Тигр грозового неба

© Константин Александрович Уткин, 2025

ISBN 978-5-0068-8512-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Он торчал в приемной второй час – в узеньких брючках с открытыми лодыжками, куцем пиджачке, застегнутом на одну пуговицу, с каким-то недоразумением вместо портфеля, в которое могло уместиться три листа бумаги, ни никак не бутерброд с термосом.

У него была ипотека в одном из человейников, был не вылезающий из телефона сын, была весело изменяющая ему жена.

Впрочем, он предпочитал не догадываться об изменах – так было проще жить.

Работал этот бедолага в одной из газет желтушного цвета, которые еще существовали благодаря неистребимому интересу пенсионерок к звездной жизни и самым невероятным сплетням.

У него был мягкотелый начальник со странными пристрастиями – он любил дородных женщин в носках, наступающих ему не лицо. Тогда он всхрапывал, как молодой жеребец, бился в конвульсиях и получал долгожданную разрядку.

Правда, подчиненные об этом не знали – об этом не знал никто, кроме тех самых дородных женщин в носках и меня.

Собственно, когда я сказал ему, что вижу не щеке отпечаток ступни сорокового размера в… в носке с веселенькими василечками, он сначала побледнел, потом побагровел, потом собрался наказать болтунью.

Пришлось сообщить ему несколько фактов из его жизни, про которых не знал никто вообще, даже он сам предпочел бы забыть – после чего у меня в приемной появился тщедушный молодой человек в модных узеньких брючках, куцем пиджачке, ипотекой, женой-изменницей и тупеющим от телефона сыном.

Молодой человек приходил ровно в девять утра, садился рядом с секретаршей, которая обращала на него внимания не больше, чем на секретер, и терпеливо ждал аудиенции. Емы было сказано прямо и конкретно, что разговаривать с ним никто не будет, что никакой информации, кроме той, что в открытом доступе, он не получит, но если ему платят за нахождение в моей приемной – то ладно, пусть сидит. Главное чтобы никому не мешал и не лез с глупыми разговорами и бестолковыми вопросами. Вот за это – глупые разговоры и бестолковые вопросы – он будет незамедлительно изгнан.

Вообще, конечно, представитель офисного планктона у меня в приемной выглядел несколько странно – у меня не собирались очереди экзальтированных фанатов, не толпились жаждущие немедленного исцеления, так же не было замечено тех, кто не желает выздоравливать, но радостно готов платить за внимание к своей персоне, на радость различным аферистам от психологии.

В закутке, где помещались два стула и стол секретарши, просто негде было бы разместить клиентов популярного психолога – был бы я популярным и был бы я психологом.

Более того, ни в одной социальной сети не сверкала моя лысина, никто не видел фотографий, снятых с одной лишь целью – утереть носы неудачникам, ни на одной доске объявлений, ни на одном торгашеском сайте вроде «Умыто», которые безбожно драли деньги за каждый чих невозможно было найти объявления с рекламой моих услуг.

На двери не было названия фирмы. Когда меня стали спрашивать соседи, а чем ты занимаешься, а отвечал очень туманно, а потом прибил табличку Мосгипроснабсбытхолод. Такое замечательное название говорило само за себя, что люди за дверью собрались уважаемые, занятые, не склонные к бессмысленным беседам и лучше их не тревожить.

Сначала, давно, на заре моей розовощекой юности (вру) я снял офисное помещение в деловом центре, каком-то сверкающем всеми плоскостями фаллосе, торчащем над бедной Москвой, со скучающей деревенской охраной на первом этаже, висящими за окнами с пугающей регулярностью промышленными альпинистами – много стекла – много стекломоя, в общем, в пластиковом центре успеха. Скучном, безжизненном, пошлом символе больших денег и больших проблем. Из окна прежнего офиса, которое шло ровно от пола до потолка, было видно хаотичное нагромождение камней гигантского города, зеленая шуба деревьев на крутых склонах реки, сверкающий купол религиозного новодела, и ровная серая дымка смога.

Но это ладно. Стеклянное здание было мертво – тысячи людей, его облюбовавших, занимались лишь ожесточенной гонкой заработков, больше их ничего не интересовало и интересовать не могло.

