Тайны забытого оракула

глава 1: Последний Оракул.

За полвека не явился в мир ни единый оракул – словно сама судьба замкнула врата, откуда некогда изливалась древняя сила. Артемиусу исполнилось девяносто четыре года, и с каждым днём его бремя становилось всё тяжелее. Он оставался последним, и оттого значимость его была безмерна: он походил на редкий камень, вправленный в корону тьмы, на единственный лист, трепещущий на древе, уже обречённом на гибель.

В его роду издревле хранился нерушимый завет: к девяностопятому году жизни оракул обязан отыскать себе спутника жизни.

Его собственная жизнь угаснет вместе с даром на закате девятого десятка четырех лет. Так гласили свитки предков, так шептали тени минувших провидцев – все прежние оракулы перешагивали этот порог, выходя замуж или женясь, и еще ни один из них не шел против устоявшейся системы.

Но годы текли, а Артемиус всё ещё оставался одинок в своём служении. В его сердце не пробудилась любовь, не зажглась искра доверия к кому‑либо из живущих. Все помыслы поглощало древнее искусство пророчеств, все чувства растворялись в потоке видений. Он знал: время неумолимо, и каждый рассвет приближает его к роковой черте, но Артемиус чувствовал: что-то другое ожидает его.

В часы уединения, когда ночь окутывала землю чёрным покрывалом, Артемиус раскрывал чёрные свитки – ветхие, словно сотканные из самой тьмы. Страницы их дышали холодом забытых времён и являли ему видения, от которых кровь стыла в жилах.

Он видел фигуры в плащах из паучьего шёлка – не людей и не духов, но нечто среднее между ними. Они двигались бесшумно, ткали сети из сгустившихся теней, подобно паукам, плетущим смертоносные узоры во тьме. Каждый узел их паутины таил погибель, каждый виток был пропитан злобой, древней, как мир.

Видел он и знаки, выжженные на коже пленённых оракулов. Они пылали багровым светом, словно печати проклятия, оставленные когтями адского демона. В этих знаках читалась боль, отчаяние, последний крик души, скованной незримыми цепями.

А ещё являлся ему древний алтарь – место, где время остановилось. В его центре стояла каменная статуя с пустыми глазницами, из которых медленно, с шипением, струилась ртуть. Она извивалась, подобно змее, пробуждающейся от векового сна, и каждый её изгиб словно шептал: «Близится час».

Артемиус взирал на эти видения, и сердце его сжималось, но не от страха – от холодной, неколебимой решимости. Она крепла в нём, подобно лезвию клинка, закалённого в пламени геенны, и становилась всё острее с каждым новым откровением.

«Захочет он изъять дар мой», – размышлял он, и мысли его были тверды, как кремень. – «Но не дам ему даже тени шанса. Как не даёт путник тени чудовищу, преследующему его во мраке ночной пучины, так и я не уступлю ни пяди своей силы. Мой дар – не его добыча».

И едва эта мысль окончательно укрепилась в душе Артемиуса, вокруг него заклубились вихри древних знаков. Они возникали из воздуха, сплетаясь в узоры, неведомые простым смертным, и наполняли пространство шёпотом предков. Голос, древний, как само время, прозвучал в его сознании: «Держи щит, час испытаний близок. Найди того, кто разделит твою судьбу, пока не стало слишком поздно».

В те дни, когда великий град, подобный чудовищу из стекла и стали, пульсировал неоновыми жилами, а железные птицы-дроны чертили небесную твердь над остриями хрустальных башен, пятнадцатилетний Артемиус уже умел прятаться от мира. Его дар пробудился рано – в Тривинланде, среди ветхих доходных домов с зеркальными окнами, где шёпоты несбывшихся предсказаний витали в безветренной тишине.

Он находил прибежище в закоулках, забытых временем – там, где каменные стены, изъеденные веками, хранили шёпоты минувших дней. Спускался в подвалы домов, возведённых ещё до великого перелома, где воздух был густ от запаха сырости и старой древесины, а тени, казалось, обладали собственной волей. Уходил в рощи на окраинах – в те заповедные уголки Лесного Измайлово, где деревья росли в геометрических узорах, а дорожки меняли направление, словно играя с путником. Там ветер пел древние песни, а ветви сплетались в лица, помнящие времена, когда люди ещё говорили с духами.

