Тигр грозового неба
Поэтому я молчал, рассказал разве что про медведя, который ходил три дня кругами, а знал я про это, потому что го поливала грязью склочная птичка кедровка, которая не может пройти мимо любого живого существа, не обматерив его по-своему.
Мой друг этого медведя видел и сильно переживал – зверье даже в заповеднике пуганное, откормленное на рыбе и бруснике, но бывает всякое.
Поэтому, пока я не проверил, что там вырезал друг на балке зимовья, даже не потемневшего за сто лет – отличительная особенность лиственница – к новому опыту я относился как ко временному психическому расстройству.
По дороге в разных местах мы подбили пять рябчиков. А когда после радостных объятий и ненужных расспросов я попросил пару часов отдыха – в одиночестве на берегу я почти не спал от холода и страха, очень хочется сна в безопасности – мои друзья остались на улице, готовить птичек.
Я встал на край нар – моему длинному другу этого не нужно было – и увидел то, чего совершенно не хотел. Глубоко вырезанные сильной рукой инициалы и дату. Как раз то, что я видел с своем то ли сне, что ли непонятно в чем.
Я вышел за дверь с таким лицом, что друзья хором спросили – да что с тобой такое? На что вполне резонно отшутился, мол, сон плохой увидел. Только прикорнул, как кошмары навалились, так что я лучше дневной сон похерю, тогда ночной будет точно крепче.
Оставшийся до выброски месяц ничем мистическим не отличался – полеты, посещения не ведавших того друзей, пусть в прошедшем времени, но все же, я предпочел забыть. Точнее, делал все, чтобы забыть, но не всегда получалось.
С чем удалось справится – так это с дневными полетами. Причем, как мне тогда казалось, для этого была использована только сила воли. Хотя скорее всего отлучаться от своего уставшего, растолстевшего, выносливого, пропитанного дымом костров и потом тела в компании друзей была так себе задумка. Тело-то грохалось в обморок, или в глубокий сон, сознание кувыркалось в солнечных потоках над золотыми сопками и черными реками.
А ночью никто ничего особенно не мог заметить – после дневных переходов и более чем плотного ужина, так что животы распирало, как перекаченную камеру, все валились с ног. Возможно, двухразовое обильное питание, утром и вечером – в обед был как правило скромный перекус из нескольких полуметровых рыбок или дюжины подстреленных походу рябчиков – держало всех нас в таких весьма упитанных телах, несмотря на ежедневные многокилометровые переходы и тяжелый груз.
Так что ночью я был предоставлен сам себе – и распарывал воздух над спящими сопками, не заботясь ни о высоте, ни о дальности полета.
Единственное, что меня волновало – это найти дорогу обратно, в жаркий сонный мир натопленного зимовья, где хором храпели друзья.
Правда, один раз в пяти километрах от нашей стоянки я увидел мерцающую красную точку и спикировал вниз – там грели пятки у костра двое совершенно разбойничьего вида. Кирзовые и болотные сапоги стояли рядом. Пара курила и обсуждала, стоит ли им подходить к компании из пяти человек, с тремя крепкими мужиками и оружием.
Я завис над их затылками, жалея, что не могу оглушить, и досадовал, пока один из них не пожаловался на холод со спины и не подбросил дров.
Они решили не нападать на нас, поскольку взять с нас особо нечего, а напасть на золотой прииск – ранним утром, пока работяги не проснулись, навестить повариху, набрать еды и уйти на икромет.
Был риск, но была и выгода – прииски снабжались по первой категории.
Отдыхали они не долго – залили огонь и пошли по бережку, хрустя галькой, а я носился над ними бешеным вороном и не знал, что мне делать.
Беглые прошли мимо зимовья стороной – правда, постояли, понюхали дым, выматерились и побрели себе дальше.
Мое спящее тело как будто чувствовало неприятности – сердце колотилось, как бешеное, было мокрым от пота. Правда, возможно, что просто из-за жары, проводник, любящий тепло, переборщил с огнем.
Он встал очень рано, едва только предрассветная мутная серость растворила вечный космический мрак, взял снасти и ушел за хариусами. Вернулся без рыбы, озабоченный, и заявил, что нам надо идти на прииск за помощью.