Все человеческие черты были задавлены всеобщей бешеной жаждой обогащения, а мне это слегка (вру, не слегка, а очень сильно) мешало.

В итоге я нашел замечательное место – в 20 минутах неспешного хода от Кремля, на самой маковке одного из московских холмов, со входом со двора. Практически, это было отдельный дом, одноэтажное строение в торце другого дома. Чем была замечательная эта маковка – так это древними, но не дряхлыми домами. Каждый из них имел, что рассказать, и иногда, в глухие осенние вечера, когда пахло прелой листвою, когда кисея дождя колыхалась в фонарном свете, и даже рев никогда не спящего города оставался внизу – казалось, что эти приземистые, крепкие старики в окружении юных многоэтажек вызывают к жизни невероятный узор миллионов прошедших через них судеб.

Рядом, под длинным навесом, под который всего сто с лишним лет назад выходили двери комнаток с веселыми девицами, где в окошке, освещаемом лишь мутной свечой, круглосуточно торговали водкой – сегодня под ним располагались такие же странные конторы, как и у меня, и они так же занимались какими-то непонятными делами, не терпящими огласки.

И, если не считать толп туристов, ежедневно топчущих тротуары, было тихо. Настолько тихо, что иногда мерещились какие-то незнакомые разудалые песни, извилистое визжание гармоник, журчанье балалаек и разрезающий махорочные облака оглушительный гвалт.

На мутном московском небе чернела двускатная крыша и узорные стальные опоры, светились тусклые электрические фонари и по загаженному булыжнику двигались тени. Они то шатались, как на палубе в качку, то шмыгали воровато, то дрались, то обшаривали упавшего и раздевали его донага.

Мерещилась бурная и жуткая ночная жизнь – естественно, чуткий человек в таком месте не выдержал бы и дня, а сверхчуткий – и часа.

Оставались только уверенные в непоколебимости земного предметного мира господа с железными мозгами и отличным желудком. Их совершенно не интересовало прошлое, каким бы загадочным и страшным оно не было. Они не испытывали ни малейшего желания копаться в ушедшем, предпочитая оставлять покойникам их тайны, но память места диктовало свои правила – многие их них предпочитали со временем продавать свои метры в сверхпрестижном районе, или хотя бы сдавать, как мне владелец кирпичной одноэтажной пристройки.

Он, это владелец, тоже был первостатейным пройдохой, ломил запредельную цену и очень огорчался, когда я не спорил. Крутил, юлил, прятал глаза и поднимал снова, находя все новые и новые преимущества. Нет соседей – раз. Место – два. Единственное такое помещение во всем городе – три. Воздух, изумительно чистый для Москвы – четыре. Тишина – пять.

В конце концов он дошел до того, что стал расхваливать яркие сны, которые не дают ему соскучиться ночью, что такие сны он не видит нигде и никогда.

Когда я и за это надбавил, он почесал голову, потом оживился и запросил еще больше за разрешенное печное отопление.

– Печь!! – кричал он – пятнадцать минут от Кремля и печь!! Печь со всеми бумажками!! Разрешенная печь!! А сны!! А воздух!!! И что ты после этого хочешь!!!

Я хотел арендовать его помещение по меньшей мере на год, обещая, что не буду в нем устраивать голые оргии, не буду вскрывать трупы, разделывать или содержать скотину, устраивать наводнение, пожары и взрывы.

Он смотрел на меня подозрительно, он мне не верил, но деньги, деньги. Да и зачем? Зачем мне его домишко в самом древнем уголке? В конце концов пришлось назвать одно известное литературное имя и признаться, что я личный негр этого имени, но для работы мне нужно именно вот такой одноэтажный кирпичный домик в древнем углу со своей историей. Потому что следующая серия книг моего писателя будет именно про этот легендарный уголок и мне нужно дышать его воздухом, впитывать его легенды и преобразовывать их в шедевры для моего работодателя.

