Тигр грозового неба

У меня же весело пылали три бревна, которые надо был лишь пододвигать к центру пламени, пружинил лапник под боком, а для борьбы с одиночеством я открыл банку сгущенки и стал петь песни.

Лиственницы и покрывший верхнюю часть сопок кедровый стланик благодарные слушатели – и мое пенье, когда я мог переорать грохот реки, без сомненья, им очень нравились.

Больше всего я боялся вечера и снов, которые были настолько ярки и осязаемы, что вполне заменяли реальность. В зимовье было полегче – бормотали девчонки, мужественно и виртуозно храпел проводник, потрескивали и стреляли дрова в печи – звуки человеческий ночи помогали справиться с видениями.

Но обширном берегу из округлых камней я был один и пытался собрать все мужество городского человека, чтобы противостоять подступающему вечеру.

Река стала темной, как деготь. Солнечное золото лиственной хвои начало приобретать густоту и багровые оттенки разлившегося над насупленными лбами сопок закатного зарева. Из-под камней потянуло мертвым холодом вечной мерзлоты.

Огонь отчаянно метался, пытаясь отогнать тьму, но она становилась все гуще и подступала все ближе, и в итоге, устав бороться, пламя спряталось в угли меж стволов и лишь изредка огрызалось быстрыми всполохами.

В общем, все было ничего. Пленка за моей спиной отражала тепло, три банки сгущенки и какао с манкой отяжелили веки и погрузили меня в сытую, медлительную, вязкую дремоту, два рюкзака, набитые под завязку консервами, крупами и сухарями помогли бы прожить – в случае чего – пару недель.

Между мной и огнем лежала груда толстой щепы – когда мне хотелось света, я кидал щепку в равномерный угольный жар и наслаждался быстрым пламенем.

Ночью, совершив усилие, я выбрался из-под тента по нужде, отошел и замер – темнота сгустилась вокруг костра, остальное пространство было залито тонким, серебристым светом рассыпанных мириадов остро сверкающих звезд. Пахло остывшим дымом, студеной водой, умирающей хвоей, и огонь моей стоянки казался крошечной искоркой на фоне невообразимого ледяного великолепия.

Я рванул под свое укрытие – огонь, спальник и полиэтилен создавали иллюзию защиты. В стороне же от стоянки космос, чудовищные пространства смотрели прямо в глаза маленькому человеку, и у того сжималось сердце от величия этой равнодушной красоты.

Но первая ночь прошла спокойно, я бы даже сказал – уютно. К грандиозным картинам ночного неба быстро привыкаешь, так же как к бесконечным одинаковым километрам, подпрыгивающим – после того как сбросишь рюкзак – шагам, постоянной усталости и удивительному, примитивному покою.

Утром я проснулся от частых барабанных ударов по тенту. Небо от края до края было затянуто облаками, низкими и тяжелыми, готовыми катиться по земле, сминая все на своем пути – так они выглядели. Вслед за ними по склонам сопок катилась какая-то белесая пелена, завеса, уже через несколько минут оказавшаяся градом величиной с крупный горох.

Я был бы счастлив классической, вертикальному граду, который падает с небес и пахнет зимой среди лета – но в тайге все иначе. Льдинки секли то справа, то слева, то сверху, на углях шипели тающие шарики, удары ветра вместе с градом били мне по лицу облаками пепла и дыма, плотная пленка тента скоро превратилась в решето, а потом повисла, изорванная, клочьями, я сидел в луже воды с плавающим льдом и понимал, что пока ничего сделать не могу. Скрючился, закрылся капюшоном, спрятал руки, укрыл вещи обрывками полиэтилена и терпел, изредка матерясь на совсем уж откровенные пощечины горстями снежной крупы.

К вечеру добавилась еще одна напасть – река вздулась и начала пожирать берега, с крутого подмытого начали валиться лиственницы, а мой, пологий, практически скрылся под мутной, несущей клочья пены, ветки, стволы, корявые корневища и целые деревья водой. В трех метрах от кострища кипели несущиеся с ревом струи – осознав опасность, и быстро утащил поклажу на самый доступный склон.

Я волок тяжелые рюкзаки, срывая мох и скользя на мерзлоте, греб под себя, как пловец, врубал топор в лед и подтягивался на нем – мутный поток, который неистовствовал там, где я дремал всего лишь сутки назад, очень стимулировал к подвигам.

