Оценить:
 Рейтинг: 0

Хорошие. Плохие. Нормальные

Год написания книги
2020
Теги
<< 1 2 3 4 5 6 7 >>
На страницу:
3 из 7
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
28 марта, 01:00–04:15. Маяковский повсюду

• Достоевских – два

• Чеховых – два

• признаков ОКР – один

Официант смотрит на меня, будто гипнотизирует: «Отдай бокал, отдай бокал, отдай бокал».

«Фартук» открыт до последнего посетителя. Последним посетителем была я.

Сидела с бокалом вина до упора, чтобы не считать капли в туалетике – кап-кап, чтобы не думать, что в Италии заболело еще пять тысяч, и все это идет к нам… Во втором часу ночи все посетители ушли, я осталась одна, официант намекнул, что хотел бы забрать у меня пустой бокал. Демонстративно поднимал стулья на столы, гремел посудой, намекая, что последний посетитель должен и честь знать.

Довлатовский дом через переулок от Толстовского, от «Фартука» до моего подъезда три минуты. Я могла бы провести время в баре напротив или в баре на Пяти углах. Улица Рубинштейна никогда не спит, часов до четырех ночи можно переходить из бара в бар и сидеть там, как Хемингуэй, с блокнотом и бокалом вина. Я боюсь алкоголя в смысле потери контроля, выпиваю за вечер бокал вина, поэтому меня не очень любят в барах. Решила сделать круг – пройду по красивым дворам Толстовского дома, чтобы прийти домой хотя бы на несколько минут позже.

В заднем дворе Толстовского дома на асфальте рядом с помойными баками лежали книги. Собрания сочинений. У нас дома точно такие же: коричневый Пушкин, синий Лермонтов, сиреневый Джек Лондон, коричневый Горький, светло-серый Толстой, красный Маяковский, серый Достоевский. И другие.

Книги на асфальте не самое обычное зрелище, но и не совсем необычное. Люди переезжают или уезжают жить за границу, и кому нужны старые собрания сочинений, к примеру вот этот бордовый Фейхтвангер? Кто будет его читать? Я и сама не буду. Нет, ну «Гойя», «Еврей Зюсс», «Испанская баллада», «Лисы в винограднике», само собой. …Собрания сочинений выносят из дома и складывают стопками на асфальте.

Но это было необычное зрелище: на помойке Толстовского дома лежала целая районная библиотека. Может быть, хозяин библиотеки умер, и наследник – что ему делать с таким огромным, невероятным количеством книг – хотел отвезти книги в дом престарелых или в больницу, но по дороге подумал «ну нафиг, не буду париться» и выгрузил на помойке?

Не все книги лежали правильно. Коричневый Бальзак аккуратной стопкой, оранжевый Лесков на сером Достоевском, а «Библиотека приключений» вперемешку с красным Маяковским, а третий том коричневого Бальзака вообще откатился в сторону и лежал один. Лескова я не читала, кроме «Леди Макбет Мценского уезда» и «Захудалого рода», Бальзака раз сто перечитывала подряд от первого тома к последнему, особенно любила третий том, пятый и с седьмого по девятый.

Я дотронулась мыском ботинка до третьего тома Бальзака, чтобы подвинуть его к остальным томам, и во мне тут же вспыхнуло – с ума сошла?! книгу – ногой?! Но почему бы и не ногой? Сейчас я уйду, книги останутся здесь, на асфальте, завтра их затопчут, унесет ветер, погрузят в помойную машину, сожгут.

И тут я совершила необъяснимый поступок.

Ох, ну почему необъяснимый? Очень даже объяснимый. Я совершила объяснимый поступок. Многократно совершила объяснимые поступки.

Взяла коричневого Бальзака, отнесла домой, положила на пол в зале, взяла сумку. Вернулась на помойку, взяла оранжевого Лескова и светло-серого Толстого – в сумку влезло больше, чем просто нести на руках, отнесла домой. Вернулась, взяла зеленого Тургенева… Это ОКР, обсессивно-компульсивное расстройство. Например, смотрю в гостях на покосившуюся картину и вдруг – понимаю, что нельзя, но знаю, что сделаю – протяну руку и поправлю. Или, пока никто не видит, выровняю ботинки в прихожей, чтобы стояли в одну линию, предпочтительно по пяткам. Не могу видеть асимметрию.

Книги на асфальте представляли собой куда более мучительную картину, чем сдвинутый с места стул или ботинки не в одну линию, книги на помойке воплощали в себе всю асимметрию мира. Человеку с ОКР не нужно это объяснять, а человек без ОКР все равно не поймет: в тебе что-то невыносимо свербит, пока ты не сделаешь, что нужно. То, что тебе нужно.

