Легендарный Лит. Через этот особняк прошла вся российская и советская литература

Дед сел на чурбак и сиплым голосом произнес…

– Ты это видел? Ты видел его? Кабана, который мимо прошел? Откуда он здесь взялся? Он здесь прятался, пока мы пили? Или мы до мужиков допились? А? Блин, руки трясутся… мокрый весь, хоть выжимай… не, ну ты видел? А? Надо выпить. Надо еще выпить. Еще и еще надо выпить…

Светящая остывшим блином лысина главного редактора не отвечала.

Дед знал, что надо выпить – он хорошо помнил, как цокали по брусчатке копыта, как блестели глаза в темных кругах у слезшей с пролетки дамы, и кулак, опрокинувший его на грязный двор, он тоже помнил хорошо. Кстати, очнулся он тогда в своем привычном мире – но глаз заплыл роскошным фиолетовым фингалом.

Дед вышел из кирпичного сарая и поежился. Ночь, несмотря на лето, оказалась холодной и ветреной. Двор как-то неузнаваемо изменился. Деревья вроде стояли – но не на своих местах. На стене появился колпак фонаря с четырьмя стеклами, в котором шипел голубоватый газ. Несколько окон второго этажа были освещены желтоватым светом, в них виднелись занавески и герани.

Дед поежился. Выскочил он так же, как и пил, не одеваясь – зачем, на улице лето – в рваных джинсах и майке, и теперь ему было холодно. На странности он, будучи хорошо поддатый, особого внимания не обратил – мало ли что померещиться после второй бутылки. Видел же он только что мужика, нюхающего табак. Отчего ж шипящий фонарь на стене не увидеть?

Душа, взбаламученная странными картинами, требовала пойла. Дед, подтягивая штаны и теряя пластиковые тапочки, пошел к знакомой арке.

В арке его ждал сюрприз – железные ворота исчезли. За полукруглым выходом зияла какая-то туманная пропасть, хотя обычно площадь ярко освещалась всю ночь. Дед хотел выпить и мужественно шагнул в неизвестное.

Впрочем, неизвестное оказалось известным – слева темнела решетчатая громада навеса, рядом с аркой – ряд тускло освещенных окон, тихих и безмолвных. Дед, развернувшись по осевой и едва устояв, увидел двоящуюся надпись – Пивная – и бросился к двери. Споткнулся на ступеньках, идущих вниз, схватился за отполированную тысячами рук ручку – заперто. Несколько раз стукнувшись об деревянную дверь плечом и понимая, что скорее сломает плечо, чем ее, дед прильнул к окну. Босой мальчишка в длинном фартуке собирал со столов пустые бутылки, стаканы и объедки. В дальнем углу за столом сидел бородатый человек в пенсне и пересчитывал деньги. Перед ним в полупоклоне замер другой, в жилете, косоворотке и сапогах гармошкой. Толстые пальцы, листающий купюры, брызгали бриллиантовыми искрами.

Дед хотел было постучать – но отчего-то не решился. Только продолжал смотреть, как завороженный, не понимая, почему в иконописной мастерской – он в нее иногда заходил поругаться и поспорить о религии – стоят столы и кто-то считает барыши.

Дед в огляделся в полном отчаянии – темно, холодно и кабак закрыт.

За желтоватыми стеклами началось какое-то движение —босоногий мальчишка, до предела нагрузив поднос и изогнув назад от напряжение спину, исчез за стойкой. Дед, предчувствуя удачу, согнулся, всматриваясь. За спиной сидящего бородача открылась дверь и оттуда появился, держа за талию смеющуюся девицу, тот самый в кожаном пиджаке. Он тоже был весьма доволен. Дед мгновенно оценил девицу- приталенная кофточка открыта на груди, растрепанные волосы собраны в какой-то приблизительный пучок, видно, что на скорую руку, из-под складок юбки мелькают изящные ботики на каблучках. Она практически висел на надувшем рукав бицепсе, и хохотала, закинув голову, блестя зубами. Спутник, наклонившись, что-то ей говорил и вызывал новый взрыв веселья.

