Легендарный Лит. Через этот особняк прошла вся российская и советская литература

Другая сторона Лосиного острова запоминалась в основном лыжами – матушка, в которой бурлила молодая кровь, брала его в лес в любую погоду. Маленький Пусев на маленьких лыжах, обросший мохнатым инеем честно пыхтел по лыжне, и она казалась ему бесконечной, а сосняки – громадными.

Потом оказалось, что проходили они не больше трех километров, а громадными молодые посадки могли показаться только маленькому мальчику.

В общем, с лесом у Пусева был такой же роман, как и с Литературным институтом, только на двадцать лет больше.

Запоров сессию, но получив богатейший интимный опыт, Пусев, имея много денег и еще больше свободного времени, оседлал велосипед и стал наматывать километры на ступицы.

И в одни прекрасный день увидел шеренгу лошадей, не спеша идущих по дороге.

У Пусева был опыт езды – оказавшись второй раз в седле, но поехал строевой облегченной рысью, чем сильно удивил тренера Певцова – отца артиста. Настолько удивил, что Певцов пригласил его заниматься каждой утро, но в то время Пусев работал пять два и вынужден был отказаться.

Но ездить верхом ему понравилось. Настолько, что при каждой возможности он тащился на ипподром, нависал на верещащими у окошка кассы девочнками и ждал, как аист марабу над скандалящими грифами – потом выхватывал большой кусок. Окошко регулярно открывалось, высовывалась рука с билетиком – и Пусев, вытянув кисть над головами, точным жестом выхватывал его.

А тут – лес, вечер, солнечные лучи горят на соснах, лоснящиеся бока гнедых лошадей – сказка, диво дивное.

А можно покататься? – Можно – А запись нужна? – Нет, приезжайте и катайтесь – А сейчас можно? – Можно и сейчас.

Ну и началось. Выяснилось, что конюшня принадлежит лесничеству, и лесники именно на этих лошадях должны делать обходы. Но они предпочитали ездить на тракторе, а лошадок отдавали в прокат. Рядом с прокатной конюшней существовала еще и рабочая – там стояли тяжеловозы, на которых трелевали деревья, попавшие под рубку ухода.

На конюшне работали девчёнки, два дня через два – причем делали он абсолютно все – косили траву и отбивали денники тоже сами (отбивать – слэнг, значит менять старые опилки на новые), а это работа не для слабых женских рук.

В общем, Пусев, как и положено, предложил свою помощь – да так и остался на конюшне не ближайшие несколько лет. Причем остался в прямом смысле – девчонкам- инструкторам принадлежало две просторные комнаты (даже три – с просторной холодной прихожей, в которой толпились сапоги, краги и валенки) в которых вполне комфортно можно было ночевать.

***

Бархатов любил вечерние прогулки по центру – он даже подумывал завести себе трость, тяжелую палку с серебряным набалдашником, узловатый солидный предмет красного дерева. Но к такой стильной вещи просто необходим был цилиндр и плащ-накидка, но это, как подозревал Тим, могло бы скинуть его в яму самого дремучего декаданса. А жизнь была прекрасна. Жизнь была великолепна. Жизнь текла к нему со всех сторон ручейками весенних банкнот.

Взбалмошный старик, бывший главный редактор, в течении почти что четверти века топивший газету был наконец-то отстранен от дел, оставлен на должности свадебного генерала, специально придуманной для него. Иногда ему разрешалось занимать драгоценное место – в прямом смысле драгоценное – простынями своих политических, ужасных, скандальных статей.

Тим морщился, но разрешал – все-таки Старик был именем, и, пока газета не обзавелась выгодными либеральными читателями, необходимо было хоть изредка баловать уходящих советских подписчиков привычным материалом.

Но пора было эту практику прекращать. Он и так позволил остаться бывшему главреду на теплом месте, получать приличные деньги практически не за что – эти суммы путем нехитрой операции Тим собирался перебросить на свой счет – да еще позволять регулярные публикации. Это, пожалуй, было бы чересчур.