Желтый Алексей Толстой, «Библиотека приключений», серый Достоевский, Диккенс темно-зеленый, бордовый Паустовский, Фейхтвангер бордовый… родной бело-молочный Маршак, четыре тома, на корешках мелкие серые травки и цветы, Фенимор Купер, шесть томов, зеленый с узорчатыми кружками (не любила про индейцев, но не оставлять же его на помойке одного), Куприн голубой, пять томов, мой самый любимый том – второй, там «Гранатовый браслет» и «Поединок», а «Яму» не люблю, хотя, конечно, помню наизусть. Мериме салатовый, немного выцвел, корешки украшены черными силуэтами, шесть томов, Есенин, два тома, зеленый с березами. …Все это огромное количество книг я прочитала в детстве. В университете читала то, что нужно было по программе, сейчас, когда учусь в магистратуре, читаю еще меньше. Получается, я все прочитала в детстве!

Если я начинаю что-то убирать или складывать, то не могу прерваться, пока все не станет идеально. Человеку с ОКР невозможно остановиться, пока то, что он начал, не будет сделано идеально. Вот я и металась с книгами взад-вперед, как сосредоточенный бобер, которому нужно до утра закончить запруду.

Было бы логично самое любимое забрать, а не самое любимое оставить на помойке. Зачем мне Брэм, «Жизнь животных», три тома? Зачем мне собрание Джека Лондона, разве я буду перечитывать «Белый клык»?.. Но Джек Лондон сиреневый, как у нас дома. Третий том мне, безусловно, нужен: я люблю «Маленькую хозяйку большого дома». Но кто бы смог взять третий том, а остальные оставить на помойке? Чем «Мартен Иден» хуже «Маленькой хозяйки большого дома», и «Белый клык» тоже кому-то дорог. Герберт Уэллс синий, пятнадцать томов. Уэллса можно было бы оставить, это не мой писатель, но любой, кто читал его «Опыт автобиографии», лучше сам останется на помойке, чем оставит на помойке его собрание сочинений.

Некоторые собрания повторялись, было два Достоевских, серый и коричневый. Зачем мне два Достоевских? Мне и один Достоевский не нужен, не считая, конечно, «Идиота» и «Дневника писателя». Но как выбрать между серым Достоевским и коричневым, кого спасти, а кого оставить на помойке?

Если бы я раньше увидела книги на помойке, я бы подумала «ой, книги» и прошла мимо. А сейчас я подумала «ОЙ, КНИГИ». Раньше смерть, рок, тоска, пучина, все это большое, существовало только в греческой трагедии, а теперь все новости полны страшных цифр: умрут миллионы, а после того как умрут миллионы, мир изменится, это будет новый мир… без моих книг?! …А как же старый мир? Вот эти книги – это наше все, книги и есть мой мир, моя жизнь… Возьмем Ромена Роллана, коричневого, я больше никогда не буду его читать, но я же в детстве любила «Очарованную душу», – а теперь мой мир выбросили на помойку?! …Наверное, у меня случилось временное умопомрачение, в умопомрачении я решила: раз уж наступает конец света, спасу цивилизацию на одной, отдельно взятой помойке. Фейхтвангера спасу, его уже однажды жгли, Ромена Роллана, «Библиотеку приключений» спасу. Жорж Санд, Чехова, Маяковского, Золя. Ну, я шучу, конечно. Почти что шучу. Но разве у других людей не бывает диких мыслей, о которых стыдно рассказать, потому что все решат, что ты псих?

…А сколько там было просто книг, кроме собраний! Книги семидесятых годов, восьмидесятых, девяностых годов, начала двухтысячных. Разве нормальный человек может рассчитывать, что перенесет все это в одиночку и не загнется? От помойки до моей квартиры четыре минуты, с книгами в сумке больше. Два часа пролетели незаметно, и я всего-то перетаскала десятую часть… Чемодан я тоже взяла.

Чемодан, старый, драный, давно уже переставший быть «багажом». Чемодан был открыт, и я чуть не свалилась в него, споткнувшись о рассыпанную рядом «Библиотеку приключений». В чемодане сокровища: «Ночь нежна», «Возвращение в Брайдсхед», «Обещание на рассвете», «Дневники» Чуковского, «Телефонная книжка» Шварца, Искандер, Трифонов, – как будто кто-то специально сложил в чемодан мои любимые книги! На «Ночь нежна» завтракали или обедали – на обложке пятна от варенья или кетчупа. Думаю, у хозяина библиотеки была полка с любимыми книгами, откуда все ссыпали в чемодан. Наши с ним любимые книги совпадают, кроме Гайдара. Там был зеленый четырехтомник Гайдара, наверное, случайно попал с другой полки. Хотя «Голубую чашку» я люблю.

На дне чемодана Дюма! «Граф Монте-Кристо», очень потрепанный, его много раз читали. «Сага о Форсайтах», два больших синих тома, не очень потрепанная. «Мадам Бовари» в другой обложке: у меня была красная, а это серая, на этой обложке мадам Бовари не так красива, как на красной. Я вообще очень дорожу книгами в другой обложке – возникает детская надежда, что в другой обложке все будет по-другому и можно читать как новую. «Песенник» 1961 года. Тоненькая брошюра «Методы кастрации крупного рогатого скота». Должно быть, кто-то подарил хозяину библиотеки эту брошюру ради шутки.