Уж куда-куда, а на прииск мне идти совершенно не хотелось. Думалось, что после визита беглецов – уже позже я сообразил, что это беглые зеки – прииск был похож на разъяренный улей.
Я всячески саботировал этот поход, ныл про уставшие ноги, убеждал, что отсутствие рыбы – временная неприятность, потом сослался на головную боль и выклянчил пол часа отдыха перед дорогой.
Конечно, я это сделал зря. Беглых я нашел спящими за восемь километров от прииска, но в этот момент что-то подозревающий проводник долго тряс меня за плечо. А я не просыпался.
Он, скребя щетину, вышел в глубокой задумчивости, и сказал, что ваш товарищ, судя по всему, болен шаманской болезнью, никак иначе его странности объяснить невозможно.
Какие такие странности? Ребята ринулись выяснять, что со мной не так, и я их вовремя встретил в дверях. Выздоровевший и на любые прогулки согласный.
Мы пришли на прииск – один лохматый юноша в кирзовых коротких сапогах, прорезанных у подошвы, чтобы быстрее выливалась ледяная вода – что поделать, мои болотники пришлось отдать одной из крошек – второй в болотниках. И размер такой же, как у грабителей. Было несколько странно, что ночные налетчики, до смерти в три ночи напугавшие повариху, набравшие еды, наказавшие молчать четыре часа – вернулись как раз когда эти четыре часа истекли. Только из-за этой странности нас не забили сразу.
Когда все выяснилось, нас парили в бане, кормили всем надоевшей икрой, помидорами, огурцами и ананасами, медвежатиной, олениной и осетриной, колбасами, сырами и пельменями, дали коньяку из начальственных запасов – так что на прииске царил сухой закон, приглашали пожить недельку, поспать на чистых простынях и вдоволь насмотреться спутникового телевидения.
Когда мы попросили по мешочку гречки, риса, пшена – нас отправили все к той же поварихе, которая с новыми подробностями рассказала про ночное ограбление, а подсобный рабочий, кряхтя и слегка недоумевая, принес три пятидесятикилограммовых мешка, от которых мы отказались, потому что не унесем.
До зимовья нас добросил вездеход, там мы поделились своими скромными запасами спирта – ну, как, выпили по кружке разведенки за встречу, знакомство и счастливый конец, потому что зеки нас, без сомнения, постарались бы убить, а кого-нибудь взять как запас.
Золотодобытчики, слегка расстроенные малым количеством спирта, отправились к себе, а мы стали делить полученное под восторженный девчачий визг.
Проводник же, улучив минутку, отвел меня в сторону и просил прямо – откуда я знал про пару в кирзовых и болотных сапогах? Я скроил дурацкую рожу и ответил – летал над тайгой, чтобы отдохнуть, и натолкнулся на них. Послушал, испугался, что тут особенного?
По идее, на меня житель тайги должен был посмотреть, как на дурака, но он воспринял это серьезно. Сказал – не надо было тебе на Курайгагну ходить, я же предупреждал. Если духи мучать начнут – ешь мясо. Сырое. Собачье.
Глава 2
Москва встретила нас как обычно – густым смрадом, который особенно остро ощущался после хрустального таежного воздуха, толпами озабоченного мчащегося куда-то люда, наглой рекламы, ларьками, которые выросли, как грибы на трупе, острым запахом живущих на Трех вокзалах бомжей, жетончиками на метро, чью стоимость можно было поднимать бесконечно, быдлом в красных пиджаках и началом точечной застройки. Которая, конечно, перед появившимся позже кварталами совершенно жутких человейников выглядела милыми детскими шалостями.
Дешевые певички орали – американ бой, уеду с тобой, на каждом углу торчал ларек с бухлом и самым разнообразным товаром – я как-то купил в одном киоске бутылку водки, два лимона, аспирин и кроссовки – старухи возле Кремля торговали трехлитровыми банками окурков, зазывая покупателя «смотри, это королевские бычки, касатик», по Красной площади шастали стаи лохматых блохастых дворняг и на Васильевском спуске раскинулся палаточный городок приехавших за справедливостью шизофреников.
Они искали ее, потребляя водку в немыслимых количествах, стоя с плакатами и живя среди собственного мусора. Для Америки, в общем, это вполне обычный вид – но после вылизанной, тихой советской Москвы, заповедника лучших людей страны, грязный разгул безумцев и бандитов выглядел страшно и удивительно.