В общем, конечно, Тимофей Бархатов не был опереточным злодеем. Да и вообще злодеем не был, если трезво рассудить. Он был розовощеким пухлым пионером, свято верящим в добро, справедливость и ВЛКСМ. Потом вдруг оказалось, что комсомольцы все как один рвачи, хапуги и выжиги, а пухлые щечки с девичьим румянцем не только говорят о хорошем пищеварении, но и притягивают алчные взоры тощих волков в человечьем обличии, и отбиться от них можно, только став таким же волком.

И юный Тимоша стал брать пример с прожженных сволочей, и его отхлестанные щеки пылали совсем другим багрянцем. Очень скоро все узнали, что Бархатов – он, конечно, человек глубоко и принципиально неприличный, но что если быть ему выгодным, он даже не предаст. Минимум в ближайшее время. С ним можно даже дружить – если не забывать, что Тим спокойно ждет удобного случая, чтобы с доброй улыбкой сломать хребет.

Единственное, чего не переносил Тимофей – это любой критики. Когда Топляков снимал его статьи за серость— он аж передергивался волнами нервной дрожи, но смотрел в свой родной текст и соглашался. Да, в самом деле, и как вы это увидели, мне вот не хватает профессионализма такие тонкости разглядеть, спасибо, спасибо, спасибо за то, что открыли мне глаза.

Пусев же, брякнувший, что текст книжки «Яма для журналиста» серый, как ноябрьское утро, был обречен.

Но, в общем, это была славная работа. Тимофей не зря четыре года полировал языком седой зад главреда – теперь же, став главредом сам, не смог отказаться от резвых языков своих сотрудников.

Но иногда хотелось прогуляться. Даже без узловатой трости с серебряным набалдашником, даже без почтительно внимающего ученика – пройтись, как обычный человек, и чтобы встречные прохожие даже не подозревали в нем главного редактора. Чтобы стать обычным рыхлым дядькой в мешковатом костюме, каким-нибудь начальником отдела или стареющим снабженцем.

В общем, это ему прекрасно удавалось. Настолько хорошо, что Тим начал даже сомневаться, все ли в порядке в нашем королевстве – чтобы никто, ну никто из прохожих не обратил внимания на известного прозаика, главного редактора легендарной газеты, заместителя председателя Союза писателей. Бархатов шел и саркастически улыбался – вот если бы вместо него не спеша фланировал Телушкин, то, конечно, реакция прохожих была бы другой. Хотя почему – непонятно. Телушкин – гора колыхающегося сала под два метра, ну и Бархатов тоже высокий и, как стеснительно он говорил, полненький. У Телушкина жиденькие кудри пытаются прикрыть растущую лысину, у Бархатова даже лысина солидна, и густые волосы вокруг подчеркивают ее начальственный блеск. Телушкин, как самый настоящий графоман, фонтанирует текстами – по любому поводу и, конечно, безо всякого повода. Бархатов тоже пишет много, как и положено писателю, каждый день, ища время в забитом расписании литературного функционера. Но вокруг Телушкина собралась бы толпа, все бы достали свои смартфоны, снимали бы его, кто нагло, кто осторожно. Но чтобы появления большого литературного начальника прошло совсем никем не замеченным… да, что-то не ладно в королевстве, что-то не ладно.

Бархатов проплыл по Хохловскому переулку, покосился на бывшее здание ГЛ – да, упустил старик такое здание. А новый хозяин, турецкий застройщик, увеличил старинный особняк на три этажа и открыл в нем хостел.

А вот дуб возле изуродованного дома сохранился. Дуб повидал многое – и шустрого живописца печальных российских пейзажей, и грузную старуху-миллионершу, которая отдала ему особняк под жилье и мастерскую, и даму, привлекательную исчезающей цыганской красотой, которая навещала живописца в этом домике.