В свои пятнадцать Артемиус уже знал многое из того, что скрывалось от глаз обычных людей. Он чувствовал, как древняя сила течёт в его венах, как пророческий дар просыпается с каждым новым видением. И он понимал: за ним следят. Незримые глаза наблюдали из сумрака переулков Китайгородского Лабиринта, где эхо повторяло фразы на чужих языках, а стены вибрировали от шагов. Тени там двигались не по воле ветра, но словно повинуясь чьему‑то зловещему замыслу.

Каменные стражи – камеры, водружённые на столбах, – мигали в такт его шагам, будто отсчитывая каждый удар сердца. Даже голуби, сидевшие на карнизах Мистического Арбата, смотрели на него иначе – их зрачки, казалось, проникали в самую душу, выхватывая тайные мысли.

Но он не дрогнул. В его жилах текла кровь оракулов, и он помнил заветы предков: истинный провидец учится не только видеть то, что скрыто от глаз прочих, но и быть невидимым для тех, кто жаждет его поглотить. Он умел сливаться с тенями, растворяться в шуме города, становиться частью того безмолвного хора, что пел в трещинах старого мира.

В этом противоречивом мире, где неоновые огни соседствовали с древними тайнами, юный Артемиус уже был мостом между эпохами. Он знал: пока он хранит молчание, пока его шаги остаются неслышными, пока его тень не отбрасывает света – он остаётся свободным. Но он также знал: однажды его тайна будет раскрыта, и тогда начнётся охота. А пока… пока он продолжал идти, растворяясь в сумраке, как призрак, как эхо забытой молитвы, как первый шаг к судьбе, которая только начинала формироваться.

В сокровенном убежище, в крепости в Тайном Чертолье, где время словно застыло в вековой пыли, а стены испещрены хаотичными граффити – следами мимолётных душ современного мира, двадцатипятилетний Артемиус обретал свою силу. Его молодость уже была отмечена печатью древних знаний, а в глазах читалась мудрость, не свойственная его годам.

Здесь, среди кирпичей, хранящих незримую память веков, в их грубой кладке, будто в каменных жилах, мерцали вкрапления древних письмён – безмолвных свидетелей минувших эпох. В этом забытом уголке, куда не проникал гул мегаполиса и не достигали щупальца цифрового века, он вершил свои первые серьёзные обряды.

Артемиус расстилал на холодном каменном полу чёрный бархат, подобный крылу ночного хищника, и устанавливал три свечи, отлитые из пчелиного воска. Эти свечи он приобрёл у древней старухи-травницы на Кровавой Набережной – их пламя несло в себе отголоски забытых ритуалов, а трепетные огоньки словно пульсировали в такт его молодому сердцу.

Когда огни вспыхивали, озаряя древние стены причудливыми тенями, Артемиус погружался в транс. Его сознание, освободившись от оков обыденности, простиралось в иные измерения. Из сумрака, словно рыбы, всплывающие из тёмной бездны, возникали свитки – алые, как застывшая кровь, и чёрные, подобные ночи без звёзд. Они парили в воздухе, шелестя пергаментными крыльями, и несли в себе послания, зашифрованные в витиеватых символах.

Молодой оракул напрягал волю, отделяя голос предков – глуховатый, но мудрый – от вкрадчивого шёпота преследователя. Каждое начертанное слово, каждый изгиб знака несли весть о грядущих бедах или забытых тайнах. Он впитывал эти послания, как иссохшая земля впитывает дождь, и в каждом символе видел ключи к пониманию мироустройства.

В свои двадцать пять Артемиус уже понимал: знания, добытые в этих ночных бдениях, станут его главным оружием. Они помогут ему устоять перед лицом тьмы, которая уже стягивала свои сети вокруг него, ожидая момента для решающего удара. И хотя годы впереди казались бесконечными, он знал – его судьба только начинается, и каждый ритуал приближает его к предназначению.

В роще в Лесном Измайлово, где вековые дубы стояли, словно немые стражи минувших эпох, помнившие ещё времена стрельцов и бояр, тридцатипятилетний Артемиус, уже опытный в таинствах древних обрядов, приступил к совершению важного ритуала. Его руки, закалённые годами практики, двигались уверенно, а взгляд был исполнен мудрости, накопленной за годы служения древнему искусству.

