Тайны забытого оракула
Одиннадцатый, Кассиан Прилуцкий, из Мистического Арбата, призвал духов‑призраков. Они возникли из тени, бесформенные и жуткие, с глазами, горящими холодным огнём. Они окружили Артемиуса, шептали проклятия, их голоса проникали в разум, как ледяные иглы, пытаясь сломить волю, посеять страх.
И наконец, двенадцатый, Димитрий Авнежский, из Тайного Чертолья, сделал шаг вперёд, вытянул руки – и вокруг Артемиуса возник вакуум. Воздух сгустился, стал тяжёлым, давящим, словно тысячи невидимых рук сжимали его со всех сторон, пытаясь высосать энергию, оставить его опустошённым, бессильным.
Но Артемиус уже был не там. Он вошёл в транс оракула – состояние, когда время теряет свою власть, становится вязким, тягучим, словно мёд. В его восприятии мир распался на символы и знаки. Удары, которые должны были поразить его мгновенно, теперь замедлялись, превращаясь в тягучие росчерки света, проплывающие мимо, как облака.
Заклинания, выпущенные учениками, стали видимы. Они извивались в воздухе, словно живые змеи, их формы менялись, а в воздухе разливался странный запах – смесь серы и мёда, сладкий и одновременно тошнотворный.
А свитки, кружившие вокруг Артемиуса, ожили. Они больше не были просто пергаментом. Они превратились в оружие: одни стали острыми, как клинки, другие – прочными, как щиты. Они двигались по его воле, отражая удары, парируя заклинания, защищая своего хозяина.
В этом состоянии Артемиус видел не просто атаку – он видел её суть. Он видел нити магии, связывающие каждого ученика с их заклинаниями, видел слабые места в их защите, слышал шёпот древних знаний, подсказывающий, как ответить.
Он не спешил. Он ждал. Потому что знал: когда время замедлится достаточно, он сможет нанести ответный удар – один, но такой, что изменит всё.
Катана появилась в его руке без его воли – она сама вышла из ножен, словно жаждущий крови зверь. Лезвие зазвенело, издав звук, похожий на крик павшего воина.
Первый противник – тот, что метал ледяные иглы, – упал, едва клинок коснулся его плеча. Не кровь хлынула из раны, а туман воспоминаний, и в нём мелькали образы: мать, зовущая ребёнка, первый урок магии, смех, ставший эхом.
Второй – тот, кто бросил сеть теней, – запутался в ней сам. Сеть превратилась в живую тьму, которая обвила его, шепчущая: «Ты забыл, кто ты есть».
Третий, пытавшийся ударить в разум, вдруг замер – его собственные мысли обратились против него, заставляя видеть кошмары, рождённые его страхами.
Четвёртый, призвавший ветер, ощутил, как тот обернулся против него, швыряя его о колонны.
Пятый, использовавший зеркальные осколки, увидел в них не Артемиуса, а своё искажённое отражение – лицо, полное ужаса.
Шестой, призвавший летучих мышей, вдруг понял, что они атакуют его самого, впиваясь когтями в кожу.
Седьмой, вызвавший водяные струи, оказался скован льдом, который поднялся от пола и сковал его ноги.
Восьмой, метнувший огненные шары, увидел, как они обратились в пепел и осыпались на него, словно могильный покров.
Девятый, призвавший лианы, почувствовал, как они оплетают его тело, душит, шепчут: «Ты не властен над природой».
Десятый, использовавший звуковые волны, вдруг оглох от собственного крика, отразившегося от стен.
Одиннадцатый, призвавший духов‑призраков, увидел, как те обернулись против него, нашептывая: «Ты продал душу за силу».
Двенадцатый, попытавшийся поглотить энергию, ощутил, как его собственная сила утекает в пустоту, оставляя его бессильным.
– Как вы смеете судить о том, чего не видите? – голос Артемиуса звучал, как звон погребального колокола. – Знайте: клинок мой – не оружие, а ключ. А книга – не запретная, а забытая. Те, кто скрыл её, боялись не знания, а силы, что оно пробуждает.