Считающий деньги быстро убрал купюры в карман и смел мелочь в ящичек стола широким жестом, вскочил, и пошел сзади парочки —а они, слегка задевая столы, двинулись к выходу.

Возле двери девица присосалась к кожаному долгим поцелуем – и через минуту мужик в коже вышел на площадь уже один.

Дед понял, что его время настало. Мужик в коже, сунув руки в карманы и подняв воротник, осматривался, видимо, думая куда пойти. Дед уж боялся лишь одного – что его опять, как в сарае, не заметят. Он подошел и просительно кашлянул.

Как ни странно, кожаный его заметил. Несколько удивленно осмотрел с ног до головы и сказал несильным тенором.

– Что тебе? Пятак на ночлег? Три копейки дам.

– Мне выпить… душа горит… помру ведь… и где я?

Кожаный подошел, присел, крякнув, осмотрел тапочки, оттянул пальцем майку и очень заинтересовался очками.

– Как —то ты выглядишь… пропился? Да где ж такую одежу дают?

– Я из будущего – жалостливо сказал Дед – у меня уже второй раз такое. Первый раз в глаз дали вон под тем навесом, очнулся с синяком. А сегодня вас видел у себя в сарае. Я тут, во дворе, в сарае живу. Вы минут двадцать назад мимо меня прошли и чихнули. Может, выпить?

Кожаный смотрел на него пристально, наморщив лоб, и не понимал.

– В сарае? А из какого будущего?

– Из две тысячи семнадцатого года.

– Брешешь? – после немой паузы спросил мужик.

– Бля буду – ответил Дед первое, что пришло на ум. – Зуб даю, век воли не видать.

– Чего я только на Хитрове не видел, что чтобы такое – вдруг рассмеялся кожаный – две тысячи семнадцатый, говоришь? И в сарае живешь? Тогда все уже на аэропланах летать будут. На тебе рубль, у съемщика смирновки купишь, а то ханжи.

– К какому съемщику? – не на шутку испугался Дед – купи мне выпить, а, друг? Хочешь, я тебя с главным редактором Газеты Литераторов познакомлю? Он у меня там спит. Нам добрать надо. Погоди. А ведь где-то я тебя видел.

– Видеть вряд ли. Скорее читал. В кабаке. Я журналист. Я дядя Гиляй.

– Гиляровский!!! – закричал Дед так, что вернувшийся к своему столу трактирщик поднял голову – а это что? Каторга?

– Ну да, Каторга. В одиннадцать закрылась, Ванька прибыль подсчитывает. Скажи-ка, ты, который из будущего, про меня у вас помнят?

– Еще бы не помнить – важно сказал Дед. – Москву и москвичи я сам читал. И про Хитровку тоже. Сюда сейчас экскурсии ходят толпами. Вот утереть бы нос Абакумову – не было Каторги, не было, хорош народ кошмарить…

– Ладно… куплю я тебе выпить, а ты меня небылицами потчевать будешь. В сарае говоришь? В мертвецкой? Был я там. Чихал. Но тебя не видел.

– Купи выпить, родной – молитвенно сложил руки Дед – иначе трезвый да похмельный с ума сойду…

Газетчик посмотрел на Деда с сомнением – но рваные джинсы, майка, очки и пластиковые тапочки оказались весьма весомым доводом. К двери Гиляй возвращаться не стал. Наклонился, постучал в стекло и гаркнул.

– Вань, забыл, дай мне с собой два смирнова, сельтерской и яиц на закуску.

Трактирщик посмотрел в окно, на лице отразилось некое напряжение – потом он кивнул и через пару минут босоногий мальчишка с бумажным пакетом пробежал к двери. Метнулся к Гиляю, сунул ему пакет, шмыгнул носом и протянул грязную пятерню. Тот кинул ему туда монетку. Мальчишка достал из-за уха папиросу, прикурил, осмотрел Деда и сказал басом.

– Где?

– Что – где?

– Где цирк стоит?

– Иди себе… цирк. Это из будущего засланец.