Хозяин смотрел на меня с досадой, недоверием и восторгом. Досадой – потому что моего писателя он знал, и думал, что тот настоящий писатель и пишет сам. После моих объяснений, что сам уже никто давно не пишет, потому что это невыгодно в первую очередь издателю, что все знаменитые сегодня писатели – за исключением Полякова – пользуются целыми штатами негров – он загрустил, потом посмотрел на меня с уважением и перестал взвинчивать цену. Только попросил разрешения заглядывать на огонек, почувствовать, так сказать, причастность к тайне творчества, на что получил однозначный и категорический отказ. Тайну ты все равно не увидишь, да и смотреть не на что – сидит согбенный бедолага с красными глазами, пялится в экран и ожесточенно лупит по клавиатуре, в девяти до шести с перерывом на обед и редкими перекурами. Все. Ничего таинственного – хотя да, слава куется именно так.

В общем, мы стукнули по рукам, у хозяина горели щеки и сверкали глаза от свалившейся на него в одночасье громадной суммы – первый месяц, последний месяц, залог и еще гонорар риэлтору. Не было никакого риэлтора, понятно, но гонорар был – пришлось удовлетворить этот неожиданный приступ жадности, а поскольку хозяин несмотря на все уважения стал лихорадочно соображать, за что бы еще слупить с меня денег, пришлось крайне серьезным тоном (я это умею) заявить, что обманул разок – и будя.

Правда, пришлось накинуть еще за небольшую перестройку – я соорудил что-то вроде приемной, в которую посадил хорошенькую девочку, чья задача была сидеть и отвечать редким гостям, что начальника нет и неизвестно когда будет. Или что я занят и непонятно, когда освобожусь. Она и сама не понимала, за что ей такое счастье – ходить на работу для того, чтобы готовиться к экзаменам, играть в компьютерные игрушки, кокетничать с подчиненным нашего клиента (до сих пор не пойму, почему я позволял ему сидеть рядом с ней и вздыхать, как скучающая собака) – да еще и получать за это деньги. Чем мы занимались, она понятия не имела и думала, что это тайная контора для отмывки рогов и копыт, или прачечная, или букмекерская контора для приема ставок на смертельные бои. В общем, что-то страшное и криминальное – но ее это никак не касалось, и ежемесячная сумма гасила и эти обоснованные опасения. Она сидела со мной не первый год, стала мне чем-то вроде родственницы, уважала меня на грани обожания, но так и не понимала, что я делаю и за что получаю деньги.

Это неудивительно – никто не понимал, откуда у меня деньги. Я не работал. Я тратил время на поездки в разные приятные места Москвы, наслаждался спортом, водил девиц в гостиницы, посещал кинозалы и выставки. У меня не было штата осведомителей, рекламы, агентов – более того, я всячески скрывал свою деятельность, в отличие от коллег-аферистов.

И при этом, в отличие от коллег, аферистом я не был.

Я просто торговал информацией, деря за нее баснословные деньги. Конечно, меня хотели убить – и те, кто информацию получал, и те, про кого она была. Охота за мной продолжалась из года в год, поэтому я менял адреса, имена, фамилии, даже пару раз внешность. У меня не было телефона, привязанного к паспорту, заказы я получал через теневой интернет, у меня не было сетевой истории – и вообще, я был убит пятнадцать лет назад. Убит для всего мира, и никто не знал, что я жив и здоров. Родители к тому времени благополучно и не очень отошли в иной мир, друзья растерялись, от семьи остались ошметки, не подлежащие восстановлению – тем более что сын, получив наследство, скорее радовался, чем горевал.

Схема моей работы была до крайности проста – заказчик хотел информации про, например, конкурента. Я получал громадный гонорар и говорил – он любит, когда толстая женщина в зеленых носках ставит ногу ему на лицо. Этого доказать невозможно, про это не знает никто – так же как про то, что в шестнадцать лет он имел половое сношение с кошкой, замотав ей лапы скотчем. Заказчик предоставлял информацию своему врагу, тот сначала падал в обморок, потом кричал, что это все вранье и требовал доказательств – а после рассказа о еще некоторых милых подробностях его бурной жизни становился тихим, послушным и выполнял все требования.

Потому что про это знать не мог никто, никогда. Это выходило за рамки всей его жизни, всего его понимания процессов и событий, и было страшно.

