла на месте Гранитного комбината, Заводской улицы и Проспекта Пацаева. Центральный парк, участник почти всех городских историй, остаток славной рощи, в которой, по преданию, был зарыт клад из обоза стряпчего Семёна Пустошкина. Клад отрыл, во времена помещика Бучумова, приезжий неизвестного сословия, тело которого было найдено, через несколько дней, в Неглиной, а вещи из клада, по преданию, видели в избушке смотрителя рощи. Избушка, переходившая по наследству от одного смотрителя к другому, стояла на краю берёзовой рощи, перед прудом, у переезда, за кинотеатром, на том месте, где коротает долгий век заброшенный склад.

Пригороды! О, Пригороды, сохранившие кучерявость лесопарковой зоны! Пригороды, не тронутые кладоискательской лихорадкой, испытавшие единичные посягательства на тайны своих приведений.

Кладоискатели! О, Кладоискатели, сколько ваших костей лежит в подземных ходах крепостей, в лесных трущобах, в пещерах, на дне горных ущелий! Кладоискатели, сколько вас бродит по извилистым городским переулкам и просторам холмистой равнины, потеряв всё, кроме надежды.

Кладоискатели, сколько вы знаете историй, услышанных за время поисков! Поэтому, необязательно начинать с длинного вступления, подводящего кладоискателя к основному повествованию, а начнём с главного.

Если хочешь увидеть Душу зарубленной Колдуньи, чтобы понять, где зарыт клад с бутылью Брюса, начинай тёплым летним полднем с берега Канала. Если всё сделаешь правильно, если вовремя прочтёшь, не забудешь, заклинание, сложенное на посиделках, на девичьих гаданиях, в прокуренных кухнях, вернёшься обратно. Если не с планом поисков, если не с кладом, то, хоть, с чистым, ясным рассудком.

Так становись же, милый, спиной к воротам Гранитного комбината, на «железку», и иди вперёд, не оглядываясь.

Почему отсюда? Кто знает. Вероятно, и легендам не хватает мягкого света синеватых ив, музыки проплывающих по каналу прогулочных кораблей, невидимых с «железки», направленной крутыми берегами глубокого русла, словно рупором, вверх, в небо.

Иди, смешно семеня по разбитым, неритмично набросанным деревянным шпалам. Иди по неживому, отполированному позвоночнику рельсины, смешно балансируя раскинутыми руками безкрылой птицы.

Иди... Глыбы, глыбищи и глыбки гранита и мрамора приветствуют тебя холодными, скорыми искрами Солнца, отразившегося на свежих, сверкающих изломах, словно оголившихся от застывшего вздоха рёбрами, со следами буров на скомканных плоскостях, с именами, торопливо и неровно намалёванными на сырых каменных пластях. Не оглядывайся...

К началу двадцать первого века от груд навалившихся друг на друга каменных блоков, привезённых в год открытия завода, остались редкие, прячущиеся под заборами в зарослях полыни полурассыпавшиеся, расслоившиеся обломки. И на Гранитный их не забирают, и горожане не раскалывают на щебёнку. Но кто считает смельчаков, проходивших по «железке».

Железнодорожная колея выходит из виража перед кочегаркой, вытягивается перед винным магазином, вдоль жилого дома, пересекает Лихачёвское шоссе, ведёт мимо автобусной остановки, поставленной на месте керосиновой лавочки, ведёт между второй кочегаркой и школой, пересекает Спортивную улицу, ведёт между Центральным парком и микрорайоном Центральный и, заложив вираж вокруг пруда и старого склада, уходит перед Водниками на Москву.

Перед алюминиевыми ангарами, у переезда через Спортивную улицу, недалеко от входа в парк, корявой запятой торчит последняя застава, ручная железнодорожная стрелка. От стрелки ещё можно повернуть обратно безо всяких потрясений. Многие так и делали, особенно после встречи с одичавшими собаками, в опустевшую летнюю ночь сбивающихся в торжественную стаю и острым лаем прощупывающих Центральный парк.

Иди... Расчитай время так, чтобы летней ночью подойти к бывшему складу, в котором сейчас автомастерская.