– Брешешь?

– Не брешу. Иди себе, а влетит по первое число от Ваньки.

– Погоди – Деду стало вдруг до жути интересно, что курили сто лет назад – давай меняться. Я тебе вот эту пачку, а ты мне свои папиросы.

– Чудной барин – усмехнулся парень и вынул из кармана надломленную папиросу. Дед выдал ему взамен пачку с летящим синим орлом. Пацан покрутил ее в руках, циркнул длинным плевком и пошел, пару раз все-таки глянув через плечо на чудного оборванца.

Дед поежился – Хитровская площадь столетней давности была не такая уютная, как в двадцать первом веке. Резко пахло конским навозом, тухлятиной сырым деревом и какой-то неописуемой снедью. Приземистые дома прятались во мраке, шипящий фонарь освещал льнущий к нему туман синеватым неярким светом. Из этого туман иногда вываливались люди в таком отрепье, что Дед при всем своем воспаленном поэтическом воображении даже представить не мог. Один человек двинулся было в их сторону с конкретной, судя по всему, целью, но Гиляровский гаркнул – куда прешь, каторга, не видишь, кто стоит? – и тот молча исчез.

– Вот, а тебя бы уже раздевали… хотя вряд ли на Мудром рынке такая одежа спрос бы имела. Разве что, правда, в цирке. Ну что? Пошли, потомок? Расскажешь, как там у вас что в будущем?

Когда они двинулись обратно все в ту же подворотню, Дед, протрезвевший от страха, с обостренным вниманием видел то, чего не заметил раньше. Груду досок у стены, скособоченный сарайчик, какую-то тачку на двух тележных колесах. И – вдруг осознал он с ужасом – четыре светлых гроба, стоймя прислоненных возле открытой двери.

– Ты чего шарахнулся? Завтра праздник, в каждой ночлежке будут опившиеся. Вот гроба заранее и готовят. На всех на хватит, понятно, но хоть несколько человек как люди будут похоронены. Тут уж как кому повезет.

– Вы об этом не писал – сдерживаясь, чтобы не лязгать зубами, ответил Дед.

– А я много о чем не написал. Входи, что ли.

Дед понял, что внутри кирпичный сарай, почти год служащий ему домом, тоже изменился. Слева виднелся край просторных нар и торчали босые ноги с кривыми пальцами. Свет с трудом пробивался через закопченное стекло керосинки. Стол, за которым по-прежнему спал Тим, обзавелся гнутыми ножками и – под столешницей – прямоугольными дырами из-под ящиков.

Около всклокоченной лысины главного редактора валялся объеденный огурец и ломоть ноздреватого хлеба.

– Тимофей!!! – закричал Дед, тряся мягкие, как студень, плечи Бархатова – смотри, кто к нам пить пришел!! Это сам Гиляровский!!!

Бархатов трудно поднял голову, попытался разлепить глазки, но уронил ее с пустым стуком.

– Ну и рожа у твоего Бархатова… Пастухов поприличнее будет. А чего он главный редактор?

– Газеты Литераторов.

– А. Не знаю. Ну давай, потомок, выпьем а потом расскажешь, как у вас там, в грядущем.

Выпили. Каторжная «Смирновка» провалилась в пищевод с трудом.

– Плохо у нас. Дышать нечем.

– Лошади все засрали? – с пониманием уточнил Гиляровский. – Тут тоже у каждого дома пять дворников, но не справляются.

– Машины.

– Машины? Да не смеши. У нас десять машин на всю Москву.

– Миллионов пять примерно – занизил цифру автомобилей Дед. – И все воняют.

– Пять миллионов? Да быть не может. А что, ты говоришь, ты читал?

– Книгу вашу. Называется «Москва и Москвичи»

– Нет у меня такой книги.

– Давай еще по одной. За книгу. Я говорю – будет. Я ее читал. Ее многие читали. Вот сюда – на Хитров рынок – людей ходит чуть меньше, чем в Кремль. Но это будет, извините, в две тысячи семнадцатом году.

