Легендарный Лит. Через этот особняк прошла вся российская и советская литература

© Константин Александрович Уткин, 2025

ISBN 978-5-0068-8526-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пусев держал ее в руках и не верил, что это свершилось. Синяя корка диплома о высшем образовании свидетельствовала о том, что отныне имярек «Литературный работник» и владеет специальностью «Литературное творчество». Когда ректор, крупный мужчина с ухоженной седой бородой, сверился со списком и объявил, что Василий Пусев вызывается для получения диплома государственного образца, грохнули аплодисменты. Конечно, и до него выпускникам тоже хлопали, но хлопали негромко, вразнобой и – было видно – скорее для приличия, чем от души.

С Пусевым было по-другому – казалось, что волны аплодисментов вынесли его к кафедре, а когда он получил заветную корку, расписался и поднял ее над головой – аплодисменты переросли в овации. Тоненько зазвенели стекла в окнах, прохожие на Тверском останавливались и по-хорошему завидовали артисту, чей талант, очевидно, так оглушительно приветствует публика. Пусев, неожиданно для себя вспотевший и покрасневший, как рак, кивал во все стороны, жал протянутые руки и бормотал какие-то дурацкие благодарности.

Как в тумане, он пробрался к своему месту, получил поцелуй в щеку от миниатюрной поэтессы и сделал вид, что не заметил этого – пора с девочкой заканчивать, свой почти отцовский долг он практически выполнил.

Предстояло выполнить еще одну задачу – раздать преподавателям по маленькому бронзовому значку с бюстом Горького, в малиновом бархатном мешочке. А это было нелегко – большую аудиторию на втором этаже заочного отделения накрыла сутолока людских тел. Студенты обнимались и трясли друг другу руки, преподаватели, те, кого не нагрузили букетами, тихонько пробивались к выходу. Получив багровый кисетик, все удивлялись, и, открыв, умилялись – бронзовый значок с Пешковым был очень кстати.

Пусев подошел к Смирнову – совсем тот постарел, потяжелел и побелел. Получив подарок, тот взглянул на мужика со светящимся черепом и спросил.

– Впечатлен. Вам так хлопали.

– Николай Старшинов учился двадцать лет. Я почти тридцать. Я помню, как вы были ректором.

– Правда? – оживился Смирнов – и как вам тогда училось?

– Отлично – не стал врать Пусев – спускайтесь, пожалуйста, вниз, там столы накрыты.

Внизу вышла небольшая заминка – Пусев слегка упустил процесс сервировки, и в итоге его взяли в свои наманикюренные ручки энергичные дамы с курса. В итоге колбасная нарезка лежала чуть ли не вперемешку с фруктами, конфеты заняли один конец стола, шампанское – другой, коньяк скромно прятался под столами – поскольку торжество было вообще запрещено. Пусеву пришлось вперется в кабинет начальника по административно – хозяйственной части, и нагло глядя прямо ему в глаза, сообщить, что курс хотел бы после вручения дипломов традиционно попить чайку. Ради этого они готовы на все – даже написать заявление, на любое имя и столько, сколько нужно.

Чай и тортом и пирожным попить разрешили – подразумевалось, что если коньяк, вино и ликеры случайно вытекут из конфет в терапевтических дозах, что это не будет преступлением против режима института.

Конечно, только чаем не обошлось. Откуда-то, из каких-то неведомых схронов (вранье, Пусев сам ездил в сетевой магазин и набивал под завязку пакеты) появлялись бутылки с шампанским, коньяком и вином. Охранник, по долгу службы обходящий старый флигель заочного факультета, остановился в дверях, поглазел на водоворот тел студентов и преподавателей, и решил уйти от греха подальше.

Пусев суетился возле стола, стараясь избыточной активностью заглушить тоску.

Ему не верилось, что сегодня заканчивается роман с Литом – пожалуй, со дня создания он был самым упорным студентом, в общей сложности проведший в стенах без малого тридцать лет. Конечно, все эти годы шли не подряд – в таком случае был бы не один, а сразу несколько рекордов – а с большими перерывами. Пять, шесть, даже десять лет отсутствовал Пусев в родном институте – но всегда возвращался, всегда его влекло в желтый особняк на Тверском бульваре. Институт притягивал его, как убийцу тянет не место преступления, как брошенного любовника тянет на месте былого счастья.