Ветви деревьев, раскинувшиеся подобно дланям древних хранителей, отбрасывали на землю причудливые тени, а воздух здесь был густым от запаха прелой листвы и вековой тишины. Артемиус чувствовал, как энергия места наполняет его, как древние силы откликаются на его присутствие.

С благоговением, присущим лишь посвящённым в сокровенные тайны, он начал чертить на почве своей кровью круг. Каждое движение его руки было выверено, каждое прикосновение к земле – исполнено глубокого смысла. В круг он вписал семь трав – семь ключей к потаённым вратам, соединяющим мир живых с миром духов.

Ромашка, горькая, словно сама истина; зверобой, стойкий, как воин в битве; чертополох, колючий, будто правда, ранящая сердца; мята, свежая, как дыхание ночной прохлады; тысячелистник, целительный, подобный робкой надежде; вереск, нежный, словно шёпот забытых молитв; и красный мак – таинственный, как сама судьба, что плетёт нити человеческих жизней.

В свои тридцать пять Артемиус уже знал: каждая из этих трав несёт в себе особую силу, каждая связана с определённой гранью мироздания. Он чувствовал, как с каждым движением его связь с древними силами становится крепче, как его дар раскрывается всё полнее, готовясь к новым испытаниям, которые ждут впереди.

Закончив приготовления, он замер в центре круга, ощущая, как энергия места и трав наполняет его, готовя к тому, что должно было произойти. В этот момент он был не просто оракулом – он был мостом между мирами, хранителем древних тайн и проводником грядущих перемен.

Аромат трав, смешиваясь с вечерним воздухом, создавал дурманящий эликсир. Мир вокруг начал размываться по краям, границы реальности истончались, и завеса между мирами становилась всё прозрачнее. Артемиус ощущал, как дремавшие в недрах земли силы пробуждаются, отзываясь на зов его воли. Они струились по его венам, наполняя душу трепетом и одновременно – непоколебимой решимостью.

В центре начертанного круга он возжёг костёр – не простой, но исполненный тайного смысла. Секрет заключался в составе: соль, хранящая память о пролитых слезах; пепел ушедших дней, в котором застыли отголоски минувших жизней; капля вина, вобравшая в себя силу виноградных лоз, росших под южным солнцем. Пламя поднялось ровное, почти недвижимое, словно застывшее в мгновении вечности. Оно не трепетало, не металось, но горело ровным светом, открывая врата в иные измерения.

В глубинах синего огня, подобно призракам, поднимающимся из бездны, начали проступать образы. Артемиус видел, как его предшественники падали на колени перед ртутным алтарём, но не умирали – их бессмертные тела сопротивлялись смерти. Они кричали от боли, но не могли испустить последний вздох. Только одно могло сломить их вечную сущность – древнее зелье сна, рецепт которого хранился в самых тёмных уголках запретных библиотек.

Он видел, как оракулов погружали в вязкий туман этого зелья, как их бессмертные души теряли способность сопротивляться. Их глаза затуманивались, а голоса, обычно пророчествующие будущее, умолкали навсегда. Знаки оракулов на их коже пылали ярче обычного, словно пытаясь удержать ускользающую жизнь, но даже они не могли противостоять силе этого древнего яда.

Ртутный алтарь, поглощавший души, теперь казался не просто колодцем – он стал порталом в мир вечного забвения, куда уводили бессмертные души тех, кто познал вкус зелья вечного сна. И в этом сне не было пробуждения, только вечная тишина и тьма, куда не доносились ни крики, ни мольбы.

Картины были жуткими, исполненными невыразимого ужаса. Но Артемиус не отворачивался – он вглядывался в них, впитывая каждую деталь, каждую линию, каждый оттенок тьмы. В этих видениях таилась не только память о павших, но и знание, способное стать его оружием. Он запоминал узоры выжженных знаков, движения теней, оттенки пламени – всё, что могло помочь ему распознать грядущую угрозу и найти путь к спасению. Он впитывал эти образы, как сухая земля впитывает живительную влагу, понимая: лишь обладание этой тайной позволит ему устоять в грядущей битве, лишь знание, добытое ценой чужих страданий, станет его щитом и мечом.