Тим прошел мимо знаменитой Ляпинки, вспомнив почему-то Натонова – всеми любимый преподаватель Литературного института окончательно спился и умер от цирроза.

Бархатов покосился на стену Морозовского сада, но подниматься не стал – его мало интересовали клочки зелени в каменной Москве – свернул в Трехсвятительский и мимо храма спустился на плавящуюся от зноя площадь.

Он стоял в своем черном костюме, с лысиной хоть блины пеки, обливался потом и не понимал, что он тут делает. Ну да, Хитровская площадь, ну да, любимое место Владимира Гиляровского, ну да, смрадное дно Москвы.

Он-то, писатель и редактор, что тут забыл? Он же не Глеб Успенский, да и никаких страхов здесь больше нет. Клумбы пестрят анютиными глазками, вялые приезжие читают информационные стойки под стеклом.

При таком избытке информации каким-то образом на Хитровской площади умудрялись зарабатывать и экскурсоводы. Одна из них, девчонка лет двадцати пяти, бойко чирикала, на обращая внимания на своих клиентов, которые погрязли в телефонах.

– А вот здесь вы видите дом Ярошенко, в котором жили знаменитые нищие – вылезает такой страхолюдный дядя из-под нар, пьет стакан сивухи в долг, закидывает ранец на спину и идет, часто босиком по снегу для доказательства своей святости к замоскворецким купчихам. Им можно было продать чеку от колесницы Ильи-пророка, щепку от лестницы Иакова… вот в этом самом доме Ярошенко.

– Девушка – максимально вежливо заговорил мужчина, коренастый, со здоровенными накачанными руками и сверкающей, голой как бильярдный шар головой – все вы верно говорите, только с домами напутали. Вот этот, на который вы показываете – дом Бунина. Дом Ярошенко справа – вот этот, бывшие палаты стольника Бутурлина. А до этого домом владели многие – Голицыны, Степанов, а потом уже его дочка, вышедшая замуж за Ярошенко и взявшая его фамилию. А эти самые нищие, про которых вы так близко к тексту рассказывали, жили на третьем этаже дома Румянцева. Ну, в так называемом доме Румянцева, вообще-то он принадлежал церкви, в нем жили певчие Крутицкого подворья, в честь них и был назван переулок.

– Молодой человек – гневно воскликнула девушка – вы так и будете меня поправлять? Я экскурсовод, а не вы.

– А я купил билет на вашу экскурсию и вообще думаю – может, мне вместо вас рассказать про Хиву?

– Какую еще Хиву?

– Хорошо, про Мудрый рынок.

– Какой еще Мудрый рынок? Хватит мне мешать. Если вы такой умный, то ведите экскурсию сами.

Лысый только покачал головой, улыбаясь. Девушка приняла эту улыбку за признак капитуляции и продолжила.

– А сейчас мы с вами пройдем в настоящий московский дворик.

– Скажите пожалуйста, а где находилась Каторга? – отлипнув от смартфона, спросила зрелая дама в соломенной шляпке с цветами.

Экскурсовод опасливо покосилась на лысого, подумала и заявила.

– Вон дом, видите? Это Утюг. В нем и находилась Каторга. Или вот во этом. Никто не знает. Авакумов, например, утверждает, что никакой Каторги не было и в помине. Перепись семнадцатого года…

– Девушка!!!

– Вы опять? Вы поставили себе целью сорвать экскурсию?