А первый раз он получил сообщение из приемной комиссии о том, что творческий конкурс успешно пройден, в проклятых девяностых.

Впрочем, тогда ему было не до резких оценок действительности – советские люди, выращенная в теплице особая порода наивных и безобидных лентяев, с радостным гомоном шли на закланье.

Они хотели свободы – мечтали запустить в нее руки по плечи и жрать, давиться, заталкивать ее как не в себя, шататься и орать от избытка вседозволенности.

И не понимали, что напоминают телят на лужке, за которыми спокойно и до времени наблюдают старые волки. Пусть себе брыкаются, пусть. Все равно половина пойдет под клыки, часть – под нож, остальные может и выживут.

Как грибы после дождя, полезли палатки на площадях и возле метро, в которых вместе со спиртом продавались лимоны и ботинки, презервативы и пирожные, виноград и крем для обуви.

Игрушечные пистолеты, ничем не отличающиеся от настоящих, ножи – выкидушки, которые со страшноватых шелчком выкидывали лезвие, и с таким же щелчком убирали.

Людей распирало от жажды деятельности – открывались кооперативы, появлялись книжные и газетные развалы (для того чтобы начать торговать нужно было всего-то лишь встать и начать торговать), где «Архипелаг ГУЛАГ» мирно соседствовал с порнографическими газетами и детективами, отпечатанными на туалетной бумаге. Причем качество этих изданий полностью соответствовало содержимому.

Знаменитое кафе Лира на Пушкинской площади выкупила сетевая тошниловка, и наивные люди, жаждущие приобщится к капитализму путем пожирания самой вкусной и передовой еды, давились в очереди. Очередь окружала сквер несколько раз, и позеленевший Пушкин грустно смотрел на этот позор.

Америка, мировой полицай, выигравшая в борьбе двух сверхдержав, потирала руки в предвкушении грандиозных прибылей – и эмиссары, жестко дрессированные на свое дело люди полезли на одну шестую часть суши с полными кейсами денег. Их задача была проста – уничтожить то, что можно уничтожить, остальное – скупить и уничтожить, если не получается так, и подготовить почву для продаж своих товаров.

Советских людей корежило от одного воспоминания о своей гибнущей стране. Они разевали рты, и пили, захлебываясь, то что струями хлестало из распухших сосков америки-мамы. А хлестало струями кока-колы, мерзейшего напитка, вбиваемого рекламой в сознание россиян, струями спирта Рояль и кровью.

Пусеву же было хорошо, без всяких шуток. Он работал в тресте с названием Спецмясмолмонтаж и занимался проверкой заземления и изоляции оборудования мясных и молочных комбинатов по всей стране – предпочитая брать, само собой, ближнее подмосковье.

Он ходил с прибором по цехам, и двумя пилками от ножовки царапал всякие станки. Если стрелка показывала нужно значение – то хорошо, если нет – ставилась галочка и местный электрик должен был неполадку исправить.

Конечно, по доброй традции советской страны он имел то, где работал – то есть мясо и молоко. И если молоком особо разжиться было нельзя- ну сколько его можно пить, в конце концов? То с мясом все обстояло по другому.

Начальство крупных подмосковных, да и московских заводов не собиралось ссориться с московскими спецами – и Пусеву каждый день несли вырезку, различные деликатесы, колбасы всех сортов.

Конечно, ему, любителю животных, сначала до отвращения, до тошноты не хотелось идти проверять бойню – но куда деваться, работа есть работа. Через пару дней он спокойно шнырял между овечьими тушками, висящими вниз головами, стараясь не смотреть в застывшие глаза и не запачкаться о бахрому слюней.

Он спокойно смотрел, как бьют коров и быков, как напрягается тело под запущенным током, как веселые тетки одним лихим жестом рассекают яремную вену и густая живая кровь убегает в решетку на полу.

Он привык к тяжелому запаху сырой плоти, влажных испарений. На него перестали смотреть с интересом рабочие – худой юноша в очках и с толстым журналом не мог не привлекать внимания, особенно бойцов скота.

Он удивлялся, наблюдая полную боевую раскраску женщин в кишечном цеху – конечно, выдавливать содержимое кишок можно только с маникюром, укладкой и густо накрашенными ресницами.