Когда последний образ растаял в пламени, Артемиус закрыл глаза и прошептал слова древней клятвы. Голос его звучал тихо, но твёрдо, проникая в самую суть мироздания. Ветер подхватил эти слова, унёс их вверх, в кроны вековых дубов, и роща ответила ему шёпотом листьев – шёпотом предков, одобряющих его решимость. В этом шёпоте слышались и предостережение, и обещание поддержки, и напоминание о том, что путь, на который он ступил, требует не только мужества, но и готовности заплатить любую цену.

Сорок лет – возраст, когда жизнь начинает обретать новые краски, а судьба готовит свои самые неожиданные повороты. Артемиус уже давно тайно служил оракулом в магической Москве, без одобрения Капитула, но никогда не чувствовал такой внутренней пустоты. Он проводил ритуал за ритуалом, но ответы, которые он получал, становились всё туманнее.

В тот вечер, когда луна светила особенно ярко, озаряя древний парк серебристым светом. Артемиус шёл по извилистым тропинкам Мистического Арбата, ведомый странным предчувствием. Внезапно он остановился – перед ним стоял старец в белоснежных одеждах, его седые волосы и борода сияли в лунном свете, словно серебро.

– Ну здравствуй, – голос старца звучал как эхо древних времён, проникая в самую глубину души Артемиуса. – Я ждал тебя.

Артемиус замер, чувствуя, как по спине пробегает дрожь. Что-то в этом человеке было не так – его глаза светились внутренним огнём, а вокруг фигуры вилось едва заметное сияние.

– Не узнал меня? – вопросил старец, протягивая руку. – Я хранитель древних знаний.

В руках старца появилась катана – её лезвие отражало лунный свет, словно зеркало. Артемиус почувствовал, как древняя сила клинка зовёт его.

– Эта катана – не просто оружие, – продолжал старец. – Она хранит в себе силу первых пророчеств, знания о вратах между мирами.

Артемиус протянул руку, и в тот момент, когда его пальцы коснулись тёплой рукояти, время словно остановилось. Клинок засветился мягким голубым светом, признавая нового владельца.

– Помни, – тихо произнёс старец, – сила оракула не только в пророчествах, но и в защите равновесия миров. Используй её мудро.

Когда старец исчез, растворившись в лунном свете, Артемиус остался один с катаной в руках. Только позже, изучая древние свитки Тривинланда, он узнал, что встретил самого первого оракула, Радомира, – того, кто положил начало их древнему роду. Но было уже поздно – момент встречи с предком был упущен навсегда.

Катана стала не просто оружием – она стала связующим звеном между прошлым и будущим, между первым оракулом и его потомком, хранителем древних тайн и новых пророчеств.

С высоты ветхой крыши заброшенной ТЭЦ, чьи ржавые конструкции напоминали остов древнего исполина, открывался вид на бескрайнее море огней мегаполиса. Словно мириады светлячков, мерцали окна высоток, переливались неоновые ленты магистралей, а вдали, за пеленой городского сияния, таились тёмные пятна парков и заброшенных кварталов – островки тишины в этом царстве стали и стекла.

Артемиус стоял, окутанный ночным холодом, и вглядывался в причудливую игру света и тени. В его левой руке покоился кристалл лунного камня – сокровище, обретённое в пыльной глуши антикварной лавки в Мистическом Арбате. Камень хранил в себе отблески забытых лун, шёпот древних заклинаний и тайну, которую лишь посвящённый мог разгадать.

Приложив кристалл к правому глазу, Артемиус произнёс полушёпотом заветные слова – и тотчас перед его взором развернулась невиданная картина. На небесном своде, словно вышитая серебряной нитью, проступила карта двенадцати магических узлов Москвы. Невидимая обычному глазу сеть ожила, заиграла переливами призрачного света, раскрывая сокровенные тайны города.

Он видел места, где пересекались линии силы – пульсирующие, словно вены исполинского существа, спящего под толщами бетона и асфальта. В этих точках сама ткань реальности истончалась, позволяя чуждым сущностям просачиваться в наш мир. Видел он и врата между мирами – красные деревянные двери. Они предстали перед взором Артемиуса – древние, потрескавшиеся от времени, покрытые таинственными символами. Они казались хрупкими, словно могли рассыпаться от малейшего прикосновения, но в их потрескавшейся поверхности таилась невероятная сила.