Я успокоился, только когда космы желтой травы, оставленные на кустах прошлым потопом, остались внизу, и боятся, вроде бы, стало нечего.

Вещи я спас, спички были, огонь разведу, как только погода наладится, спальник высушу, а пока можно сгущенкой успокоить нервы. Раз уж спирт с собой не взяли.

В общем, на исходе второго дня – как раз в то время, когда мы с другом должны были уже вернуться в новое теплое и надежное зимовье и готовиться к радиальным маршрутам к каким-то легендарным местным достопримечательностям – я сидел на склоне с двумя мокрыми рюкзаками, рваным тентом, сидел на площадке два на два метра, поросшей даже не стлаником, а березками и осинками не выше колена.

Я был мокрый, грязный и замерзший – в поле зрения не было ни одного сухого дерева, валежника или выбеленного плавника. Спичек – я обшарил все карманы – тоже не было, видимо, выронил их во время лихорадочных сборов и перемещения.

Но все было не так уж и плохо – меня могло унести бешеным потоком за много километров вниз, причем не столько меня, сколько мое безжизненное избитое об камни тело, я мог потерять еду, а не только спички. В конце концов, спички надо было просто поискать получше – возможно, был запасной коробок, был наверняка. И я, стучащий зубами от холода, радовался тому, что легко отделался и благодарил местных духов за помощь – Богу вряд ли было дело до зачем-то созданных им безлюдных пространств.

Я хотел бы уснуть – смытое шквалом небо сияло удивительно чистыми красками заката, но прозрачность принесла с собой и холод.

Я рубил банки – замерзшие в ледяной воде руки так и не слушались – топором надвое и ели застывшую жирную тушенку, мечтая о горячем густом чае.

Я завернулся в спальник, застывший от заморозков и гибкий, как фанера, и трясся от холода. Как ни странно, холодное мясо если и грело, то не сильно ощутимо.

Вторая ночь была такой же великолепной, как и первая – опять близко, дотянись рукой, мерцала россыпь звезд, дышащих холодом на землю, разве что не было костра и равномерно ревела вышедшая из удобных мне берегов река.

Я не спал – было слишком сыро и холодно. И не бодрствовал – мутное полуобморочное состояние с видениями, полусон полуявь, бодрствованием назвать тоже нельзя было.

Я то взлетал над разлившейся Курайгагной, то возвращался в относительный уют спальника, увидел широкую спину гуляющего по окружности вокруг меня медведя – утром его будет поливать трещащей бранью кедровка – слетал в верховья и убедился, что через пару дней вода спадет окончательно, можно будет вброд перейти русло и направиться к зимовью.

Когда мне надоело планировать над темной тайгой, я метнулся в зимовье к своим друзьям и был неприятно шокирован тем, чем они там занимались. Хотя ничего особенного – две голые девица спали друг у дружки в сестринских объятьях, а голый же друг, едва не достающий головой до балок потолка, увлеченно что-то вырезал.

Мой друг посмотрел на меня пристально, вздрогнул, перекрестился и прыгнул к девчонкам, прикрыв всех спальником. Я же оказался на мокром холодном берегу в мокром замерзшем спальнике, под паршивым звездным небом, рядом с рекой, которая от дурной силы перекатывала, играя, валуны размером с палатку.

Я потряс головой, отгоняя пакостное видение, и стал всматриваться, где, как мне показалось, похрапывая тяжелым дыханием двигался черной горой медведь. Но, естественно, в серебристом звездном свете ничего не увидел.

Я только вздохнул – отсутствие девки под боком рождает нормальные эротические видения, а медведей тут как грязи – идут к икромету, вполне вероятно, что один шалый шатается рядом. Ничего особенного, постарайся уснуть, желательно без сновидений.

И я уснул, как мне показалось – и во сне пикировал раздраженной птицей на огромного зверя, и он меня видел, поднимал крутолобую башку, хрипло дышал, с отвисшей губы тянулась ниточка слюны. Он не делал попытки меня укусить, или ударить лапой – но видел точно.

Он двигался по параболе двух близлежащих распадков вокруг меня – я видел свои рюкзаки, рубленные банки, скрюченные спальник, а вот был ли сам в том спальнике, не понимал. Манил ли медведя запах тушенки, или хотелось человечинки, я тоже не знал, но кружил вокруг него, как летучая мышь, и прекращать свою игру не хотел.