И не удивлялся, когда вахтерши выдавали ему на проходной куски мяса – извлекая его то после турникетов в груде тряпья, то в лесополосе под третьим кустом, то просто в руки.

Лесополоса вообще была интересным местом – именно в ней рабочие, раскоряченные от примотанной к телу продукции, избавлялись от нее.

Пусев умилялся – идет такая тетка, на вид – килограмм под пятьсот. Потом, зайдя в кусты (который не менее оживлены, чем улица) не глядя по сторонам, начинаем снимать – пласт мяса с живота, пласт со спины, по два пласта с рук, по два батона колбасы с боков, вырезка извлекалась из межножья, сосиски оказывались накрученными на ляжки.

И остается девчушка лет двадцати и килограмм сорока весом от силы. Стоит и улыбается, не сильно смущаясь своего белья.

Но замечательней всего было то, что объявились какие-то загадочные конторы, которые могли обналичить и выдать на руки сто процентов заработанной суммы. Как это происходило, Пусев не представлял – но по представленным документам один раз ему выдали четыреста тысяч. Понятно, что и сами такие фирмы внакладе не оставались.

И вот примерно в это время из почтового ящика был извлечен конверт с приглашением на экзамены.

В общем, Пусев напоминал брыкливого бычка, или веселенького щенка с незамутненными ничем глазами – хотя по характеру уже прошлись, как плугом, разрывая и распахивая, два армейских года. Он уже отслужил – а в старый Литинститут брали только состоявшихся людей, с рабочим стажем или хотя бы службой в армии.

Для Пусева, человека от природы нежного и чувствительного, диковатые армейские отношения были в новинку – особенно необъяснимый гонор князьков с забытых богом горных вершин.

Один такой князек – темный, твердый, как иссохшее пустынное дерево – как то попался с Пусевым в один наряд. В штаб. Делать в штабе ночью было нечего – разве что вымыть длиннющий, поблескивающий линолеумом коридор. Пусев честно вымыл свою половину – а на дружеское его предложение вымыть остаток и лечь спать, князек, побагровев от ярости, загудел что-то гортанно. Пусев разобрал, что ему, князю, мыть полы не пристало, пусть этим занимается поганая русня, у которой не разобрать, что мужики, что бабы.

Пусев переспросил. В ответ услышал какой-то невнятный орлиный клекот, после чего был послан на три с трудом выговоренных буквы.

Ну что оставалось делать? Пусев надел на голову горца ведро с грязной водой, приговаривая – ах, ты запачкаться боишься, блядина, ну так я тебя помою.

Горец сбросил ведро и стал хватать ртом воздух, вне себя от гнева, но больше ничего сделать не успел – Пусев пошел охаживать его шваброй куда попало.

Поскольку смелый князек удирал, прикрывая голову руками, то попадало в основном по узкой спине и тощей заднице, пока черенок не сломался с треском.

Князев выскочил из штаба мокрый, грязный, держась за голову и оглушительно каркая на непонятном наречии.

Пусев, довольный, но грустный, собрал за ним воду, вымыл руки, поправил гимнастерку и решил было вздремнуть, прикидывая, сильно ли его накажут за порчу казенного имущества.

Но вздремнуть не удалось – в половину первого ночи тесное помещение дневального вдруг заполнилось какими-то звероподобными существами. Громадными, черными, небритыми, с распахнутыми воротниками, из- под которых лезла черная шерсть, шапками на затылках, с ремнями, висящими под вываливающимися животами – соплеменники, земляки, дембеля.

Пусева держали трое, а князек бил с наслаждением – то, что он избивает человека, неспособного дать сдачи, его ничуть не смущало.

А потом они выдернули у штанов Пусева ремень – тут он начал рычать и извиваться, боясь, что будет изнасилован – и сноровисто соорудили на каком-то торчащем из стены крюке петлю.

Пусев сообразил, что сейчас произойдет и начал лупить сапогами по всему, что попадалось – вышиб стекла, перевернул стол, несколько раз заехал зверям по коленям, но его подняли, как ребенка, и спокойно начали приспосабливать голову в петлю.