А ещё были зоны, отмеченные чёрным пламенем, места древних Хранителей – ловушки из молчания, расставленные преследователями. Невидимые капканы для души, способные поглотить разум, стереть память, обратить живого человека в безвольную оболочку. Артемиус знал: один неверный шаг – и он станет их добычей.

В щелях между рассохшимися красными досками мелькали тени – искажённые силуэты 12 монстров, жаждущих вырваться в мир живых. Их когти скребли по дереву, а когтистые лапы пытались раздвинуть створки. Символы на поверхности дверей слабо светились, сдерживая натиск потусторонних тварей, но Артемиус чувствовал – ещё немного, и защита истончится, пропуская в мир то, что не должно было быть пробуждено.

И вдруг сквозь скрежет когтей и стон древних петель до него донеслись странные голоса. «Метод Гаусса», «двойной интеграл», «матрицы третьего порядка» – обрывки фраз, непонятные и чужеродные, словно язык давно исчезнувшей цивилизации. Где-то там, по ту сторону дверей, студенты решали системы уравнений, спорили о пределах и производных, а их голоса эхом отражались от красных досок.

«А что если ранг матрицы равен нулю?» – донёсся чей-то взволнованный голос. «При интегрировании по частям нужно правильно выбрать u и dv!» – ответил другой, более уверенный. Эти слова были для Артемиуса как древняя тарабарщина, но в них чувствовалась особая магия – магия будущего, где числа и формулы обладали силой, сравнимой с его магическими заклинаниями.

Он вслушивался в эти странные речи, пытаясь уловить смысл. В его мире магические символы сплетались в узоры силы, а здесь символы математики создавали свою собственную магию – магию вычислений и формул. Каждая трещинка в древесине хранила отголоски древних заклинаний, а петли дверей стонали под тяжестью веков и напора существ из иных измерений.

Казалось, что сами двери пульсируют в такт с биением сердца мироздания, удерживая равновесие между мирами – между его миром магии и миром будущего, где царили цифры и технологии, где высшая математика была такой же могущественной силой, как и древние заклинания.

Но он не дрогнул. Подобно лисе, идущей по краю пропасти, он учился обходить смертоносные сети. Всматривался в узоры переплетённых линий, запоминая каждую извилину, каждый изгиб. Шептал про себя координаты, вычерчивая в воображении тропы, по которым мог бы пройти, не потревожив спящих теней. В его сознании складывалась карта – не просто географическая, но магическая, хранящая ключи к выживанию в этом мире, где за блеском неона таятся древние ужасы.

Ветер, пробираясь сквозь ржавые балки, приносил с собой далёкие звуки города – гул машин, обрывки музыки, смех прохожих. Но Артемиус не слышал их. Он был поглощён созерцанием небесной карты, в которой каждая звезда, каждый мерцающий узел несли весть – то предостережение, то обещание, то угрозу. И в этом безмолвном диалоге с силами, превосходящими человеческое понимание, он черпал решимость идти дальше, зная: лишь владение этими тайными знаниями позволит ему устоять перед грядущей бурей.

В Тривинланде, меж вековых лип и заросших мхом скамеек, нередко можно было увидеть одинокую фигуру Артемиуса. Несмотря на свои пятьдесят пять лет, он выглядел как тридцатилетний юноша – бессмертный хранитель древних тайн, чья внешность застыла во времени. Лишь мудрость в глазах выдавала его истинный возраст.

Он садился, закрывал глаза и погружался в безмолвный диалог с миром, прорезая шум городской суеты, словно нож – плотную ткань. Сквозь рёв мчащихся экипажей, сквозь крики юнцов, забавляющихся у фонтанов, сквозь назойливую музыку, льющуюся из трактиров, он вычленял иной звук – древний, как само время: шелест пергамента, стоны забытых слов, шёпот истлевших свитков.

Красные свитки, подобно кровавым отблескам заката, являли ему грядущее. Они раскрывали картины бед и скорбей, что таились за обыденностью дней. Видел он, как человек в богатом кафтане спотыкается на перекрёстке Черносолнцева, и судьба его обрывается под копытами несущегося коня. Видел, как дева в наушниках, погружённая в грёзы, не замечает приближающейся грохочущей повозки у Мистического Арбата – и миг спустя остаётся лишь тень на мостовой. Видел и иное: как двое друзей, связанных клятвой братства, превращаются в смертельных врагов из-за слова, брошенного в пылу гнева на Рыжем Южном Тракте, – слово, лёгкое, как пух, но тяжкое, как молот, разбивающий сердца.