Светозаров попытался бежать, но красные свитки схватили его за ноги, подняв в воздух. Артемиус шагнул к нему, и его алый глаз вспыхнул.
Он поднял руку, и свиток у его ног взмыл в воздух. Символы на нём вспыхнули – но не холодным магическим светом, а синим пламенем алых маков. Символ проступил чётко, словно выжженный в самом пространстве: семь маков, расположенных по кругу, их лепестки переливались от багряного к чернильно‑красному; в центре – восьмой цветок, крупнее прочих, с чёрными прожилками, напоминающими иероглифами; между цветами вились тонкие стебли, превращающиеся в едва различимые письмена древнего наречия.
Это был знак Радомира – печать его рода, ключ к забытым знаниям. Когда символ полностью проступил в воздухе, зал словно замер, окутанный древней силой.
Светозаров побледнел. Он узнал этот знак – в хрониках его рода говорилось, что символ Радомира появляется лишь в переломные мгновения: перед гибелью или перед возрождением. Его пальцы дрогнули, а взгляд невольно скользнул к мерцающим макам, чьи лепестки переливались от багряного к чернильно‑красному.
Остальные ученики ощутили нечто необъяснимое – будто тысячи глаз из глубины веков устремились на них, оценивая, испытывая, взвешивая их души. Тени на стенах медленно склонились, словно в почтительном поклоне, а воздух наполнился странным ароматом – смесью мёда и железа. Этот запах, по древним легендам, всегда сопровождал самого Радомира, когда он проходил между мирами.
Для Артемиуса этот знак был не просто наследием предков. В нём заключалось многое: и тяжкое напоминание о долге, ведь он оставался последним в роду, и на его плечи легла непомерная ответственность – сохранить то, что другие веками пытались стереть из памяти. В пылающих маках таилось и предупреждение: их свет становился всё ярче, словно шептал: «Скоро всё изменится. Готовься». Но вместе с тем знак нёс и обещание – если Артемиус выдержит грядущие испытания, символ раскроется полностью, и тогда ему откроется истинное имя Источника, древнего источника силы его рода.
Раньше знак проявлялся лишь урывками, словно стесняясь явить всю свою мощь. Порой он проступал как едва заметные тени на коже Артемиуса, особенно в лунном свете. Иногда – как алый отблеск в его глазу, когда он погружался в транс и его сознание касалось иных миров. В минуты смертельной опасности знак превращался в вихрь алых маков, чьи лепестки становились непробиваемыми барьерами, защищавшими его от ударов.
Но сейчас, в зале капитула, символ явился во всей своей полноте – впервые за столетия. Маки горели так ярко, что их свет проникал в каждую щель, в каждую трещину старого камня, наполняя пространство трепетом и ожиданием. Древние силы пробудились, и отныне судьба Артемиуса была неразрывно связана с наследием Радомира.
Когда битва достигла апогея, в зал ворвался староста капитула – высокий, сутулый человек. В руке он держал посох забвения – древнее орудие, способное усмирить любую магию.
– Довольно! – его голос прокатился по залу, как камнепад. – Артемиус, ты перешёл черту!
Он ударил посохом о пол. В воздухе вспыхнул знак молчания – круг из символов, который поглотил все звуки. Свитки замерли в воздухе, словно пойманные в паутину. Катана в руке Артемиуса затихла, но её лезвие продолжало пульсировать, будто сердце раненого зверя.
Староста подошёл вплотную. Его глаза, холодные, как лёд, встретились с алым оком Артемиуса.
– Ты знаешь, что за это будет? – прошептал он. – Тебя ждёт кабинет декана. И поверь, он не станет слушать оправдания. Особенно теперь, когда ты показал им… это.
Он кивнул на свиток, всё ещё мерцающий в воздухе. На его поверхности проступали новые иероглифы – те, что открывали путь к Источнику.
Величественные своды капитульной твердыни поглощали шаги Артемиуса, словно древний склеп, хранящий тайны веков. Цепи молчания обвивали его запястья, незримые оковы, что глушили магическую суть, заставляя древние свитки опадать к ногам, будто крылья мёртвых птиц.