Я доставал зверя до тех пор, пока он не пошел прочь, по дороге свалив (просто задел плечом) сухую листвянку. Под треск падающего ствола – как только я его отличил от шума реки – я проснулся, покрутил головой, ничего не увидели заснул опять, на сей раз уже без сновидений.

Утром я еле -еле смог выползти из спальника. Все тело болело, как побитое камнями, хотя все камни остались внизу под водой. Вспомнив свои сны, я бессовестно выкинул использованные разрубленные банки в поток (за десять лет от жестянки и следа не останется, да и вряд ли их кто-нибудь найдет за эти года) и, охая, держась за поясницу, поднялся метров на двести вверх. Туда, где пикировал на тяжелую крутую башку зверя. Догадка сидела занозой и требовала подтверждения – ночью был всего лишь сон, возможно вещий, не больше.

Надо ли говорить, что следы медведя, громадные босые стопы с гребенкой когтей, топтали тропу именно там, где я видел во сне. Или, не знаю уж, бодрствуя.

К поваленному стволу я подходил, замедляя шаги и просто уселся на него. Этого не могло быть.

Сколько я сидел, тупо рассматривая прилипшие к резине сапог бордовые листики брусники – не знаю. Получалось, что ночью я не видел сон, а в самом деле летал на дремлющей тайгой и действительно доставал медведя. Конечно, летал не в своем теле, но каким-то чудесным образом видел все, что происходило вокруг и даже отогнал от себя, спящего, опасного зверя.

– Спокойно – сказал я себе – это было трагической случайностью. Я не знаю, как достиг такого изумительного эффекта, и весьма жаль, потому что такая способность открывает в жизни новые, интересные стороны. Тебе, дорогой товарищ, надо просто забыть про этот опыт. Потому что второй раз у тебя ничего подобного не выйдет. Вот попробуй, взлети.

Я попробовал – и незамедлительно взлетел, взмыл свечой в небо.

Тело, сидящее на бревне, сползло, как будто в обмороке, а я купался в солнечных лучах, обозревая окрестности. Вверх по течению был виден серый кустик дыма – я метнулся туда и увидел, как жена друга в одной маечке готовит какое-то густое варево на костре возле зимовья. Сам же друг уединился в избе так, что она сотрясалась. Оно и понятно – спасательные работы, пока не спадет река, проводить был бессмысленно, а как еще снимать нервное напряжение? Некоторые вопросы вызывала позиция жены в этой ситуации, но тут уж лично дело каждого.

После чего я вернулся в тело – путешествие за десять километров заняло не больше двух секунд, опять сел не бревно и сжал виски руками. Что это было и было ли вообще?

Разум стал судорожно возвращать себе потерянные позиции и строить логические цепочки. То, что померещилось про зимовье и поэму распутства моего друга с двумя девками – чушь, этого было и быть не может потому что не может быть никогда. То, что ночью я летал и досаждал медведю – обычный сон. То, что зверь ходил по тем тропам, что нашел утром и даже снес тот же трухлявый ствол, на котором я сейчас сижу – странное совпадение.

И второй раз у меня ничего не получится.

Но на всякий случай я вернулся на свое подобие стоянки, пожевал сухого чаю, чтобы хоть немного взбодриться, уселся поудобнее – не сползать же каждый раз позорным пьяницей на землю – и без всяких проблем покинул лежащее на спальнике тело.

На этот раз я решил смотаться в наше первое зимовье – с панорамными окнами.

То ли русло рек там было шире, то ли вода действительно сильно спала – но берег, на который сел наш вертолет, был свободен от воды и по нему не спеша разгуливал огромный лось. С жирным горбом, могучей, распирающей шкуру шеей, разлапистыми рогами – великолепный экземпляр зрелого самца. Проводник сидел на досках возле стены, чистил ружье и смотрел на лося, которого ни разу не беспокоил ни человек, ни дым, ползущий от недостроенной бани в стороне. Я нырнул в эту баню, в холодный горький туман, где висели отличающие густой медью рыбины – проводник коптил улов.