С первого раза редко кому удавалось сделать всё правильно. Дворняги шастают поперёк «железки», зыркают крепкими глазами. Не встречайся взглядом с хитрым, жестоким, безжалостным вожаком. Сказывают, что вожак несколько раз бывал во власти Бригадира, и поговаривают, что становился человеком. Если поймает вожак твой взгляд, никто и ничто не поможет тебе в узком тоннеле между забором автомастерской и забором микрорайона.

Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Да на Море-Окияне, да на острове Буяне стоит бел гора Алатырь. На той горе берёза, да овца, дуб, да сосна, ива, да вяз, да орлиный глаз. За ним чугунна доска, на доске письмена, да овёс, за доскою цепь, на цепи рыжий пёс. Синий месяц разгорается, Царь-огню поклоняется. Жёлтый месяц разгорается, Царь-огню поклоняется. Красный месяц разгорается, Царь-огню поклоняется. Да на белой горе Алатырь Горынь-цвет открывается. Пестик котлянный, лист голубой. Клёкот кливый, горыний мех, избави от собаки одной и ото всех. Забери же, пёс, свой гнев, свою ярость, острый зуб. Иль отлипнет псово мясо от раздробленных костей, оголеет псова шкура, затерзает пса репей, разорвёт гвоздём рудяным псовые кишки. Будь моё слово крепким крепко, твёрдым твердо, со красными воротами, со серебряным замком. Воротам не открыться, замку не отомкнуться. И свидетель в том бел-Старичок бела борода, что сидит на бел горе Алатырь. Аминь.

Почувствует пространство в себе молодого, храброго рыцаря и сгущается похолодевший воздух вдоль разряжённого узкого тоннеля в прозрачные стены, обозначенные сталью рельс. Утихнет в Центральном парке гуляние и разбуженный пьяными песнями и криками Дух старого склада погонит неприкаянную Душу Бригадира приманивать одиноких, напившихся до отключки мужиков к оврагу, на дне которого тощая речка собирается в маленькое проточное озеро. Духу Бригадира всё равно, кого мытарить. Духу Бригадира всё равно, кого таскать за пьяные виски, да бросать о земь, выбивая последний дух из безчувственного пьяного тела, не подпуская к своей заветной сердечной любови, к своей последней земной радости, к Духу Фиолетовой принцессы.

А Центральному парку хочется зарасти орешником, малиной, крапивой и ландышами.

Любовь! О, любовь! Ещё никто не смог определить, где начинается любовь, а где, Правь. Может, это и стремятся понять фанаты спрятанных чувств, старательно перечитывая в столичных и пригородных библиотеках в поисках древних карт пыльные, хрупкие листы трактатов по истории?

Местный сторожил, обработчик камня с Гранитного, хронический передовик и отчаянный чифирист, дед Мороз, ушедший в нирвану в середине семидесятых годов прошлого века, уверял, что, напившись до безпамятства, однажды, на девятое мая, проснулся у Центрального парка, напротив старого склада, на берегу озера. Проснувшись, вспомнил, что встретил женщину, удивительной красоты, светящуюся в ночи, в изумрудном платке, переливающимся синими и фиолетовыми всполохами. Но где, не помнит.

В тысяча девятьсот шестьдесят пятом году попытку найти клад Брюса предприняли студенты Московского Архивного института. Под предлогом начала капитального ремонта, студенты перекопали почти весь пустырь вокруг склада. Строительный отряд был арестован в полном составе во время подкопа фундамента склада. Этот случай обратил внимание администрации города на пустующее помещение и, после настоящего ремонта, проведённого тем же строительным отрядом, но безплатно, склад использовался по своему прямому назначению до конца семидесятых. За это время были предотвращены: две попытки подкопа, одна попытка грабежа и один пожар.