Вдоль извилистых коридоров, словно тени прошлого, прятались послушники, их глаза горели жадным любопытством и страхом перед тем, что им не дано было постичь. Стены, веками впитывавшие шёпот заклинаний, теперь вторили голосам теней, что нашептывали: «Он не последний. Он – единственный».
Стражи в воронёных доспехах, чьи латы звенели погребальным набатом, стояли у врат. Их взоры были холодны как лёд, а оружие казалось готовым в любой миг преградить путь к свободе. «Запретное знание не прощают», – говорили их позы, их взгляды, их готовность к бою.
Когда массивные двери кабинета верховного декана с протяжным скрипом распахнулись, Артемиус обернулся в последний раз. В воздухе, словно призрачный дым, витал образ прародителя – Радомира. Его тень, сотканная из лунного света и древних знаний, словно шептала:
– Ты ступаешь по верной стезе, даже если она ведёт в бездну небытия. Знание – та цена, что стоит платить, сколь бы высока она ни была.
Каждый шаг вглубь капитула отдавался в его душе болью утраты свободы, но в этой боли рождалась новая сила – сила принятия судьбы, начертанной звёздами и кровью предков. В этих стенах, где время текло иначе, где каждый камень хранил память о древних битвах света и тьмы, ему предстояло пройти последнее испытание.
В сумрачной зале капитула, где древние своды, словно каменные стражи времён, хранили эхо минувших веков, предстал Артемиус. Его взор, острый как клинок, пронзал тьму, а в чертах лица читалась непокорность – та самая, что когда-то заставила предков бросить вызов судьбе.
Декан, облачённый в мантию, тяжёлую от вышивки древних символов, неспешно поднялся со своего трона. Его очи, подобные двум угольям, пылали неземным огнём.
– О свободе глаголешь ты, чадо? – голос его, глубокий и тягучий, словно мёд, наполнил залу. – Но разве не ведаешь, что свобода без уз – есть путь в бездну?
Артемиус, не дрогнув, ответил:
– Свобода – суть наша, декан. Как воздух для птицы, как вода для рыбы. Без неё дар оракула – лишь бремя, а не благословение.
Декан медленно обошёл вокруг него, словно хищник, кружащий возле добычи.
– А знаешь ли ты, чадо, что есть цена свободы? – спросил он, остановившись за спиной юноши. – Кровь невинных, слёзы сирот, пепел сожжённых капищ?
Артемиус обернулся:
– Знаю. Но также ведаю, что есть цена неволи – смерть духа, угасание дара, забвение предков.
Долго молчали они, меряясь взглядами, словно клинками. Тени в углах залы словно затаили дыхание, внимая их спору.
– Драка твоя, – наконец молвил декан, – есть вызов не только мне, но и всему капитулу. И кара за то будет сурова.
Он поднял руку, и в воздухе запахло серой и раскалённым металлом.
– Будешь ты участвовать в Играх на выживание, – голос его звучал как приговор. – Там, где двенадцать героев, по числу районов московских, сойдутся в битве с тьмою.
Декан медленно извлёк из складок мантии древний свиток.
– В каждом районе – свой страж, – продолжал он. – Чудовище, что есть воплощение тьмы. И лишь тот, кто принесёт клык поверженного врага в тренировочный лагерь, обретёт свободу.
Дракон с чешуёй цвета закатного неба, чьи когти могли рассечь сталь.
Древний змей, обвивающий деревья, словно живая лиана смерти.
Каменный голем, чьи суставы скрипели от древности, как кости мертвеца.
Химера, сочетающая в себе черты льва, козы и змеи – чудовище, рождённое в кошмарах.
Гидра с тремя головами, каждая из которых источала яд.
Великан, чей рост превосходил самые высокие башни, словно воплощение самой смерти.
Гарпия с крыльями, затмевающими солнце, чьи когти были остры как бритвы.
Страж в древних доспехах, не знающий страха, чья броня была крепче адаманта.