Чемодан был тяжелый, к тому же я не смогла его закрыть. Это была по-настоящему неразрешимая проблема: бросить чемодан исключено, а пихать его ногой и тащить волоком займет несколько часов.

– Что в чемодане? – сказал кто-то за моей спиной.

Это был официант из «Фартука». То есть я оглянулась и увидела, что это официант из «Фартука». Не тот, что пытался забрать у меня бокал, стул и стол, чтобы я поскорей ушла. Тот официант был высокий и с черной бородой, как злодей из одного романа Агаты Кристи, а этот совсем не похож на злодея. Он похож на Себастьяна из «Возвращения в Брайдсхед»: светловолосый, нежный, тонкий, с лицом интеллигентного Петрушки. Красивый, если кому-то нравится чуть женственная красота, с такой нежной кожей, словно вчера впервые побрился. Я заметила, какая у него кожа, потому что мы стояли под фонарем.

– Что с тобой не так? Сидишь в «Фартуке» до упора, ночью шныряешь с чемоданом. Что в чемодане?

– Труп.

Официант из «Фартука» сказал, что после работы зашел в соседний бар, а сейчас шел к памятнику Довлатова: он поклонник Довлатова, использует всякую возможность взглянуть на памятник. И, кстати, его зовут Марат, а я могу называть его Маратиком, как его зовут все. Я сказала, что живу в Довлатовском доме и, кстати, меня зовут Лика.

– Тебе помочь с трупом?

Он пыхтел, задыхался, останавливался перевести дух, но допинал чемодан до подъезда.

– О-о-о, сколько у тебя книг… А почему книги на полу? Любишь читать с пола?

– Книги только что с помойки, не успела разобрать. Хочешь Чехова? У меня два, голубой и зеленый.

– Чехова мне только не хватало. Не страшно тебе тут одной?

– Страшно.

Мы два раза сходили на помойку, принесли книги, но их не становилось меньше. Маратик, вытирая пот со лба, сказал: «Все, больше не могу». И вызвал на помойку такси.

Таксист не захотел ехать с помойки в соседний двор, но Маратик его уговорил. Маратик с таксистом складывали книги в багажник и на задние сиденья, а я встречала их у подъезда.

Всего-то двенадцать поездок, и таксист наконец-то привез последнюю партию. Было неловко, что Маратик уже успел рассчитаться с таксистом, ведь это мои книги, моя помойка. Обычно я стараюсь заплатить первой, но было приятно, что Маратик оказался не жадиной.

…Чемодан у окна. Книги свалены в зале. Все вперемешку, Диккенс на Толстом, Маяковский вообще повсюду… Выглядит ужасно, как будто война, и все это срочная эвакуация библиотеки, – складывать книги некогда, уже бомбят, поэтому выносим и бросаем на пол. Чехов, Горький, Шекспир, Диккенс, Толстой, Маяковский повсюду… Хорошо, что Маратик догадался вызвать такси на помойку, у меня бы руки оторвались носить.

– Зачем мы все это приволокли? – спросил Маратик.

Я не подумала, что нравлюсь ему или что он хочет просто переспать со мной или узнать меня получше. Я не думаю, что вызываю у первого встречного сложную гамму чувств. Никакой гаммы чувств, просто ему некуда торопиться, а может, и вообще некуда идти.

28 марта, 7 утра. Не дементор

• моральных императивов – один

Я проснулась от восторга: я сплю! Не лежу без сна, не думаю о вирусе, не думаю о своей жизни, не считаю капли – кап-кап, а сплю!

Было семь утра, значит, я проспала пару часов. Маратик спал рядом.

Маратик спал рядом.

Один из сериалов по книге СН начинается со сцены: героиня просыпается и видит, что рядом с ней спит незнакомый мужчина. А она реально не помнит, кто он и что между ними было. СН говорил: самое смешное, что во время съемок этого сериала такая история случилась с ним. Он проснулся рядом с актрисой, играющей главную роль, и она сделала вид, что не помнит, что между ними было. Он сказал: «И мне тут же пришлось заводить отношения, иначе неловко».

Мы с ним познакомились в финале этих отношений. Актриса поставила СН ультиматум: либо он на ней женится, либо все, она от него уходит. СН в ответ потребовал, чтобы она перешла в иудаизм. Это было остроумно: он ни разу не был в синагоге, не общался ни с одним раввином, ничего не знает про иудаизм, и он даже не еврей. Актриса ответила, что ей неоткуда переходить в иудаизм, так как она не религиозна. СН придумал требование перейти в иудаизм, потому что хотел расстаться легко и смешно. Но вышло не так: актриса разнервничалась и стала принимать успокоительные. СН сказал: «Многие женщины считают: чем больше психических отклонений, тем лучше, но нормального человека любое отклонение отвращает». СН сказал актрисе, что это конец: самый важный человек в его жизни – Катька, и он слишком хороший отец, чтобы вводить психопатку в жизнь своей дочери.

<< 1 2 3 4 5 6 7 >>
На страницу:
3 из 7