Гиляровский молчал. И это было понятно.

– Ну, допустим. Ты оттуда, чудило. Ну и какой она будет? Что из старины сохранится?

Спросил он, наливая еще водки. Тут только Дед обратил внимание, что пьют они из граненых штофов на коротких ножках.

– Много – сипло от перехваченного горла ответил Дед – это вот все… Кремль, понятно. Исторический, торговые ряды. Английский клуб. Дом Герцена. Кстати – Шиповская крепость достоит до семидесятых годов двадцатого века. Потом снесут. Всю Китай-городскую стену снесут, Страстной монастырь полностью, церквей больше половины уничтожат. Храм Христа взорвут. Но потом восстановят. Пашков дом сохранится, старый университет тоже. Елисеевский…

– Какой еще Елисеевский?

– А, не открыли еще… какой год-то нынче?

– Восемьдесят седьмой.

– Тим!!! – заорал, выпучив глаза, Дед. Спьяну его швыряло от равнодушия к панике – Тим, проснись!!! Мы в позапрошлый век перенеслись!!! Мы можем с Чеховым бухнуть!!! С Кувшинниковым тоже!!! С Левитаном!!!! С Буниным!! С Брюсовым!!! С Горьким!!!! Со Станиславским!!!! Мы можем бухать с ними, когда они Художественный театр с похмелья придумают! Не спи!!

Вне себя от возбуждения, Дед без всякого уважения поднял голову Тима за волосы и пару раз хлестнул по дряблым щекам.

– Гиляровский – вот он, Гиляровский!!!! Во он, живой!! Его потрогать можно!!

– Какая-то морда у твоего главного редактора мерзкая… – прищурившись, всматривался в Тима Гиляровский – ему бы тут квартиру ночлежную содержать, с такой то рожей. Ты уверен, что это редактор? Может просто съемщик загулял?

– Нет, мамой клянусь. Это главный редактор Газеты Литераторов. Он Пусева оттуда вышвырнул, хороший человек.

Тут произошло чудо – голова Тима, поддерживаемая за власы богатырской рукой короля репортеров, открыла глаза и шепеляво сказала.

– Да, у Пусева никакой сбуро… срубро… бусро… субродинарции…

Потом губы расплылись в бессмысленной и блаженной улыбке, а рука стала шарить в воздухе. Дед понял намек и быстро клюнул ее носом и ртом. Гиляровский от неожиданности отпустил волосы, и голова Тима опять издала пустой деревянный звук.

– Ты что, старик? – удивленно спросил Гиляровский – ты ему руку поцеловал?

– И что? – задиристо, хоть и неуверенно, ответил Дед – у нас, современных писателей, традиция такая – хочешь не хочешь, а целуй руку. Чаще даже задницу. Что поделать. А за то, что он Пусева из литературы выкинул, ему можно и жопу поцеловать.

– Кто такой Пусев? – задал Гиляровский традиционный уже вопрос и получил традиционный уже ответ.

– Высокомерный и отвратительный графоман. Называет себя поэтом, а сам ни разу не поэт.

– У него книжка есть? Где его почитать?

Дальше Гиляровский, на которого встреча с потомком произвела неизгладимое впечатление, увидел нечто удивительное – всклокоченный старик достал коробочку, которая ярко засветилась, начал тыкать в нее пальцем – а на светящимся квадрате появлялись и исчезали картинки.

– Черт – бормотал Дед – сети тут нет… откуда тут сеть двести лет назад… что ж это… а, в кэше посмотрим… ну хоть вот. Вот!!! Как раз про Гиляя. Даже вас обкакать сумел. Читайте.

Гиляровский взял телефон осторожно, как раскаленное железо.