Чёрные свитки шептали ему о прошлом – о тайнах, погребённых в душах прохожих, о грехах, что жгли изнутри, о молитвах, так и не произнесённых вслух. Он слышал, как женщина в тёмном плаще скрывает слёзы у Набережной Звёздного Тумана, вспоминая брошенного в младенчестве ребёнка, и как сердце её разрывается от вины, не находящей исхода. Слыл, как старик, сгорбившийся под грузом лет, проклинает себя за давний обман в Теньтильщиках, за ложь, что отравила жизнь не только ему, но и тем, кто верил ему. Слыл и иное: как юноша, стоящий на пороге зрелости в Новом Светополотинске, мечтает о признании, о славе, о месте под солнцем, но страх сковывает его, не давая сделать первый шаг, превращая мечты в тихую печаль.

Артемиус тренировал дух, дабы не поддаваться порыву. Не спасать тех, кто не просил о помощи, не карать тех, чья вина ещё не обрела облика. Ибо оракул – не судья, не мститель, не благодетель. Он – зеркало, в коем отражается мир во всей его противоречивой полноте. Он лишь видит, лишь слышит, лишь знает – но не вмешивается, ибо вмешательство нарушило бы равновесие, а нарушение равновесия ведёт к хаосу.

Он сидел, погружённый в созерцание, а вокруг него текла жизнь – шумная, суетная, слепая. Но в его сознании разворачивалась иная реальность: мир, где прошлое и будущее сплетались в единый узор, где каждый шаг человека оставлял след в ткани бытия, а каждый вздох отзывался эхом в вечности. И в этом созерцании он находил силу – силу не изменять мир, но понимать его, силу не судить, но видеть, силу не спасать, но помнить.

Лишь одно тревожило его бессмертную душу – древнее знание о зелье сна, способном прервать его существование. Это знание служило напоминанием о том, что даже бессмертие имеет свои уязвимости, и он должен оставаться бдительным, храня свой дар и свою жизнь.

Зная, что за ним наблюдают янтарные очи, семидесятилетний Артемиус (чья внешность всё так же сохраняла черты тридцатилетнего юноши) намеренно выбирал места, где глаза технологий не дремали: лавочку у метро, кафе с панорамными окнами. Бессмертный, но уязвимый лишь перед зельем сна, он понимал – его дар делает его мишенью.

Он садился, закрывал глаза и представлял, как его аура становится зеркальной. За семьдесят лет практики эта способность достигла совершенства. Он ощущал, как взгляд единственного наблюдателя спотыкается о его защиту, как его мысли запутываются, словно мухи в паутине. Иногда он чувствовал лёгкий укол тревоги – кто-то пытался пробиться сквозь его щит, но отступал, наткнувшись на холодную решимость, закалённую веками.

Это было испытание на стойкость. Не поддаться панике, не показать слабость, не выдать место силы. Он дышал ровно, представляя, как зеркало его духа отражает страхи тех, кто хотел его сломить. Его бессмертие давало преимущество, но также накладывало тяжкое бремя ответственности.

Артемиус, обладая зрением, дарованным лишь посвящённым, примечал то, что для обыденного взора являлось не более чем случайными совпадениями. Но для него эти знаки складывались в узор – тревожный, многозначительный, предвещающий нечто неизречённое.

Нередко случалось ему встречать одного и того же странника – в плаще, сотканном из материи, что перетекала оттенками, словно ртуть под лунным светом. То являлся он у врат древней библиотеки, то возникал средь шумного торга на рынке. Лицо его оставалось размытым, будто сама реальность отказывалась запечатлеть его черты.

Артемиус вглядывался в неясный силуэт, и холодок пробегал по спине: в этом страннике не было ничего человеческого. Не движения, не дыхания, не биения сердца – лишь тихий шелест ткани, напоминающий шёпот песка в пустых часах.

Постепенно до него дошло: это не просто вестник. Это сама Смерть – не в образе костлявой старухи с косой, как изображали её в детских сказках, но в обличье вечного странника, чья тень скользит по граням миров. Она не торопилась, не угрожала – она наблюдала.