Я уехал, переступив через глянцевые потроха своего соседа – через два месяца стало только хуже.
В тайге же все было просто и замечательно – на каждом речном повороте в яме, вымытой течением, тебя ждали несколько хариусов в полтора локтя длинной, регулярно попадались на мушку нежно посвистывающие стайки рябчиков, которых можно было, наскоро соорудив костерок, за пять минут зажарить до хрустящей готовности.
Несколько утомляла величественная красота, которой вообще не было дела до ползающих по поверхности белковых тел, иногда хотелось чисто человеческих изысков – колбасы, например, огурцов или торта.
Но все было ясно и понятно – от зимовья до зимовья пятнадцать километров, дичи хватает, ягоды и рыбы – тоже. Можно брести, солнцем палимым, и думать о вечном, которое застыло вокруг.
И вот после всего этого – грязный табор обезумевшей столицы девяностых.
И, что самое печальное – моя странная привычка носится над тайгой, пикируя хулиганистой разозленной птицей на зверье, путешествуя в недалекое прошлое (до далекого прошлого я еще, видимо, на тот момент не дорос) не прекратилась, но обрела черты пестрого городского безумства.
Я хотел безобидно посмотреть, чем занимались мои друзья – но в картину пьянки врывались какие-то бандитские рожи, всасывающие через долларовую трубочку дорожку, какие-то перестрелки и кровавый след за ползущими на локтях людьми, бородатые озверелые фанатики, которых я не хотел даже видеть, попы, делящие пачки замусоленных мелких банкнот, детей лицом в пакет с клеем.
Я пытался взлететь над озером огней и горящими венами ночного города, но путался в рассекающих меня проводах и падал.
Дошло до того, что я начал боятся спать – потому что полноценных полетов, после которых я просыпался свежим и отдохнувшим, уже не было. Я взмывал, направлялся куда-то, попадал в ужас с торопливо возвращался.
Просыпался в холодном поту и засыпать уже не хотел – окружающий меня уютный мирок с собаками, ночником, алкоголем и книгами был гораздо притягательнее, чем бредовые картины, свидетелем которых я был.
Я получал знания, о которых не просил. Я потерял свободу воли, я не мог регулировать этот навязанный мне дар или подарок – значит, он мне не нужен.
От алкоголя через некоторое время пришлось отказаться, на мой бред спирт накладывал свой, и разобраться, что было на самом деле, а что подсовывает мне отравленное сознание, не было никакой возможности.
Оставался, как мне казалось, на тот момент, всего лишь один выход – обратиться к специалистам.
Ко врачам я идти категорически не хотел. Ну, представьте – появляется молодой человек со вдумчивым таким взглядом, я говорит, что летает по ночам. А проблема в том, что летает он не просто так, а по недавнему прошлому, и эти полеты заносят его в такие места, в которых он предпочел бы не бывать, и заставляют видеть такие картины, которые он видеть не хочет.
Мне представилось, как седой эскулап, поправляя заслуженные очки на красном носу, деловито осведомляется – а летаете вы, голубчик, сознанием или телом? – Сознанием, наверное, или бессознанием. А что, доктор, в теле тоже летают? – Да, голубчик, летают, сколько угодно. Если с пятого этажа, что выживают, если выше – обычно нет. Значит, вы летаете во сне. – Нет, доктор, не только. Иногда и днем отключаюсь, но обычно все-таки ночью. – Занятно, молодой человек, занятно, но помочь я вам ничем не могу. Больницы, понимаете ли, не функционируют, насильно, понимаете ли, госпитализировать мне вас не получиться, да и не с чем. Так вы говорите, что вы нормальный? – Доктор, я боюсь, что я уже сумасшедший. – Да-да, голубчик, да-да, вот и я про то же – вы совершенно здоров. А летают многие, многие летают, лошади то же летают, вдохновенно, знаете ли, иначе бы разбились мгновенно… – А собака бывает кусачей только от жизни собачьей. Спасибо за консультацию, док – Не за что, голубчик, с вас десять миллионов. Оплатите в кассе.
Примерно так бы и закончился мой визит ко врачу. Хотя, конечно, взял бы он за такую оригинальную консультацию больше, чем обычно.