Когда я завис прямо напротив проводника – тот сощурил выцветшие голубенькие глаза, погрозил пальцем и вдруг плюнул. Плевок поразил меня, как пуля, в мгновение ока я оказался на своем берегу.

Кажется – пробормотал я – у меня появились какие-то странные свойства. И пока что мне все это нравится.

Я еще несколько раз навещал своих друзей – которые вдруг перестали заниматься свальным грехом, как будто их кто-то мог увидеть, а взялись за обычные бытовые дела, которых в лесу всегда хватает – мыли, готовили, собирали ягоды и ловили рыбу.

Я прочитал, что мой друг вырезал на балке – всего лишь свои инициалы и дату, возле других чьих-то инициалов и другой даты – 1908 год от Р.Х.

Но все равно – считал свою способность легким, скажем так, повреждением рассудка. Визит к проводнику меня не убедил, пальцем он грозил лосю на другом берегу, плюнул от досады, что не может пристрелить зверя – куда нам столько мяса?

Медведь – сон, бревно – случайность, никаких вырезанных инициалов нет и быть не может. От переживаний у меня поехала крыша и мерещиться невесть что.

Хотя мне нравилось купаться в солнечных потоках, мне нравилось испытывать непередаваемый восторг, который, кажется, не связан был с телом – я совершенно не мог объяснить, как это, но, когда возвращался в свое плотское обиталище, похрапывающее на спальнике, испытывал моментальную тоску по свободному полету.

Если это и есть сумасшествие – решил я для себя – то пусть я буду психом, но от такого опыта не откажусь. Летать и видеть – что может быть лучше?

Три дня не спадала вода, три дня я носился по сопкам, как безумный, отогнал своего несчастного медведя на безопасное расстояние, и все хотел узнать, как он меня видит – назойливым жуком или устрашающей тенью?

Но под толстую черепную коробку зверя вход мне был закрыт, мысли его я читать не мог – оно и к лучшему, вряд ли там было что-то интересное кроме бесконечного желания обжираться, обжираться и еще раз обжираться.

И делиться со мной, распарывающим воздух призраком – это я для красивого словца, ничего, конечно, я не распарывал, да и существовал ли вообще – весьма сомнительно.

Когда через некоторое время я решил привести изрядно пошатнувшуюся психику в порядок, добрые врачи – а их был не один десяток эскулапов, к которым я обращался за помощью – в один голос утверждали, что не было никаких полетов, ни во сне, ни наяву, все это продукт не очень здоровой психики и очень нездорового мозга.

Когда появилась возможно исследовать мозги до последнего закоулочка, то есть до глубин самой извилистой извилины – те же мои друзья в белых халатах азартно занялись этим, выискивая тромбы, очаги некроза, аневризмы и прочие отклонения. И прятали глаза от моего испытующего взора, поскольку мозг был чист, как у молодого человека.

Поэтому решили, что мои видения – это просто особенность, талант, тем более что голова предмет темный и исследованию не подлежит, как утверждает вечная классика.

Вообще было любопытно – тело коченело на склоне, правда, сытое и в укрытое спальником, а я слушал беседы своих друзей, не имею возможности к ним присоединится, ради интереса занимая самые разные места в зимовье – от раскаленной докрасна печи, которая меня лишь слегка грела, до ложбинки меж грудей жены друга. Жена несколько раз посмотрела на свою грудь удивленно, почесала меня пальцем и больше не тревожила своего невидимого гостя. Это было забавно, но не более.

Менее забавны были возвращения – спящее или бессознательное тело, я так тогда и не смог разобраться в своем состоянии – тяжело приходило в сознание. Затекшие руки и ноги не хотели слушаться, меня била дрожь накатами, я испытывал какое-то не очень приятное телесное беспокойство, двигался неуклюже, возился, нагнетая кровь к мышцам.

Некая проблема возникла с проводником – казалось, что он видел меня каждый раз, когда я приближался. Чем бы он не был занят, рыбной ловлей, чисткой ружья или задумчивым пусканием вонючего дыма в клубы комарья – он обязательно поворачивался в мою сторону, морщил лоб, изображая улыбку, а потом делал какой-то жест, неприличность которого зависело исключительно от его настроения.

Вряд ли он меня видел – тем более что я сам не знал, в каком виде мое сознание носится над безлюдными сопками – но каким-то загадочным образом реагировал.