– Если будет очень плохо… то, топя печаль в вине… перебей-ка, друг… Балдоха… Балдоха? – становую жилу мне. Ого. В портерной мы сядем чинной, из окна… на площадь вид. Ты мужчина, я мужчина, я писатель, ты бандит… да уж, бандит. Так… мелкий текст. Какие-то И у вас дурацкие. И ятей нет. Как вы пишете? Ты живешь совсем не сладко… фартом брошена блесна… блесна… я… даю тебе десятку и еще отрез… отрез сукна. А захочешь дам я лишку только… только делай, не виляй. Про тебя напишет в книжке… в книжке… тот кабан… да-да… Гиляй? Гиляй. Хех, Гиляй. Кабан, значит… ну да, кабан, что уж тут. День летит, минуты длинны, не скажу что в этот год попадешь ты с Сахалина… С Сахалина, значит… попадется значит… прямо в твердый переплет. Что за переплет? Что-то шумно стало, слышишь… беготня и суета… каторга сигает с крыши… где-то хлопнули кота… наведя на стойку глянец… зырит Ванька Кулаков… действуй рыжий Хитрованец… и бесшумно и легко…

– Ну? – торжествующе вскричал, дождавшись окончания чтения, Дед – графоман же?

– Где он? – мрачно спросил Гиляровский – почему не он тут, а ты? Я с ним выпить хочу. Заодно с Болдохой познакомлю.

– Так графоман же?

– Поэт. А что это за коробочка?

– А… – потух Дед – Это смартфон.

– Смар-фон?

– Ну да. Телефон. И интернет.

Гиляровский, посопев, позыркав из-под бровей, попросил.

– Поясни.

– Господи – разозлился Дед – что тут пояснять-то? Носишь его с собой и если хочешь – разговариваешь с кем хочешь. Ну, с тем у кого тоже такая коробочка есть.

– С соседним домом можно поговорить?

– С соседним миром можно.

– И здесь тоже?

– Нет, в прошлом нет сети. Сеть – продолжил Дед, увидев недоуменный взгляд Гиляровского – это куча информации, которую можно получить вот в него. Бесплатно обычно. Любая информация.

– Вроде газет и книг?

– И газеты и книги, и фотографии, и кино. Все здесь. А так же кино…

Дед замер. Идея, пришедшая ему в пьяную голову, была проста и гениальна. Он навел камеру на Гиляровского – бородатый мужик с высоким лбом и интеллигентной бородкой, золотой цепью с брелоками и хмельной удалью в глазах – и нажал запись. Замигал красный кружок, освещение выхватило не только Гиляровского, но и блестящую лысину Тима. Гиляровский поднял ладонь и проворчал

– Хватит слепить… – после чего телефон пискнул и погас.

– Ну что за черт – обиделся Дед – в кои-то веки с Гиляровским бухаю…

– Вы говорите – бухаю?

– Пьем водку, значит… кстати. А не трахнуть ли нам по рюмашке?

Но Гиляровский не стал продолжать знаменитую фразу из фильма, он молча наполнил штофы и, пристально всмотревшись в Деда, хмыкнул.

– Ничего не понимаю. Вроде хрен как хрен. Стрюк как стрюк. Так что у нас впереди, говоришь?

– О – улыбался закосевший Дед – впереди много чего. Сначала будет первая мировая война. Потом буржуев сковырнут. Потом наши всех победят. Начнут жить, начнется Вторая мировая. Наши всех победят. Начнут жить. Строить социализм. Начнут жить. Тут грянет перестройка – считай, хуже войны. И все вернутся опять к буржуазному строю. Кто-то живет, большинство – нет. Народ опять в заднице.

– А тут что? Опять ночлежки? – Гиляровский обвел рукой сарай, но было ясно, что он имеет в виду всю площадь.

– Не, дядя Гиляй – можно я так тебя звать буду, можно? Ну, можно? Тут будут сидеть какие-то странные конторы. А на втором этаже… слушай, дядя Гиляй… слушай… ты же друг Чехова? Устрой мне с ним бухнуть? А?

– С Антошей?

– А с Антошей… Антошка, Антошка… пошли копать картошку…

– Чего?

– Детская песенка – улыбался Дед – дай я тебя поцелую… устроишь с Антошкой бухнуть? Я всем расскажу – бухнул, мол, с Антошкой. Каким? Да Чеховым.