За отдельную увеличенную многократно плату и мог предоставить ленту происшествий, про которые мог знать только сам подопечный, ну или Господь Бог.

Я не был подопечным, не был, конечно, Богом, я обычная земная тля – но знал все до мельчайших деталей.

Эти знания позволяли мне жить безбедно – но не полноценно.

Я был мастером – но будь оно проклято, такое мастерство. Стоило мне лишь слегка сосредоточиться на человеке, не обязательно глядя ему в глаза или, к примеру, держа за руку, как в сознании начинала развертываться пестрая лента его жизни. Причем, повторяю, полностью, без какого-либо монтажа и стыда.

И что делать прикажете мне, от природы не сильно любопытному? Я старался не общаться с людьми, старался их не замечать, тем более – не концентрироваться на какой-то отдельной личности.

И если сомнительный дар был обрушен на меня непонятно за какие грехи и сделать с ним я ничего не мог, хотя, видит Бог, пытался, то возвести ментальную стену между собой и окружающим миром пришлось научиться самому.

Впрочем, для начала хорошо бы вспомнить, как все начиналось – в веселые года, когда на дымящихся развалинах великой страны пировали разномастные стервятники и падальщики.

Рушилось все, руководящие должности занимали странные люди, по властным коридорам гуляли наглые янки с советами, как бы повыгодней для них уничтожить своего врага, государство – утопию, которое первое в мире показало, что человек может жить спокойно, равноправно и надежно.

Заповедники в одночасье стали охотничьими угодьями, а охотхозяйства – тиром для всего местного и не только начальства. Зверье выбивалось до последней шерстинки, и никого это не смущало.

Впрочем, проклятое время иногда давало интересные плоды. Так, один армянский предприниматель, владелец нескольких кафе в дальневосточной глубинке, вдруг получил возможность стать директором заповедника. И, конечно, не смог отказаться. Видимо, от полного уничтожения заповедник спасло только его крайне отдаленное месторасположение – а на вертолете летать затратно, да и простых оленей с медведями можно было настрелять практически рядом с поселениями. Заповедник не охранял какой-либо конкретный вид, амурского тигра или леопарда, а лишь гряды бесконечных, угрюмых, поросших золотой листвянкой сопок, продуваемых всеми ветрами гольцов и бушующих под прижимами рек с бурой водой.

Осенью реки вскипали и выходили из берегов от стада крутых спин прущего на нерест лосося, обжирающиеся кожей и икрой медведи не обращали внимания на двуногих хищников, за несколько месяцев обеспечивающих себе годовое безбедное существование. Но природа изобильна – и даже варварское истребление людьми не смогло остановить вековой механизм миграции из рек в океан и обратно.

И вдруг выяснилось, что в добавление к заповеднику идет – причем идет принудительно – какая-то странная научная деятельность, о которой нужно отчитываться в самой Москве. Владелец кафе в глубинке об этом понятия не имел, и никакая диаспора, подставляющая плечи в трудных случаях, помочь не могла.

Но в советское время работа в заповеднике велась, и через старые кадры новый начальник сделал заманчивое предложение москвичам – приезжайте и гуляйте по заповеднику, сколько хотите. С меня транспорт, оплата и еда, с вас – не бить краснокнижных животных и предоставить хоть какие-нибудь отчеты за это время. Хоть старые с новыми датами, кто их там будет проверять.

Было бы предложение, а желающие найдутся – и меня пригласили, чтобы разбавить компанию молодоженов, в экстремальное свадебное путешествие по дальневосточной тайге, причем в такую глушь, где даже тигры не водятся. Лишь медведь и олень.

В Москве танки ломали асфальт, праздные гуляющие любовались обстрелом Белого дома, в телевизорах – которые продавались едва ли не на развес с машин – пели трусы, газеты бесплатных объявлений были забиты рекламой магов и публичных домов, и убежать на три месяца в глухомань представлялось единственной возможностью сохранить хотя бы часть рассудка. Конечно, я согласился.