Во время этих странных и загадочных, страшных и порою смешных приключений выяснилась одна особенность – я владел только прошедшей информацией. То есть, гнездясь за пазухой девицы, я мог быть уверено только в том, что какое-то время назад я там был, но что эта девица сделает потом, я знать не знал. А один раз она меня основательно умыла. То есть умыла себя, я же по привычке шарахнулся от воды и потерял свое излюбленное гостевое место.

Я мог гулять по прошлому – но никак не мог на него повлиять. Фактически, я рассматривал картинки, иногда с близкого расстояния, иногда с не очень, но не мог, никак не мог вмешаться. А что будет впереди, хотя бы через секунду – я не знал.

Приобретенные мной особенности были забавны, но бесполезны. Зачем лезть в прошлое без возможности его изменить?

Какой в этом смысл?

Удивительно было другое – мои друзья каким-то удивительным образом иногда, не каждый раз, ощущали лазутчика из будущего, и относились к нему без страха, хотя я бы напугался самого ощущения присутствия чего-то неведомого.

Хотя я бы и сам похулиганил – чего уж тут врать. Я бы охотно изобразил какую-нибудь страшную, растущую на глазах, как грозовая туча, тень, или толкнул бы под локоток, или заревел страшным голосом, а может и сделал бы подсказку, полезную и нужную. Но возможности хоть как-то влиять на события я был начисто лишен.

Зритель, всего лишь зритель того, что было недавно.

Причем само понятие – недавно – было тоже очень странным. Меня могло выкинуть и на несколько суток назад, и на пару секунд – когда в пятнадцать километрах от нашей стоянки я наткнулся на трех беглых зеков, которых уже перестали искать и которые шли к низовьям, где лосось шел на нерест сплошным потоком – выше он разбирался по маленьким речкам и ручейкам – я присутствовал среди них фактически в режиме настоящего времени, отставание на пару секунд в счет не шло, но все равно это было отставание, это уже было, и оставалось в прошлом.

Я, кстати, сильно сомневался в том, что моя новая способность сохранится, когда мы вернемся в город. Вполне возможно – думал я – что такие странности появились исключительно от окружающей тишины, дикости и чужеродности любому цивилизованному человеку. Если же окажусь в привычном окружении, то все исчезнет, как беспокойный сон, и даже воспоминаний об этих таежных странностях не останется.

В общем, на меня свалились странные навыки – но ни что с ними делать, ни как ими управлять я не понимал и пользовался так, как получалось, иногда возвращаясь к своему заброшенному, находящемуся почти в коме телу, чтобы раскачать его, растормошить, разогреть и оставить отдыхать.

Когда же мой приятель, устав от постоянного разврата – ну а что еще делать в глухой тайге, в маленькой избушке с двумя весьма зрелыми девицами? – двинулся вдоль берега в мою сторону, мотивируя это тем, что уже пора, а если брод накрыт бурлящей стремниной – ничего страшного, подождет денек на берегу, а вы здесь, красавицы, по хозяйству пока отдохните.

Красавицы бы его, конечно, не отпустили, но мысль о том, что меня могло унести водой или съесть медведем, их пугала, они были хорошие девочки, добрые и всегда идущие навстречу.

Я же, совершая облет территории – это стало необходимостью, я подсел на полеты, как наркоман – увидел своего друга и так обрадовался, что влепился в него всей своей бесплотной сущностью, носился кругами, надеясь, что он ощутит ветерок от моего бешеного скольжения, и был рядом до того момента, когда он вышел на берег.

И что он увидел? Воду на месте моей стоянки, и выше на склоне – свернувшееся калачиком тело, похожее не труп. Пришлось оставить моего друга, тем более что он меня не ощущал, вернутся в себя и помахать ему – все нормально, где тебя носило, пораньше не мог? Тут медведи вокруг гуляют, как по Бродвею, а я, простите, с одним только топором, вы же мне даже ружья не оставили, даром оно только рябчиков бить годится.

Ничего такого я не говорил, я это орал, орал просто от радости, мог орать все что угодно – за шумом воды нас слышно не было.

Помахав руками и показав, что я живой и не так уж плох качеством, раз выжил столько один в тайге, я не смог сдержаться и наведался к своему другу.