– Не знаю, не знаю. Мужичок ты забавный, но что-то я тебе не верю. Ты где ночевать-то будешь? На площадь не ходи, там тебя быстро ограбят.

– А я тут, у себя спать буду – бодро ответил Дед, ничуть не сомневаясь, что именно так оно и будет.

– С мертвяками?

Тут Гиляровский взял лампу со стола, и ее качающийся свет выхватил несколько голых, прикрытых рогожами тел. Дед заорал и грохнулся в обморок.

Дед пошевелился, не зная, жив он или мертв. В затылок упиралось что-то твердое. Поведя глазами и сморщившись от взметнувшейся боли, Дед увидел пластиковый пакет из пятерочки и вздохнул облегченно – надо же, все в порядке, присниться же спьяну такой бред. Гиляровский, Каторга… надо вострить отсюда лыжи и чем быстрее, тем лучше.

Бархатов спал, растекшись щекой по столешнице. От дряблых губ расползлась прозрачная лужица. От скулы к безвольному подбородку расползлась щетина, осыпанная, как солью, сединой.

Дед осторожно потряс толстое плечо. После второй встряски, посильнее, Тим поднял голову и после мутного размышления откинулся на спинку жалобно заскрипевшего стула. После чего он опять опустил веки, но рука его стала описывать в воздухе какие-то круги. Дед, уже знающий, что нужно, незамедлительно ткнулся в нее колючим подбородком.

– Да не надо, сколько можно – брезгливо дернулся Тим – Выпить мне дай. Или хотя бы попить.

Тяжело на седьмом десятке изображать молодую прыть – Деду показалось, что его суставы оглушительно заскрипели, когда он вставал на четыре кости и выпрямлялся.

Стол представлял собой странную картину – кроме вчерашнего натюрморта, разодранных пластиковых упаковок, мерзких одноразовых стаканчиков и пустых бутылок появились еще вещи. Два граненых штофа мутного стекла и бутылка с коричневой грязью на горлышке. Бутылка была полна. Вторая такая же лежала на боку, и из нее нельзя было вытрясти ни капли.

У Деда похолодели пальцы, но он быстро нашел выход – нажрался вчера до беспамятства и не помнит, как сбегал за добавкой. Он наполнил стаканы, очистил от скорлупы невесть откуда взявшееся мятое яйцо, разрезал его на две половинки и сунул штоф в руку умирающего начальника.

– Ну, будем… за нас с вами…

Тим никак не среагировал. Он залпом опрокинул водку и протянул руку, куда тут же легла половинка яйца.

– Где ты это дерьмо взял? Сивухой так и шибает.

Дед торопливо заглотил свою порцию. Водка, в самом деле, была по вкусу ближе к самогону. Зато яйцо за века на изменилось – яйцо как яйцо.

Треснув себя по затылке – понял, что думает о ночном кошмаре так, как будто он существовал в реальности – Дед подобострастно уточнил

– Ну как, полегчало.

И без вопроса было видно, что Тиму полегчало – лицо порозвело и пустые, как у утопленника, глаза обрели мысль.

– Так – сказал Тимофей, оглядывая кирпичные стены и низкий потолок сарая – где это я? Что это со мной? А ты кто такой?

– Не извольте беспокоиться, вы на Хитровской площади. А я тут кем-то вроде дворника. Я Дед Тип-Топ, вы меня за ножку изволили с дубка стаскивать.

– Не стаскивал я тебя – нахмурился Тим, вспоминая – да, действительно, этот сумасшедший сидел на дубе возле редакции, а он сам, тогда заместитель главного и начальник отдела, вызывал на него ментов.

– Да, вы вызывать ментов-с изволили, они меня и стаскивали.

– Ментов-с? – удивился Бархатов.

– Ментов-с – подтвердил Дед. Потом вдруг хитровский самогон сыграл с ним злую шутку – он рухнул перед Тимом на колени и, прижав к своему горячему лбу руку редактора, заголосил.