– Милая девушка, я вас всего лишь поправляю, причем когда вы делаете грубейшие ошибки. Ну как это Каторги не было? Была. Какой еще семнадцатый год? Давайте с вами вспоминать даты. Когда наш дядя Гиляй основался в Москве? В 81 году. Когда Свиньин дом, Утюг и Сухой овраг стали Кулаковкой? Примерно в 88. Кулаков к тому времени был уже казначеем благотворительного общества, и кроме Каторги и Свиньиных домов прикупил себе сельцо Константиново, но это к слову. Но в 1902 году, когда Гиляровский привел артистов, исполняющих роли в горьковской пьесе «На дне» вооон туда, в квартиру переписчиков, он писал – давно нет ни Каторги, ни Рудникова. То есть Каторга существовала – причем это, как мы помним, неофициальное название – до 89—90 года примерно. Хотя есть сведения, что Кулаков, начавший заботиться о своей репутации, закрыл ее на фиг и устроил чайную и пивную. Так что девяностые годы Каторга не пережила. Она, притон буйного и пьяного разврата, работала, кстати, до одиннадцати вечера.

А вот в том доме, куда вы показывали, в доме Румянцева, существовали Пересыльный и Сибирь. Первый – в центре дома, еще три года назад в нем была столовая, я там кушал. Второй – с угла, он давно закрыт. А теперь посмотрите – видите шесть окон от арки? Вот это Каторга и есть. Крайнего окна не было, на его месте был вход. Следы этого входа остались на мостовой. Сейчас там иконописная мастерская. Вообще трактир был огромный, с двумя залами, оркестром и кухней.

– Вы все сказали? – девушка весь доступный яд вложила в интонации – тогда все-таки пройдемте в типичный московский дворик, заодно и посмотрим на следы Каторги, как уверяет наш такой образованный экскурсант.

Размягченные от зноя люди, которым лениво было даже спорить – а то ведь наверняка заступились бы за хорошую девушку и поставили на место наглого лысого умника – потащились за бодрой девицей. Тим последовал за ними, держась на расстоянии – не хватило еще получить замечание за халявное прослушивание.

Арка была перекрыта железной дверью. Тим посмотрел на асфальт – и, действительно, заметил очертания квадратного проема. Непонятно почему, но ему стало как-то не по себе и по мокрой спине просквозило холодком. Меж тем экскурсия втянулась в калитку и оставила ее открытой. Бархатов тоже зашел в арку и попал в тот самый «типичный московский дворик».

Тим сунулся в открытую дверь – и, увидев удивленного попа в длинной черной рясе, извинился и попятился. Посмотрел в подвал – в него вели выщербленные ступени, веяло мертвым холодом и жутью – но, если бы не решетка на замке, он бы спустился. Подошел к двери, толсто обитой дермантином – дернул, она оказалась открытой, толкнул вторую – в лицо пахнуло запахом старых коммунальных квартир, где-то бубнило радио, трещал жир на сковородке.

Время в этом дворе действительно остановилось – одноэтажный кирпичный сарай, узорная кладка освобожденной от штукатурки стены здания напротив, колокольня и сверкающий крест надо всем, чуть вперед и вправо.

Экскурсия обнаружилась за углом. Девушка, протянув руку к какой-то непонятной башне, уверенно говорила – но пятна на щеках намекали, что эта уверенность напускная.

– А вот здесь вы видите аутентичное окно семнадцатого века…

От группы, держась одной рукой за живот, а второй закрывая рот, отвалился лысый и пошел в сторону. Увидев удивленный взгляд Тима, он отозвал его в сторону и сдавленным от смеха голосом прошептал…

– Не могу больше, блин… аутентичное окно семнадцатого века… эта башня – сортир, пристроена в 1900 году. Вон там следы выгребной ямы… а окно заложил и сделал маленьким местный житель, Авакумов. Он, кстати, клянется, что никакой Каторги тут не было… год назад. Уф. Не зря семьсот рублей выкинул. Повеселился. Выпить хочешь?

Тим задумался. Большие дела требовали серьезного подхода. Когда он себе поставил цель – получить газету – то не пил. Ни капли в рот, ни… да, и это тоже.

Правда, лысый до омерзения напоминал Пусева, но – мало ли кто кого напоминает.

– А что вы предлагаете выпить? И где? В ресторане?

– Ну какой ресторан, о чем вы. Прямо тут, за углом. Тут хороший дядька обитает. Правда, у него пунктик есть, а так вообще замечательный.