Он, сибарит и умелец, быстро и ловко оборудовал себе стоянку – маленький костерок для чая, два длинных бревна для тепла, тент отражатель – в общем, все, как всегда, но почему-то очень складно и ловко. У меня так не получалось.

Мой друг, оказывается, беседовал со мной. В таком ключе – парень ты, конечно, хороший, но нелепый какой-то. Все у тебя на слава Богу. Река разлилась – как раз когда ты на плесе остался. Вот если бы я остался, никакого разлива бы не было, речка в своем русле бы так и бежала. Спички ты, конечно, профукал, а поискать нет? Они в маленькой чайной жестянке лежат. Костра нет, голодный, небось всю тушенку сожрал, нет чтобы рыбку поймать. Как можно без огня три дня сидеть? Так и рехнуться недолго.

Не выходит из тебя настоящего таежника, крутого таежного мужика, не чувствуешь ты тайгу и боишься, а она тех, кто боится, никогда не примет. Задавит либо камнем, либо медведем. А так-то ты мужик хороший, носильщик выносливый, только вечно ждешь, что за тебя кто-то что-то будет делать. Либо пинков тебе давать, либо делать за тебя все что нужно, а кому это нужно? А никому это не нужно.

Вот таким образом мой друг разложил меня по полочкам, оценил, взвесил и признал ни к чему негодным.

И меня это, понятно, обидело. Первым делом я нашел маленькую чайную жестянку и достал спички. Развел костер и приготовил кашу с тушенкой.

Потом достал снасть, вырубил длинный хлыст из орешника, насшибал шапкой кузнечиков – и за полчаса надергал пять здоровых хариусов из ямы на повороте русла.

При этом я аж трясся от возмущения – надо же, гад какой, не в бровь, а в глаз попал. Да, почему-то я сижу и ничего не делаю, пока мне не дадут живительного пинка. Пинок всегда унизителен, но почему-то я его жду и без него ничего не начинаю. И вообще стараюсь не делать ничего и никогда, лишние это действия, не лишние – неважно, чем меньше делаешь, тем дальше от тебя энтропия, которая ведет к развалу и гибели.

Сиди, слушай, наслаждайся, а все сделается само – причем обычно без твоего участия.

Я так жил все свои недолгие года, и все меня устраивало, я об этом даже не задумывался. Возможно, потому что никто не говорил о своем ко мне отношении.

После всех дел я опять смотался на другой берег и послушал, как мой друг, с удивлением поглядывая мерцающую на рыжем склоне точку, говорил – надо же, только подумал, какой он никчемный, как он все мои мыслишки взял, да и опроверг. Хреновый я прорицатель, оказывается, но и ладно, не страшно. Парень хороший, но несклепистый, все у него из рук валится, из карманов высыпается. Как будто не мог раньше спички найти.

А ведь не мог я раньше найти эти спички, не мог. Гораздо более интересными вещами занимался.

Так, на разных берегах одной реки, мы просидели еще день – пока не открылся брод. Друг переправился на мою сторону, мы упаковали пожитки в рюкзаки и пошли по тропе, которая мне стала уже почти родной и знакомой до каждого поворота, оленьего следа и валуна, который она аккуратно обходила.

Я над ней летал.

Мне было интересно мнение других людей о моей персоне, я бы с удовольствием бы поприсутствовал при разговоре, который был актуален секунд пять назад – но все-таки это было сильно энергозатратно.

Было хорошо, когда после полетов – честно говоря, я так и не мог понять принцип всего действия, но факт оставался фактом, не требующим объяснения, поскольку объяснений банально не было – когда после полетов я мог честно отдохнуть.

То есть я возвращался в свое озябшее тело, свернувшееся клубком среди холодного мха, и, слегка размяв окостеневшие руки-ноги, ложился спать. Сон, когда сознание мечется над сопками, пугая медведей и оленей, совершенно не освежал, как выяснилось.

Поэтому я не мог полноценно функционировать, если применял свое уменье слишком часто.

А функционировать приходилось ежеминутно – иначе в тайге просто не выжить.

Я перешел через реку, обнял своего товарища, который мне искренне обрадовался, взвалил на плечи лямки груза и пошел к зимовью. О том, что я видел, я предпочел не распространятся. Мне же в самом деле могло померещиться все – и полеты, во сне, так сказать, и наяву, и свальный грех, и рассуждения друга о моей никчемности.