Грязно- зеленые стены, ослепительно пятно лампы качались и готовы были померкнуть от удушья – но вдруг за грохотом в дверь раздался грохот сапог убегающих соплеменников, Пусев, уже почти повешенный, смог схватиться за петлю руками, вывернуться и упасть.

Он сипел и задыхался, не в состоянии что либо ответить дежурному офицеру, а князек цокал языком и говорил – вах, какой нэжный, что с табой праизашло, барат? Мамай клянусь, я не знаю, зачем мой барат вешатся хател.

Потом Пусева долго трясли особисты, потом определили в санчасть и оставили – но это другие истории, про которые, впрочем, Пусев не забыл и записал их в школьной тетрадке. Потом перепечатал, упихал в обычный конверт, который раздулся, как лягушка, и отправил в Лит.

Пару раз в командировку присылали бойцов с далеких лесных частей – это были даже уже не люди, а равнодушные, голодные животные, даже не вздрагивающие от окриков или ударов, а тупо, как механизмы, делающие какую-то работу.

Пусев в своих рассказах вспомнил все – и как его отправили в армейскую психушку (постарался злопамятный князек), и как он спасал деревенских шлюх, который дежурный по части увез в лес на пожарной машине и выкинул, босых, в снег (это не помешало им, вылечив обморожение, по-прежнему навещать солдат)

И как он забирал с аэродрома местного, которому солдат разворотил живот очередью, и запомнил искренне недоумение в затухающих глазах старика – тридцать лет ходил по этому полю, прямо под крыльями самолетов к куму в соседнюю деревню, и вот на тебе, доходился до маслин в кишках.

И как боец, уже дембель, глухо выл на одной ноте, раскачиваясь и держать за голову, и говорил – посиди со мной, Пусев, мне плохо, мне страшно, я человека убил. Нам водки принесут.

И действительно, приносили водку, и они пили все вместе – командир части, дежурный майор, сержант, расстрелявший старика, и самец Пусев.

И как он, уже будучи дембелем, дотла сжег сверхзвуковой бомбардировщик – по счастливой случайности на нем не оказалось ядерных боеголовок, поговаривали, что и с такими ракетами стояли самолеты.

И как Романов, громадный северянин с Колымы, поскандалил с прапорщиком прыгнул в пожарный сто тридцать первый ЗИЛ, и на полном ходу врезался в стену находящегося рядом с пожаркой склада.

И как материли его солдаты – он поехал на губу, отдыхать, а они сутки разбирали завалы и заделывали дыру.

В общем, весело было – Пусев все это изложил самыми черными, самыми страшными красками – и прошел творческий конкурс.

Тогда он познакомился с людьми, так или иначе отмечавших его судьбу около тридцати лет – Натоновым, тогда, не первых экзаменах, темноволосым молодым человеком с едва намечавшейся лысиной, Зоей Михайловной, отношение с которой варьировали от неприязни и даже ненависти до полной симпатии и почти родственных отношений (она хромала на одну ногу и казалось Пусеву атаманшей, пираткой, по недоразумению оказавшейся на берегу), Есиным, Рекемчуком, в семинар которого он попал и где испытал свой первый литературный шок.

Познакомился – это, конечно, громко сказано. Натонов, откровенно мучающийся с похмелья, рассказал про символистов Серебряного века и поставил четверку. Энергичная черноволосая дама, Коденко, тогда еще тоже практически юная, выслушала невнятное мычание про революцию 905 года и, сморщившись, натянула три.

Но собеседовании комиссия поинтересовалась, откуда Пусев родом – и, узнав, что москвич, поставили пять. И, вздохнув, посочувствовали – мол, проходной балл вы все равно не набираете, именно одного балла вам и не хватает. Так что походите семестр вольнослушателем, поучитесь, сдайте экзамены, поработайте не семинарах – а потом мы вас зачислим.

Ну какие семинары? Молодая кровь буйствовала и рвалась наружу. О том, чтобы высиживать академический час под унылое (тогда любая лекция казалась унылой) разглагольствование, и речи не шло.

Пусеву хотелось пить и… ну, что обычно хочется молодому дураку, только-только вернувшемуся из армии?

Страна трещала по швам, в азиатских и кавказских окраинах (еще до того, как эти окраины переместились в Москву, основательно потеснив коренное население) выгоняли и вырезали русских, испитой подонок лупил боевыми снарядами по Белому дому, народ, сбросив узду, пустился во все тяжкие.