Оставались, так сказать, коллеги, которые могли меня не только понять, а и проконсультировать.
Вообще в девяностые хорошо жилось трем прослойкам – проституткам, магам и спекулянтам всех уровней. Это были обширные поля, на которых мог пастись любой желающий, тогда как самая обильная кормушка – эстрада – была закрыта для широкого доступа. Хотя еще не полностью. То есть к молодому исполнителю можно было вполне подойти после концерта и предложить стихи, он их, не сильно вчитываясь – не его это дело – отдавал композитору и вдруг рождался шлягер.
Но самые демократичные были маги. Для проституток требовался пол и некоторая смазливость, для коммерсов начальный капитал и всегда был опасность получить раскаленный утюг на спину или гранату под днище машины. А вот магом мог стать абсолютно любой – и всегда находились дураки, желающие отдать собственные накопления за хоть какое-то подобие чуда.
С экранов магии заряжали воду и рассасывали бородавки – правда, поговаривали, что не некоторых бедолаг, слишком фанатично прилипших к экранам, рассасывались и первичные половые признаки.
Укладывали на пол стадионы мановением руки, заставляли петь стеснительные и танцевать толстых. Продавали волчье влагалище на удачу, щепки от кола, на котором кончил свою веселую жизнь граф Дракула, а уж обереги от настоящих тибетских монахов, тундровых шаманов и потомственных магов изготавливались инвалидными артелями в промышленных количествах.
Гадалки, ясновидящие, прорицатели, маги черные, белые, серые и крапчатые торговали вразвес, вразнос и на вынос удачей, венцом безбрачия, заговорами на богатство, приворотами, гаданьем на картах, кофейной гуще, хрустальном черепе (полтора миллиона в любом эзотерическом магазинчике) и биоэнергетических рамках (проволока в трубочке, всего лишь миллион).
Особо продвинутые и самые черные из черных могли свести в могилу и отогнать, как наглых голубей, удачу.
Один страшный маг спокойно убивал конкурентов силой своей мысли, брал за это деньги, а когда заказчик удивлялся, что убитый аккуратно ходит на работу, объяснял, что это не убитый, а его монада, так надо, чтобы отвести подозрения. То есть тупая энергетическая оболочка, а самого объекта уже нет, он уже покрывается корочкой в самом жарком уголке ада. Не желаете ли вслед за ним, проверить, так сказать? А монада – что монада, это всего лишь копия, кукла, проще говоря.
Со всех сторон на бедного обывателя смотрели горящие сатанинским огнем глаза, пускали молнии хрустальные шары, трещали колоды карт таро, биоэнерготерапевты водили руками и накачивали бедолаг энергией, как насос камеру велосипеда, заодно откачивая грешные бумажки из кошельков.
Вспомнили советского официального шизофреника Иванова в трусах и белых волосах, и вроде бы начали торговать запасами воды с его омовения – но не выдержали конкуренции и остались со своими прорубями, косноязычными текстами больного человека и добровольными пожертвованиями. На которые, впрочем, главари этой секты вполне припеваючи жили.
Слепая старуха продолжала вещать, особо наглые аферисты обещали воскресить детей, погибших при террористическом акте – деньги, нажитые на горе, тоже не пахнут.
Мне не нужны были аферисты, мне нужны были настоящие маги, или колдуны, или черти в ступе – главное, чтобы могли объяснить, что со мной происходит.
Кстати, появилась гнусная мыслишка – если я могу видеть то, что было, с мельчайшими правдивыми подробностями, о которых знать могут лишь участники событий, то, может быть, есть возможность как-то на этом зарабатывать?
Потому что деньги в новой стране, все еще населенной старыми людьми – единственная достойная цель, мерило жизни, точнее качества жизни, потому что сама жизнь независимо от ее значимости в социуме, стоит не так уж дорого, некоторая вообще не дороже бутылки водки.
В идеале хотелось бы поправить психику, которая буквально шаталась под ненужным мне грузом.