Будничным утром лета тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, без документов, в грязной одежде, с трясущимися руками, не бритый, в перевозбуждённом состоянии, с ввалившимися глазами, с лопатой и огромной сумкой, был задержан аспирант Исторического факультета Московского Университета Сибуров Иван Григорьевич. Задержанный не сумел внятно объяснить цель своей поездки, и был оставлен в городском отделении милиции до прибытия следователя по особо важным делам. На следующее утро, задержанный найден в камере совершенно потерявшим рассудок. Задержанный не помнил ни своего имени, никто он, не помнил названия города, в котором задержан, название страны, в которой живёт, не узнавал своего отражения в зеркале, не ориентировался во времени. Через несколько месяцев, оправданный, с белым билетом, Сибуров Иван Григорьевич вышел из больницы, оставил аспирантуру и уехал в сторону Уральских гор. И след его затерялся.

Никто не знает, сколько молодцов, ради встречи с Фиолетовой Принцессой и клада Великого Брюса, поставили на карту свою жизнь и рассудок.

Вокруг Виноградова, Дирижабельного завода, вдоль Канала, обычно после праздников, находили безумных людей, лишившихся языка. В подвале городской больницы до сих пор лежат в пыльном шкафу истории болезней этих отчаянных смельчаков. До сих пор причину их безумия объясняют чрезмерным употреблением алкоголя. Большинство героев приходят в себя после лечения, но некоторые, чудесным образом, обретали рассудок, когда машину скорой помощи встряхивало на железнодорожном переезде у Центрального парка, напротив оврага с озером на дне.

Иди... Если правильно расчетать время, то к часу тёплой летней ночи, подойдёшь к началу основных событий. Справа, пустой, онемевший Центральный парк, слева, за забором, заросшем полынью, алюминиевые ангары. Впереди овраг с озером на дне, за оврагом, Дирижабельная с редкими, испуганными легковушками, быстро и безшумно прошмыгивающими через переезд. Ушедшие за шоссе, словно за черту, спокойные и равнодушные ко всему миру девятиэтажки, неспеша, постепенно гасят свои окна, оставляют тебя у поляны один на один с самим собой. И набухшей каморой склада. Вверху высокое-привысокое, глубокое-приглубокое, котляное небо. И ночной воздух настолько приятен, насколько может быть сладка жизнь. И к людям, засыпающим в равнодушных домах, чувствуешь такую любовь, что веришь, что встанут они из своих безопасных кроватей и уведут тебя отсюда. От склада, от внимательной, безпощадной силы, овладевающей тобой и отнимающей самое дорогое.

А вверху столько места, сколько простора... И только звёздам интересно наблюдать неспешно разворачивающиеся события.

Не кричи, не ругайся, не суетись, не спеши, не беги, не споткнись... Иначе потеряешь сознание... События идут своим чередом. Ожил, разбуженный пьяной праздничной радостью, Дух склада. А у склада нет никого, кроме тебя. Если захватил с собой бутылку водки, остаётся шанс выжить. Но, тогда навсегда забудешь, зачем приходил сюда, забудешь о кладе Брюса и никогда не встретишься с Фиолетовой Принцессой. Если Дух твой алкает жизни, то остаток ночи терпи в себе тоскующий по колдунье Дух Бригадира и броди с ним по окрестностям города. Тогда, если выдержишь, приведёт тебя к кладу. Услышишь голос внутри: «Стань, топни ногой». Топнешь ногой и обернёшься человеком. И там, где вернулся тебе облик твой, клад зарыт. И отрыть клад следует до следующего утра. А, если не сумеешь, то скитаться тебе по окрестностям. И через три дня и три ночи свезут тебя, милый, в скорой помощи мимо Центрального парка, и забудешь ты о кладе, если не прочтёшь заклинание:

Иду-шучу, приду-кручу.

Вернусь-найду, найду-поверну.

Мою память оставь, тайну мне расскажи,

либо лик свой открой, либо клад укажи.