– Пунктик? – Насторожился Бархатов. Не хватало еще с сумасшедшим пить, от которого и по кумполу получить недолго.

– Да ничего страшного, он не опасен. Я уже много раз с ним пил. Обещаю. Отвечаю. Я вам такое про Хиву могу рассказать…

– Про Хиву? – переспросил Тим.

– Ну да, так Хитров рынок на своем жаргоне назывался. Ну? Идем?

Тимофей задумался. Да, он главный редактор. Да, он питается в ресторанах. Он может себе это позволить. Но, в конце концов, должен ли он отрываться от народа? Должен ли он забывать о его кондовой, посконной сущности? К тому же в таком месте, которое просто обязывает занять – но выпить.

Бархатов махнул рукой. В конце концов, всё рестораны да рестораны – надоели!!

Лысый понял, что на чаше сомнений перевесило желание выпить – обрадовался сразу и оживился, взял Бархатова под мягкий локоток и повел за угол – к тому самому широкому приземистому сараю.

Когда, пригнувшись, они вошли в дверь, то на них пахнуло ночлежкой – смрадом давно не мытого тела и тряпья, табака и какой-то несвежей стряпни. В середине обширного пространства – темные кирпичи стен почему-то подчеркивали объем – стоял ободранный стол, явно спасенный от помойки, две деревянных колоды и желтая пластиковая табуретка. Вдали, у стены, на узком топчане лежал длинный тощий человек с лохматой седой головой и ноутбуком не животе. Он косился то на экран, то на клавиатуру и тыкал в нее указательными пальцами.

– Дедуля!! – радостно провозгласил лысый – вставай, мы водки принесли!! Дедуля не оживился, как должен был бы оживиться любой уважающий себя алкоголик, а сказал.

– Этот графоман новый стишок напечатал. Про литературу. Все у него, гада, графоманы, а он сам графоман конченный.

Бархатов прищурился – и, к своему изумлению, узнал в постояльце сарая дубового сидельца.

Постоялец же, весь в мыслях о своем литературном враге, не замечал ничего кругом.

Лысый решительным шагом подошел к нему и захлопнул крышку компьютера. Дед некоторое время тупо таращился в сумрак, потом тряхнул головой.

– Что говорите? Водки принесли?

Бархатова он, конечно, не узнал. Лысый достал из сумки балык в промасленной бумаге, две бутылки виски- дерьмовый самогон, скривился Дед – крепенькие огурчики, бордовые грузные помидоры и пучки пушистой зелени. После первого стакана – за это прекрасное место, за свободу, за Хитров! – беседа стала весьма занимательной.

– Почему меня считают подлецом? Ну почему меня считают подлецом? Ну да, я делаю подлости, но я же их делаю не с удовольствием, а по необходимости. Подлец – это тот кто подличает с удовольствием, а я по нужде. По нужде, понятно? По нужде. Какой же я подлец?

– В этом помещении, ребята, до революции находилась мертвецкая. Трупы из ночлежек складывали, прежде чем отвезти в Орловскую больницу для бедных. Чувствуете ауру? А в том подвале, рядом с подъездом, жил владелец. Точнее, ответственное лицо. Владелица этот дом скорее всего и не видела никогда.

– Этого гада надо вообще от литературы отлучить. Изменяла она ему, понимаешь ли. Даже если изменяла – трахать надо было лучше…

Последнюю фразу Дед произнес надтреснутым звонким голоском – так что собутыльники замолчали и грохнули дружным хохотом. Отсмеявшись и выпив очередную дозу, Бархатов решил расставить все точки. Он взял Деда за грудки, подтащил к себе и плачущим голосом спросил.

– Ты знаешь кто я такой? Ты меня уважаешь?

Дед долго и мутно пялился на Бархатова, потом пожал плечами.

– Хрен тебя знает. Карлсон какой-то.