Правда, сначала я пошел по более традиционному пути и посетил церквушку на высоком берегу пруда – заодно вздохнув о развалинах кинотеатра на его берегу, который сначала приватизировали, потом отобрали, потом отобравшего взорвали, потом здание подожгли, потом там жили бомжи и собаки, теперь страшные черные развалины в грудах битого стекла – бывшие витрины – обнесли забором и поставили охрану, вечно пьяных стариканов в будке с коротким топчаном, чайником и переносным телевизором.
Православная церковь, отделенная от государства, еще не набрала своей последующей мощи – но трёхсотлетний храм стоял крепко.
Я прошелся по пахнущему сладким ладаном полумраку, поставил свечки перед иконами, знакомыми с детства, опять вздохнул о разрухе под древними сводами – на подоконниках лежали пустые оклады и стояли бутылки с колой, у стены дремал дурной пахнущий нищий, а старуха, торгующая свечами, недружелюбно буравила меня запавшими глазками.
Тем не менее служба шла, батюшка нараспев читал богослужебные тексты, хор был слышен и без микрофона – и я себя ощущал как будто дома, вернувшимся после долгой разлуки.
Я слышал о бесноватых, боящихся храмов, и после таежных приключений опасался чего-то подобного – но ничего не произошло. Встал в конце небольшой очереди, поцеловал, как и все, икону, не сильно задумываясь, что происходит, получил крестовой мазок на лоб и вышел.
Не задымился, не обжегся, не свалился в корчах, не завыл дурниной, не заговорил на чужих языках – разве что понадеялся, что возобновится жизнь нормального человека.
И, в общем, на какое-то время мне удалось забыть и про полеты, и про путешествия в недавнее, недоброй памяти прошлое – потому что ничего хорошего в прошлом я не видел, хотя, казалось бы, все должно было быть наоборот.
Я успокоился настолько, что перестал думать про помощь паразитирующих на тяге людей к потустороннему аферистов и устроился на работу.
О, какая это была работа!!! Вот не перестану возносить осанну охране девяностых. Ибо тогда это было спасением для всех, кого проклятые воротилы с бульдожьей хваткой выбрасывали на обочину жизни. В охране сидели учителя, профессора, высококвалифицированные рабочие, артисты и музыканты. Один раз мне пришлось охранять какую-то стройку с командиром атомного подводного крейсера – в общем, мы пили с ним сутки, поминая уничтоженную страну, потом разъезжались по домам.
Причем представители творческих профессий могли не умереть с голоду и заниматься тем, для чего и были созданы – режим сутки-трое вполне это позволял.
Нас встретили возле больницы на Новогиреевской улице, раздали пятнистую форму, пачкающие черным дубинки, высокие ботинки, береты, которые все тут же дружно выкинули. Расписали график, отвели в подвал – там охране выдали комнатушку с двумя топчанами и телефоном – и работа пошла.
Телефон иногда звонил и милые девичьи голоса звали нас на этажи – полюбоваться на такое диво. То есть – пододвинуть мебель или помочь отвезти каталку с неподъемным трупом в морг.
Мы не отказывались – интернет еще толком не придумали, телевизора в подвале не было, и скука разъедала душу.
Потом стало повеселее – широкий проезд для транспорта, в советское время всегда открытый, перегородили воротами, которые мы с умным видом открывали. Стоит командир атомной подводной лодки и жмет красную кнопочку, и благодарит судьбу за такой подарок.
Но возле ворот был домик с окнами, мимо шел поток людей и шумели березы вполне приличного по размеру больничного парка.
В общем, днем мы занимались тяжелым квалифицированным, непосильным, прямо скажем, трудом, а по ночам ходили на этажи, где у сговорчивых сестричек всегда был спирт и горячие объятья.
Днем охрана гуляла по территории, вечером пекла картошку в золе – березы больничного парка переговаривались с Измайловским лесом через шоссе, пылал огонь, густели сумерки, на газетах бесплатных объявлений лежала снедь, собранная на работу матерями и женами, теперь – общая закуска.
Зажигались огни в окнах старого, сталинского корпуса, медперсонал заканчивал с процедурами и разводил спирт, всякий знал, на какой этаж к кому пойдет, даже пятидесятилетние старики находили себе – кто усатую врачиху, кто санитарку чуть выше локтя ростом, кто стопятидесятикиллограмовую фельдшерицу приемного покоя.