Тем более что встретил соседа – он хорошо поднялся, купив машину водки и лихо обменяв ее на ваучеры, а чемодан этих бумажек позволил ему владеть огромным мясохладокомбинатом на окраине, у леса. У него все было в лучших традициях того времени – золотая цепь толщиной с руку и малиновый пиджак, «мерин» и две певички на подхвате. Впрочем, он не сильно загордился – и лишь изредка пенял мне на то, что я отоваривался спиртным в пьяном доме возле отделения милиции, который торговал весь, сверху донизу, каждой квартирой.

Хозяин жизни уважал моих собак и мои стихи и иногда угощал настоящим вискарем, разлитым, впрочем, все в том же доме.

Так вот – я встретил соседа, точнее, верхнюю его часть, прямо возле подъезда. Прекрасно сохранился его малиновый пиджак, его цепь, его золотые котлы, его цветные внутренности грудой на асфальте. А вот нижней части не было вообще. Что там взорвалось – то ли урна, то ли метко брошенная граната – я не знал, но испытал жгучее желание куда-нибудь свалить, куда-то, где вообще нет людей.

И вот тут-то старый приятель, дружок еще по детскому юннатскому кружку, предложил поехать в заповедник – мол, со мной невеста и ее подружка, но я же с двумя бабами в тайге умом решусь!!

Мог ли я отказать другу? Конечно, нет. И после недели в поезде, когда мне три раза пьяные офицеры из соседнего купе пытались набить морду – ну не нравится пьяным людям моя морда, свойство у нее такое, они не виноваты – после ночи на вокзале, когда между дремлющими на стульях в зале ожидания людьми фланировали воры, ловя возможность тиснуть угол или вообще любой багаж, после отсыпного дня в конторе заповедника (да, прямо так отоспались с молодой подружкой невесты, на год вперед), грохочущей и трясущейся вертушки оказались на первой стоянке.

Потом стоянок было много, причем некоторые вполне экзотические – в заброшенном лагере, например, где идти было тяжело то из-за ржавой колючки, то от выбеленных черепов, или на бывшей погранзаставе, дверь в которую выломал – перекрутив кованые петли – медведь и оставил на беленых стенах отпечатки лап и носа на стекле.

Но болезнь моя, или дар, или особенность, как хотите, началась именно на первой стоянке.

Мы были чужими этому месту – мы разорвали тишину грохотом лопастей и чадом черного выхлопа, мы суетились, восхищались недозрелой брусникой (сколько мне ее потом пришлось съесть) и бурным потоком мутной буйной воды, мы сразу стали кидать в ямы на поворотах русла крючки и таскать голодных полуметровых хариусов.

А нахмурившие лбы сопки наблюдали за нашей суетой и им это не нравилось – по крайней мере, мне так казалось, остальные члены маленького нашего отряда просто повизгивали от восторга своей слабой частью или вели себя демонстративно – мужественно сильной. То есть я с другом и проводником старались жить как раньше, приноравливаясь к непростому таежному быту, не обращая внимания ни на что. Это был единственно верный путь.

Само собой, я не собирался заниматься никакой научной работой, хотя для директора был объявлен почвоведом, и про почвы знал только то, что под слоем мха лежит вечная мерзлота и встречается золото.

И мне первое время совершенно не нравилась тайга, она меня пугала своим суровым равнодушием – кроме того, мне постоянно что-то мерещилось. То зэки в рванине, то какие-то меднолицые охотники в расшитых бусами кожаных одеждах, то бородатые купцы на подводах с тюками меховой рухляди.

Мне было страшно даже отойти до ветра от зимовья – хотя через несколько дней я с собой все-таки справился.

Тем не менее я не подавал вида и для моих спутников все было нормально – я таскал рыбу и жарил ее, коптил, собирал бруснику горстями, стрелял по глупым рябчикам, которые рассматривали нас, топорща хохолки, учился жарить ландорики – так местные называли толстые лепешки, заменяющие таёжникам хлеб.

Но далеко отойти от зимовья не мог и совершенно не переносил одиночества – за рыбой я ходил с напарником или проводником, за ягодой – с девицами, и в туалет брал бы с собой компанию, если бы это не казалось странным.

И, честно говоря, предпочел бы провести все время в гостеприимном зимовье, которое и срубили-то год назад, с нестандартно большими окнами, светлое, пахнущее смолой, истекающее янтарными каплями на стёсах, оленьими шкурами на широких нарах и железной печью.