Всё затихло кругом. Серебряными пиками стала нежная, ласковая, изумрудная трава. Дома прижались к земле, изо всех сил извивается «железка», старается сорваться со шпал, уползти отсюда. С дальней стороны поляны ивы и таволги высвечиваются светлыми сгустками на плоском, бусом полотне ночного полумрака, выпихивают из оврага рыхлое облако комаров, мошкары, ручейников, скользким, шуршащим ковром выползают на поляну лягушки и жабы. Разбегаются серебряными ежами кустики пырея, ползут сизые ужи и вёрткие медяницы, сверкают по ближним далям жёлтые и красные глаза бездомных собак. Птицы смолкают и неожиданно мелодично, красиво и негромко вычвиркивают воробьи. И откуда-то издалека, сквозь неподвижный воздух, словно колокол: буум, буум. И из озера, в котором ничего, кроме звёзд, никогда не отражается, в том облике, в котором её видел в последний раз Бригадир, по измятому, крутому берегу оврага, поднимается Фиолетова Принцесса.

Если пространство, окружающее субстанцию, не раздражать звуками или предметами, безформенное прозрачное облако постепенно густеет и осыпается серебристой пудрой. Оставленная на открытом воздухе на несколько часов, пудра превращается в воду.

Многочисленные опыты, проведённые для определения химического состава пудры, помогли составить единственное мнение: и пудра, и конус состоят из материала, в земной природе существующего, но не соединяющегося подобным образом. Если, находясь рядом с облаком, произносить некоторые простые словесные формулы, то поднимающееся облако воспроизводит картины мира и различных времён; простые предметы, жидкости, металлы, минералы, продукты, а также любые вещества, которые вообразить возможно, производятся силою мысли. Если подносить к облаку предметы, соответствующие или пропорциональные размерам конуса, то облако воспроизводит оригинал соответствующей формы и качества. Живые растения, помещённые в облако, копии не давали, но приобретали здоровый, глубокий, природный цвет, растут не в пример быстрее, дают множество соцветий и богатый урожай, значительно превышающий

прежний. Семена растений, помещённые в облако, образовывали свои копии, превосходящие оригинал по качеству и по всхожести.

Опыты, произведённые докладчиком в присутствии господ офицеров, в оригинале указаны одиннадцать фамилий, показали, что возможно производство в любом колличестве некрупных металлических предметов, в том числе из драгоценных металлов.

Женские духи и мужские одеколоны в пузырьках, украшения и табаки различных сортов.

Устройство же сие, суть копия более совершенного и крупного механизма, устройство которого следующее.

По внешнему виду своему, механизм похож на гончарный станок с кругом, приводим в движение ручкой, соединённой с кругом передаточным узлом. Сотворён механизм из горного хрусталя высочайшей чистоты. Все детали соотносятся по правилу золотого сечения и собраны с величайшей точностью.

Почти из центра верхнего круга вырастает на короткой хрустальной ножке конус, широким основанием верх. Формы конус неправильной, словно измятой, слегка отклонён в сторону и в ту же сторону вспучен. Не вспученная сторона проходит точно по центру круга. Соотношения радиусов неровностей, порядок их расположения, не поддаются современному математическому анализу. При небыстром вращении, создаётся впечатление переливающейся живой жидкости, извивающейся по поверхности конуса.

Овеществление субстанции возможно после помещения внутрь конуса капли чистой воды. Субстанция появляется внутри конуса при значительной скорости вращения. В начале образование субстанции, стенки конуса начинают светиться матовым белым светом, и, при максимальном выходе субстанции над верхней кромкой конуса, становятся настолько прозрачными, что видна капля воды, бегающая внутри поверхности конуса. Поднимающаяся из вращающегося контура субстанция тёмно-синего цвета, светлеет по краям до серебристо-голубого. При увеличении скорости вращения, конус становится прозрачным и создаётся впечатление, что отдельные слои его отделяются друг от друга. При этом субстанция, исходящая из конуса, исчезает, воздух вокруг становится свеж и оздоровляется, телу человеческому становится легко и свободно, исчезают нервные болезни, хорошеет кожа, волосы и ногти, излечивается мигрень, взгляд становится ясен и чист, легко даются интеллектуальные упражнения и занятия. Сопровождает действие никогда не повторяющаяся мелодия, воспроизводимая каплей воды. Единственный феномен, приводящий в замешательство, это не растекающаяся по стенкам во время вращения конуса капля воды. Потому, что не представляется возможным объяснение причины, почему капля воды сохраняет массу и объём.