– Я не Карлсон – вдруг всхлипнул, оскорбленный до глубины души, Тим – я председатель Союза писателей. Я главный редактор Газеты Литераторов. Я большой человек. Твой Пусев работал на меня. Так почему же я подлец?

– Ты подлец – отчеканил Дед с ненавистью – потому что на тебя работал Пусев.

– Нет!! Я не подлец!!! Я его выгнал!! Выкинул под зад коленом!! Пусть нищенствует дальше!!! Кому он на хрен нужен!! На шестом десятке нищета!!

От такого сообщения и у Деда блеснули слезы. Он три раза стукнул себя в ребристую грудь, в силах выразить свой восторг, потом вдруг схватил мягкую лапку Бархатова и ткнулся в нее губами и носом.

Потом стер с нее, обмякшей, сопли и слезы и приложил к груди. И сказал с вибрирующим в голосе чувством.

– Я ваш… за такой благородный поступок – я ваш навеки.

– А что вы на этого несчастного Пусева взъелись? – спросил протрезвевший от увиденного Лысый. И Дед с Бархатовым, дружно повернувшись к нему, хором рявкнули.

– Потому что графоман!!!

Но Лысый не верил словам.

– Не, мужики, вы мне покажите, что он там написал, а я скажу, графоман он или нет.

– А чего это ты скажешь? – сурово вопрошал Тим.

– Да, чего это? – немедленно подхватывал Дед.

– Ну, как – терялся лысый – понравится мне или нет.

– А ты кто? Ты профессионал?

– Я читатель – отбивался Лысый и Бархатов вдруг согласился.

– Дед, найди ему стишок нашего козла. Какой нибудь. Только живенько – добавил он вдруг начальственным тоном и пояснил – Бухнуть охота.

Дед весьма резво и угодливо, насколько ему позволял стакан виски, открыл компьютер и провозгласил.

– Хитровка. Клюква.

Какие рассветы пылали над красною клюквой,

Разбрызганной кровью по рыхлости желтого мха.

Теперь только пальцы желающих водочки клюкнуть —

Они не желают не сеять, ни жать, ни пахать.

Чадит керосинка. И в чайнике медном пузатом

Разбавлена водка, и ящики с пивом у стен.

За окнами виден Утюг да закат розоватый,

И хлопает дверь, пропуская случайных гостей.

Насыпана клюква до края надтреснутой чашки —

Корявой щепотью хватай да закидывай в пасть,

И станет легко так без груза грехов наших тяжких,

Так станет легко, что плевать – хоть напасть, хоть пропасть.

В каморке у съемщика тлеют лампады. Иконы

Глядят равнодушно на жирный загривка бугор.

Кряхтит он, крестясь и ломая земные поклоны,

И дым от махорки, как ладан, плывет в коридор.

Лысый слушал, склонив голову и закрыв глаза. Потом попросил – еще раз прочти. Дед отказался. Тогда Лысый молча взял ноутбук и внимательно прочитал, шевеля губами и иногда глядя куда-то поверх голов, еще пару раз.

– Ну? – хором спросили Тим с Дедом.

– Ребята, вы меня простите, я, конечно, не спец, но мне кажется, что это настоящая литература. Высшего класса. Он уместил в одно стихотворение… сейчас скажу. Оформлю только. Мысли в слова… это ж практически картинка.

– Какая еще картинка? – недовольно буркнул Тим – это бред сумасшедшего. Чайник какой-то, пальцы, мох. О чем это вообще?

Лысый протянул руку направо, потом обвел кирпичи.

– Обо всем этом. Из чайника разливалась водка. А клюква стояла в чашке с водой, и каждый брал щепоть на закуску.

– А иконы при чем тут?

– Видимо, съемщик был верующий. Не знаю, ребят. Но это литература и описание высшего класса. Хоть режьте меня, хоть ешьте меня. Я Хитровкой давно занимаюсь, все в точку. Как его, говорите? Найду и почитаю. Вот найду и почитаю.