Но сам Пусев во время этого безобразия жил вполне себе комфортно. Он вдруг понял, что собаки не только преданные до гроба существа, но и неплохой источник дохода.

В один прекрасный день он встал, взял маркер и от руки написал три десятка объявлений – дрессировка собак, охрана, общий курс.

Стоит заметить, что на тот момент у него была только одна собака – щенок дворняги из лесной конюшни. Пусев, взяв его, нарушил все заповеди дрессировки и содержания – и щенок благополучно скончался от чумки пяти месяцев отроду.

Но тем не менее лихое время дало свою поправку – и на клич доморощенного кинолога откликнулись только в своем районе порядка шестидесяти человек.

Пусев набрал три группы на конец недели и схватился за голову – ему предстояло научить несколько десятков собак кусаться. Но как? На голые руки? Страна, очнувшись от советской дремы, первым делом кинулась продавать, все продавать, от предприятий до трусов, но не производить, и купить готовый дрессировочный рукав не было возможности. Попросить у профессионала на площадке и заодно проконсультироваться Пусеву как-то не пришло в голову.

Потом он вспомнил свою службу в пожарной охране, что пожарный рукав не прокусит ни одна собака в мире, пошел в ближайшую башню, в подъездах у которых, в пожарных щитах были свернуты рукава – и стащил один. Справедливо полагая, что если не он украдет рукав для нужного дела, что его все равно рано или поздно пропьют. Или украдут – но без пользы, чисто ради спортивного интереса.

В общем, на свое первое занятие он шел как герой – со щитком из сшитых меж собой отрезков рукава, толстенным щитком от запястья до локтя, и абсолютным непониманием того, что ему предстояло сделать.

Ну, понятно, привязать собачек в ряд. Дальше побегать, помахать руками. Дальше дать укусить. А если собака не хочет кусать? Ну как это не хочет. Хочет. А если нет? Тогда заставлю.

Так он прошел старой дорогой в лес – через воинскую часть, мимо фабрики Природа и школа, к юным еще березкам. К этим девственным деревцам и привязали счастливые хозяева своих волкодавов. Два добермана, три колли, один ризеншнауцер – хозяйка, молоденька девчонка со вздернутым носом, оглушительно кричала «Тина, фас!!».

Привязали хозяева собак и пошел себе Пусев махать руками. Да бегать мимо оглушающего ряда. Дальше все шло прекрасно – собачки резво хватали за щиток – правда, зубы соскальзывали с плотного материала – виляли хвостами от новизны ощущений, хозяева были счастливы, с Пусева пот катился градом и толстенькая пачка денег в кармана заставляла стараться.

Правда, один кобель колли попортил праздник жизни – он пару раз куснул щиток, потом решил, что это ниже его рыжего достоинства и отвернулся. Ах, так? – сказал Пусев – ты у меня будешь кусать, зараза.

И попер на бедного кобеля, как на кассу, тыча ему в нос щиток и повторяя – кусай, падла, кусай, тебе говорят, хозяева, кричите.

Взмокшие и рассерженные хозяева кричали, колли старался уйти и спрятаться за их ноги, потом решил – ок. Хотите, чтобы я укусил – укушу.

И в мгновение ока пробил незащищенную руку выше щитка. Кровь брызнула струей. Хозяева побледнели.

Пусев свернул занятие и, капая на пыль кровью, пошел домой. Ни бинта, ни зеленки, не перекиси он взять не догадался.

Как ни странно, от занятий никто не отказался. Время было такое – все хватались за все, спекулянты – за товар, бандиты – за ножи, аферисты – за что попало. Вот и Пусев был, в принципе, таким же аферистом. Хотя был влюблен и в собак, и в профессию.

Некоторое неудобство и смущение он испытал через несколько недель – когда отмучил уже несколько партий собак и один клиент выразил желание поработать частным образом, не жалея, конечно же, денег.

И тут выяснилось, что работать перед строем, когда каждой собаке достается максимум одна —две хватки, это одно, а вот индивидуальное занятие – совсем другое. К тому же Пусев совершенно не представлял, что можно делать кроме простого укуса.