Свободный пересказ, несколько листов, описания устройства, названного в народе «Бутылью Брюса», написаны рукой царевны Елизаветы Петровны. Подлинность её руки доказана, но листки, составлявшие государственную тайну в течение ста семидесяти лет, вырванные из рукописной книги, найденной после кончины Якова Вилимовича Брюса в его личной библиотеке, исчезли. Остаётся неизвестной причина, почему царевна осведомлена о книге, о которой знали только избранные члены Перунова общества. Автограф царевны исчез в пятидесятые годы двадцатого века, но в спецхране архива Академии наук можно найти фотокопию.

Во времена царствования Алексея Михайловича, у деревни Грибки, принадлежавшей семье Пушкиных, за усадьбой записного крестьянина Афанасия Иванова Сибурова, найдена языческая пещера, затопленная через двести пятьдесят лет Рыбинским водохранилищем. Описание найденных в пещере сокровищ составлялись царскими стряпчими и владельцем поместья Иваном Калиновичем Пушкиным, коему за сохранность пещеры, камней и предметов, найденных в пещере, за охрану и организацию обоза, дарован механизм, найденный в пещере, воспроизводящий музыку вельми приятную. Крестьянину же Афанасию Сибурову жаловано животины по разумению его.

Поговаривают, был в те времена проездом через Москву иностранец италийской странной внешности. Гостил иностранец в Виноградово в ночь того дня, когда граф Брюс докладывал на заседании тайного Перунова общества о механизме, найденном в Сибуровой пещере.

Вечером, в конце марта, в начале Великого поста, у ворот центральной усадьбы встал человек трёхсаженного роста с саженными плечми. Тёмно-синяя накидка его при каждом движении в сыром, прохладном воздухе проблескивала разбегающимися по складкам ворохами искр и делала огромную фигуру почти невидимой на темнеющем, чистом звёздном небе, на спокойной, фиолетовой полосе леса с воткнувшимися в землю молниями берёз. Светло-золотистая кожа непривычного к здешнему климату путешественника, отливала в сумраке зеленоватом светом. Без шапки, босой, без бороды, без волос, с чёрной повязкой вместо носа. Дворовые, поначалу, решили, что беглый и гнали сперва криком, а потом вывели из овчарни отборную свору охотничьих собак. Натасканные псы, коих боялись и ценили во всей округе, гордость Ивана Калиновича, понюхав воздух, покружились вокруг псаря и легли на лужайке около ворот.На шум вышел сам Иван Калинович и, поговорив с прохожим по -латински, пригласил в дом. Всю ночь просидели они за беседой, а на утро Иван Калинович велел закопать подаренный механизм у дальней границы усадьбы. И, чтобы не рыскали люди в поисках сего клада, решили построить на том месте дом. Но начать строительство не было никакой возможности. Сначала воевали Балтийское море, потом Чёрное. Пока отдышались, пришли французы. И, только после французской компании, через сто двадцать три года, управляющий Аким Павлов поставил на краю оврага, над проточным озерцом, на опушке берёзовой рощи, летний, охотничий дом.

В усадьбе же осталась точная копия закопанного механизма.

«...и молитвенно прошу Вас, Ваше Высочество, императрица моя, мать Земли Русской, выкупить за деньги ими названные, для развития науки Российской и возвеличивания Вашего, вещицу, под названием «Рог изобилия». Описание прилагаю». По высочайшей просьбе, Иван Калинович подарил императрице копию механизма, закопанного у дальней границы усадьбы.

Примерно через два года, за год до кончины, граф Брюс отправляет в Санкт-Петербург тайный обоз. В газете «Московский вестник» публиковались подробные отчёты об уголовном расследовании дела об ограблении обоза. Невиновность графа Брюса была доказана, но ходили слухи, что граф Брюс сделал копию диковинного механизма и в обозе везли копию, а настоящий механизм остался в Москве, у графа Брюса, в Сухаревской башне. Чем же тогда объяснить изготовление графом Брюсом для императрицы Анны Иоанновны нескольких обещанных пудов золота.