– Васька Пусев – брезгливо бросил Тим – конченый неудачник. Ничтожество.

– Графоман!!! – почувствовав поддержку, радостно заорал дед.

– Я так не думаю…

– Нам виднее!! – гаркнули хором, повернувшись, Тим с Дедом.

Лысый оказался миролюбив. Он не стал конфликтовать из-за того, в чем не разбирается. Он предложил еще выпить, потом достал телефон и углубился в него.

И через некоторое время тихо ушел из сарая, оставив Тима с Дедом бушевать и изощряться в злоязычии – они, увлеченные избиением далекого врага, даже не заметили, что компания уменьшилась.

– Я с этим гадом работал… я его знаешь откуда подобрал?

– Откуда? – глазами голодной собаки смотрел на него Дед.

– Из конюшни.

– Из конюшни? – Дед заливался неестественным смехом и потирал руки.

– Да-да, из конюшни. – Тим наклонялся к Деду, обнимал его за плечи и дышал перегаром в лицо так близко, что казалось – хотел поцеловать – он, представляешь, дерьмо за лошадьми убирал, а я его сразу – на литературный флагман.

– Рулевой! – тут же подхватывал Дед – Вы капитан корабля по имени Литература!! Пена!! Буруны!! Черный флаг!! Фрегаты!!!

– Хрен с ними, с фрегатами, но подобрал то я его из навоза. Из навоза, понимаешь? Из лошадиного дерьма. И чем он мне отплатил?

– Да, чем он вам отплатил?

Бархатов тяжело уставился на собутыльника. В отупелых от паленой водки мозгах не было никаких мыслей. Чем, в самом деле, отплатил Пусев ему? Не тем же, чем он сам отплатил Старику. Честно выполнял Бархатовские задания – например, в пух и прах разнести либерального графомана Орляка. Вступался за Бархатова в социальных сетях, куда сам Тим не заходил, не дружа с интернетом. В общем-то, ничего плохого, получалось, и не было.

– Он меня не ценил. А меня надо ценить. Я ему все дал. Работу – престижную. Зарплату – высокую… (тут он слегка запнулся, поскольку высокой ту самую зарплату мог назвать разве что уборщик туалета в бюджетном учреждении). Статус. О. Я ему дал статус. А он как отплатил? Как он мне, гад, отплатил?

– А все потому что он графоман!! – азартно вскричал Дед – потому что он графоманище!!

– Да? – Тупо уставился на него Бархатов – а я кто?

– А ты – незамедлительно ответил Дед – ты, извини меня, ну вот извини меня. Ты меня извинишь?

– Ладно – снизошел Бархатов – так и быть, извиню.

– Спасибо, что извинил, но я все равно скажу. Я старик, мне терять нечего. Ты великий. Ты просто великий.

– Я не гений?

– Нееет – Дед мотал седыми патлами – ты просто великий писатель. Обычный великий писатель.

– Ну, выпьем за это.

Они втянули в себя виски, тяжело, как чистый спирт, Дед посмотрел на опустошенную бутылку и отшвырнул ее в угол. Тим хрюкнул и с пустым стуком уронил голову на стол.

В темном углу – отчего-то там свет нетусклой лампочки проваливался как в яму – кто-то завозился и заворчал. Дед замер. По спине пробежались, вонзаясь, ледяные иглы, колени обмякли мягким ватным бессилием. Из угла вышел невысокий кряжистый человек в кожаном пиджаке и высоких сапогах, блестящим лысым лбом. На объемистом животе поблескивала золотая цепь. Усы сливались с остроконечной бородкой. Человек остановился рядом с Дедом – тот видел все, даже поры на носу и волоски в ухе – достал табакерку, щелкнул по ней пальцем, зарядил обе ноздри, и, вздохнув троекратной судорогой, оглушительно чихнул. Затем шагнул к двери – из нее холодный ветер занес несколько желтых кленовых листьев. Хотя стояло – помнил Дед – иссушающее лето.