К этому месту я привык, и оно меня не пугало – чего нельзя было сказать про горбы окружающих нас сопок, часть из которых была облита светлым осенним золотом осыпающихся перед зимой листвянок, а часть чернела недавним пожарищем.

Но мой товарищ горел желанием показать нам все местные красоты – даром что они располагались в десяти-двадцати километрах от зимовья.

Проводник сопровождать нас отказался наотрез, не сильно вдаваясь в причины отказа. Мол, Курайгагна – река прямая, как черенок лопаты, идите вдоль русла и не заблудитесь. Главное зимовье не проморгайте, там слева столетняя избушка стоит, после десятого километра налево смотрите, внимательно смотрите, аккурат за вертолетной площадкой вверх по ручью. А меня – нехорошо усмехнулся он – духи туда не пускают.

Я пристал было с расспросами насчет духов, но проводник, недолюбливающий меня за интеллигентскую робость и никчемность, пояснять свои слова не стал.

Мы нагрузили рюкзаки – причем наши девицы, еще не измотанные таежными тропами, потребовали себе полной выкладки, без скидок на их слабый пол – и мы пошли «солнцем палимым». Любимая присказка проводника, который опасался духов – пошли, солнцем палимым.

Солнце в самом деле пекло нещадно, сопки сверкали, слепили, как бока начищенного медного самовара, из-под ног с треском стреляли в стороны кузнечики, рюкзак ломал мне еще не привыкшие плечи – девы, требовавшие нагрузки, уже через пару километров начали мило капризничать.

Мой приятель оказалась человеком жестокосердным – вот вам река, вот тропинка, никуда не сворачивайте, мы вас подождем, когда придет время привала.

Привал пришлось делать скоро, делить поклажу, подкреплять силы чаем с пряниками – тогда в рюкзаках еще была городская глупая роскошь, пряники – и решать, как быть. Потому что даже без груза наши прелестницы идти не могли – проваливались в метровый слой пружинящего мха, задирали ноги, как цапли, стонали, охали и ныли.

Веселая прогулка за достопримечательностями обернулась чистым адом – и что там такого, чего нет тут? Те же сопки, лиственницы и темная густая вода, вьющая струи на стремнине и взрывающаяся пеной на перекатах. Может, домой, ну его, это озеро?

Но друг был суров и непоколебим – это не просто озеро, это место силы, там побывало десять человек за триста лет, из них шесть – шаманы, а трое пришли со мной.

Услышав про шаманов, девы притихли, но при попытке взять поклажу повалились прямо на нее. Без груза они бы дошли, наверное, но с грузом – никак. Прости, любимый, не рассчитала, но ты же у меня сильный, ты же справишься с проблемой?

В общем, конечно, мы все понимали – нежным женским ножкам не место в болотных сапогах, хрупкие плечики невесты не должны ломать лямки рюкзака, и вообще, только ну очень умная особа согласиться поменять свадебное путешествие на верховую пустынную лиственничную тайгу, где лишь тучи комаров над брусникой, голодный хариус в ямах и широкие звериные тропы, где остроконечные кабарожьи копытца давит широкая стопа медведя.

Ну ладно, согласилась от большого ума, то есть любви, и теперь нам надо что-о делать с грузом.

Потому что девица в прямом смысле валились с ног, ходьба вообще не свойственна городским девочкам, ходьба по тайге тем более.

Решили так – мой друг ведет девиц налегке до зимовья, бросает там, предварительно постреляв из ружья, чтобы дать понять «дедушке» что мы люди, что нас много и что у нас есть огнестрельное оружие, от которого лучше держаться подальше.

А я остаюсь с кучей припасов ждать его на день – другой. Отдыхаю, отсыпаюсь, отъедаюсь, дожидаюсь, потом мы грузим на себя все что осталось, и уходим.

В общем, план был грамотный, лучше него могло быть только возвращение в первое зимовье, к его панорамным окнам и недоделанной коптильней.

В общем, удалились в тайгу – мой друг с двумя притихшими девицами, совершенно не ожидавшими такой мрачной тяжести вместо легкой и веселой романтики, свойственной привычным подмосковным походам.