– Не вели казнить, надежа, вели слово молвить… нет больше никакой силушки на Хитровом рынке обитать, то каторга ограбит, то Гиляровский мерещиться, то мертвяки по стенам… по нарам… пальцы синие… возьми меня к себе в редакцию, хоть скрепки гнуть… постели коврик у стола, тряпочку у двери…

– Да погоди ты – не без труда стряхнул с руки Деда Тим – что ты заблажил на всю Иваноскую… что ты можешь? Ну, кроме того что Пусева ненавидишь?

– Все могу – с готовностью ответил Дед – на гармошке играть, гвозди гнуть, пальцы топырить, кашу из топора, компот из кнопок, петь в женском хоре, бить татуировки, лазить за кокосами…

– Писать умеешь?

Дед с готовностью продекламировал

– Кто тут тошен, кто тут гнусен,

Кто не кандидат наук?

Это Пусев, это Пусев,

Отвратительный паук.

– У тебя кроме Пусева что-нибудь в голове вообще есть?

Бархатов смотрел на Деда угрюмо и тяжело, и тот понял, что нужно сделать. Тим оценил граненую рюмку, которая, как по волшебству, оказалась в его руке в самый нужный момент.

– Кое-что есть… ладно, Дед. Сделаем так – раз уж тебе тут жить так плохо, так невмоготу, я тебя возьму к себе. Есть в редакции уголок, там будешь жить. Платить не буду, работать будешь за жилье. Ну и фамилию свою на страницах газеты увидишь. Это для начала. Потом поглядим, на что ты годен.

И в этот ответственный момент, поймав мимолетный взгляд Тима, Дед повел себя так, как нужно было – с пьяным благодарственным всхлипом он схватил руку Тимофея Бархатова, главного редактора Газеты Литераторов, и покрыл ее слюнявыми поцелуями и оросил благодарственными слезами.

Бархатов сидел, слегка перекосившись, и не отнимал руку, напоминая уставшую проститутку под клиентом – и противно, и надо. Ему нужен был верный человек для грязных дел. Нет, конечно, не для воровства или убийства – а для подметных писем, клеветнических статей и прочего оружия современного интеллигента. Свою фамилию, и так очень широко известную в среде графоманов, он по понятным причинам светить не хотел. Графоманы – да черт бы с ними, это неизбежное зло, только такие дураки, как Пусев, будут серьезно с ними бороться. Это все равно что бодаться с бараном – только лоб расшибешь и сотрясение мозга заработаешь. С бараном не нужно бодаться. Его нужно стричь и потом зарезать и оценить не его бараний лоб, а мясо в виде шашлыка. Пусев этого не понял, потому всю жизнь плетется в арьергарде. Тим- понял. Потому и на коне.

Вместе со вторым шкаликом тошнотного пойла отступало мертвящее похмелье и возвращалась жизнь. Тим, собравшись с духом, отдернул руку – а приятно, черт возьми, этакое искренне проявление народной любви!!! – и попытался встать. Попытался – потому что сел, как подрубленный, и уставился на Деда с неописуемым выражением гнева, страха, брезгливости, непонимания и возмущения. Ниже пояса – что до времени скрывали пиджак и рубаха – он был наг.

О, если бы случайный режиссер смог запечатлеть эту сцену – ни один, даже самый гениальный актер не смог бы передать возникшее в воздухе напряжение. Деда, который присел с растопыренными руками да так и остался, с отвисшей челюстью и вытаращенными глазами, Тима, который натягивал на рыхлые бедра в пятнах черных волос полы пиджака и рубахи.

– Это что? Это что? Это кто? Это как? Это что? Это кто? Это как? – шипел Тим, бросаясь от одной позорной догадки в другую, то страшно багровея преддверием апоплексического удара, то бледнея.

– Не извольте беспокоиться… все в лучшем виде сделаем… все сейчас будет… примите для успокоение нервной натуры… – шарахался перепуганной курицей Дед и не знал, что делать.

– Какая, сука, нервная натура? – отвечал Тим, оскалив зубы – где мои штаны?? А почему трусов, сука, нет? Ты куда, сука, трусы мои дела?