Все было прекрасно, но главное – во время пьяных рабочих ночей было не до снов и видений, в отсыпной день тоже, два оставшихся дня организм приходил в себя перед следующими сутками на тяжелой работе.
И я вздохнул свободно – кажется, таежный морок меня отпустил. Похоже, я нормальный человек и счастлив этим. Может быть, мне даже удастся получить высшее образование и найти хорошую работу – чем леший не шутит.
Горизонты расчищались от мистических туч. Я ехал на службу в прекрасном настроении, улыбнулся знакомой санитарке, которая сидел через два сиденья и тоже улыбнулась мне. Отчего бы и не улыбнуться – хорошенький кудрявенький охранник, быстро бежит по свободному шоссе троллейбус, ждет родная больница, в которой она проработала четверть века, с двадцати лет, где она знает всех – от директора и главврача до лифтера- сектанта.
Ее больница – второй дом с огромной, сложной, настоящей семьей.
Я посмотрел на Римму и вздрогнул – ее накрыла тень, как будто черная газовая легкая ткань, и одновременно кольнула мысль, что Римма сегодня умрет.
Ей было чуть за сорок, худая, похожая на настороженную птицу с быстрыми глазами. Она много курила, не отказывалась от стопочки, но знала меру – вот и все, что я о ней знал.
Я выругался про себя на себя последними словами – но поздно ночью лично отвез Римму в морг и сдернул простынь с нагого тела. И вздрогнул – голова была закинута, как всегда при агонии, рот открыт и круглые глаза смотрели прямо на меня.
Она упала в коридоре, и весь вечер и половину ночи родная больница гоняла ее с этажа на этаж, от врача к врачу, и я не знаю, почему никто не захотел ей помочь.
На этой смерти спокойный период моей жизни закончился.
Я не мог спать. Не мог пить. Мне хотелось взмыть над городом, но я боялся, что небо, рассеченное проводами, рассечет и меня.
На работе было проще – коллектив, как никак, вечная болтовня, подначки, смех не давали уйти в себя и обратить внимания на ленты чужих жизней.
Более того, все эти ленты – по-другому нельзя назвать вереницы картин, пестрой чередой следующих одна за другой – относились, в основном, к не самым лучшим событиям. Драки, пьянство, бесконечный однообразный разврат – я и не думал, что азартно совокупляются все со всеми, совершенно не обращая внимания на кольца на пальцах – а то и кое-что похуже.
Стараясь избавиться от этого нехорошего бреда, я все меньше времени проводил дома – благо, всегда при мне была большая черная собака – в основном бродил по двум расположенным относительно недалеко паркам.
Мне казалось – а может, так оно и было – что деревья вытягивают весь человеческий шлак своей мощью, растворяют его, обменивая на покой и чувство защищенности.
Парки еще были похожи на лес и почти не просматривались, сырые тропинки расходились среди кустов и крапивы, выводя обычно на утоптанную полянку с костровым ожогом посередине, иногда даже не сильно замусоренную. Про шашлычные места и гаревые дорожки тогда даже помыслить не могли. Иной раз приходилось натыкаться и на наркоманов, шатающихся, как тростник на ветру и столь же сильных, и на шумных пьяниц, которые могли набить морду просто ради веселья, на странных волосатых просветленных личностей, которые с блаженными улыбками делали какие-то странные пассы руками и всем телом.
Иной раз – куда деться – среди травы мелькала трудолюбиво прыгающая задница и приглушенно раздавались характерные стоны. Всюду жизнь, как говориться.
На все эти вещи я смотрел спокойно – веселые пьяницы затихали от одного взгляда Мальты, волосатые были безобидны, а парочки сами всех боялись.
Потом я заметил, что относительный покой мне приносит не опьянение – а лишь усталость. И стал накручивать круги, иной раз переходя на бег. А потом и вовсе побежал, с удовольствием отдыхая потом – полноценным, здоровым сном, надо сказать. Собака моя накачала мышцы от пробежек и стала совсем страшной.
Она прекрасно знала все наши обычный маршруты – это раз, и вообще, отогнать от меня Мальту было просто невозможно – это два. Мы с ней понимали друг друга даже не по взгляду, по мысли и настроению. Я не даже не смотрел на нее, зная, что где-то рядом, выше колена, движется черная холка и бугрятся мышцы плеча, иного и быть не могло.