Хозяин тоже что-то почувствовал, так как стал менее любезен, но вопросов пока не задавал, тем более что ротвейлеру все нравилось – и лаять, и рвать поводок, и висеть на защите.

Они работали в лесу в Богородском. Отдыхали после тяжелой борьбы человека собакой. И появился зритель- крепкий, коротко стриженный парень явно не бандит, с двумя мощными восточно-европейскими овчарками, увидел Пусева с клиентом и скромно встал в сторонке. Посмотреть. Ну, посмотреть, это дело обычное – Пусева же насторожили псы. Парень посадил их метров за тридцать, без всякого поводка, и пошел в сторону так, как будто они были привязаны. Собаки, превратившись во внимание, тем не менее с места не двигались.

Пусев, хоть и чувствовал себя неуютно под внимательным и спокойным взглядом парня, честно помахал руками и поиграл с ротвейлером в перетягивание рукава. Потом решил, что нужно прояснить ситуацию, и подошел к зрителю. Дальше состоялся интересный диалог.

– После армии? – спросил парень без всякого приветствия.

– Ага. – ответил Пусев.

– Погранец, что ли?

– Нет, пожарная охрана.

– В пожарной охране были собаки? – удивился парень.

– Откуда? – так же искренне удивился Пусев – не было никаких собак.

Парень помолчал, обдумывая, потом уточнил.

– У тебя кинологическое образование?

Пусев, ощущая себя очень неловко, усмехнулся.

– И образования тоже нет.

Парень посмотрел на него, как на неведомого зверя.

– Так почему ж ты дразнилой пошел?

– Нравится – во весь щербатый рот улыбнулся Пусев – а ты кинолог?

– Да – вздохнул парень – я профессиональный кинолог. Мент. Ты с ним поработай выдержку, потом съем с рукава после прекращения сопротивления, потом атаку на неподвижного человека.

Пусев кивал, как китайский болванчик. Парень покачал головой.

– Сколь, блин, самозванцев видел, но они обычно после службы начинают собак портить. А чтобы вот так, на ровном месте – такое впервые вижу.

Он свистнул собак – они рванули с места – потом остановил их, потом жестами положил – посадил – поставил, потом подозвал и пошел в сторону выхода. Пусев рванул следом.

– А может вы меня научите? Может вам помощник нужен?

– У меня помощников полный питомник.

– Красная звезда? – блеснул познаниями Пусев.

– Ладно, давай телефон, если нужно будет – я позвоню.

*

Именно в это время проявилась черта характера, которая потом попортила много крови Пусеву и с которой он тщетно боролся всю свою жизнь – абсолютная, полная неспособность заниматься тем, что ему было неинтересно. Он не просто делал спустя рукава или, к примеру, засыпал над работой – но чувствовал отвращение такой силы, что справиться с ним не мог при всем желании.

В его жизни, кроме Литературного института, именно в то время появилась конюшня и прорубь.

Пожалуй, единственное, что притягивало Пусева всю жизнь, его единственная верная любовь – это лес. Любой лес – и трещащий от мороза и ноющий от комаров, вешающий клещей на ноги и тянущийся однообразной полосой во время долгих пробежек, лес, прячущийся во мраке от плясок косматого огня. Пусев не просто любил лес, он каждую свободную минуту старался быть в нем. Бежал в лес и с икшанских огородов и с Борисовской заимки, а уж столичные парки он просто исследовал вдоль и поперек.

Лосиный остров был для него вторым домом – с одной стороны, на улице Абакумова, в домиках, добротно построенных пленными немцами, жил его отец. Жил, как оказалось, лучшие свои годы – и когда забирал маленького Пусева на выходные, то обязательно водил в Лосиный остров. Там они кормили пятнистых оленей в загоне, шли до лесничества, сидели на берегу пруда. Отец курил, Пусев брызгался в мутной воде или крутил колесико приемника, пытаясь найти в шипении помех далекую музыку.

Матушка жила с другой стороны Лосиного острова – на улице Подбельского, которая сейчас стала Ивантеевский, в коммунальной квартире. «система коридорная – на тридцать восемь комнаток всего одна уборная» Комнат было не тридцать восемь, а три, но всякой коммунальной экзотики и от этих трех хватало с лихвой.