Тролль, чья кожа была крепче стали, а ярость – безгранична.
Обезьяна с когтями, способными рассечь металл, словно бумагу.
Гигантский паук, плетущий смертоносную паутину из яда.
Минотавр, чьё присутствие внушало такой трепет, что даже самые отважные дрожали.
– И помни, – завершил декан, – в прошлых Играх победителем вышел не человек. Победил Красный Огненный Конь, что доселе хранит свои тайны.
Свиток вспыхнул в его руках, рассыпавшись пеплом, а с ним развеялись и последние надежды Артемиуса на лёгкое разрешение судьбы.
Когда тяжёлые двери капитульной залы захлопнулись за спиной Артемиуса, он на мгновение замер. Холодный воздух коридора словно отрезвил его, но в глубине души уже разгорался огонь предвкушения.
Он шёл по коридорам, и его шаги, обычно тихие и почти неслышные, теперь отдавались уверенной поступью. Губы сами собой растягивались в улыбку – первую искреннюю улыбку за долгое время.
«Свобода…» – прошептал он, и это слово, словно драгоценный камень, покатилось по его устам.
Прохожие в изумлении оборачивались – никогда прежде они не видели, чтобы Артемиус улыбался так открыто. В его глазах, обычно полных тревоги и сомнений, теперь плясали озорные огоньки.
Он спускался по каменным ступеням, и каждая ступень словно подталкивала его вперёд, к новой жизни. В его голове уже рождался план – план исследования двенадцати магических районов, встречи с древними чудовищами, победы над ними.
«Наконец-то я смогу действовать, а не ждать», – думал он, ускоряя шаг.
На выходе из капитула он остановился. Взор его устремился к небу, где звёзды, казалось, подмигивали ему в ответ. Артемиус глубоко вдохнул свежий воздух свободы и рассмеялся – громко, искренне, с той радостью, которую давно не испытывал.
Теперь у него была цель, и эта цель вела его к настоящей свободе – не к той, что даруется милостью капитула, а к той, что добывается собственными руками, собственным умом, собственным сердцем.
И пусть путь будет труден, пусть чудовища окажутся сильнее, чем он думает – но разве не в этом истинное предназначение оракула? Разве не для этого он хранил свой дар все эти годы?
Артемиус повернулся к капитулу спиной и шагнул в ночь – навстречу своей судьбе, навстречу свободе, навстречу новым открытиям.
Эльфийское такси скользило между тенями улиц, когда Артемиус почувствовал, как древние письмена на полках затрепетали, словно живые существа. Среди безмолвных свитков один – чёрный, как ночь без звёзд – вдруг вспыхнул багровым пламенем, его руны задвигались, складываясь в запретные символы.
– Останови, смерд! – прорычал Артемиус, его голос эхом отразился от стен салона. – Или твоя голова украсит мой трофейный столб!
Эларион из рода Тенегривых, чьё лицо скрывала тень капюшона, медленно повернулся. В его глазах сверкнуло нечто большее, чем просто раздражение.
– Юнец дерзкий, – прошипел он, обнажая острые клыки. – Думаешь, можешь угрожать древнему роду?
Артемиус взмахнул катаной, лезвие рассекло воздух с жутким свистом.
– Молчи, презренный! – рявкнул он. – Или познаешь гнев последнего оракула!
В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием обоих. Водитель неохотно притормозил. Артемиус, не теряя времени, выпрыгнул наружу, сжимая в руке пылающий свиток.
Древние иероглифы на пергаменте пульсировали, указывая путь к заброшенному зданию. Там, в стене, мерцала красная деревянная дверь – врата в иную реальность.
Артемиус приблизился к двери, чувствуя, как от неё исходит древняя магия. Вокруг портала клубилась тьма, наполненная шёпотом забытых заклинаний. В воздухе пахло серой и древними заклятьями.
Возле красной деревянной двери стоял пакет с розовыми перчатками – словно застывшие капли крови на чёрном бархате ночи. Артемиус протянул руку к пакету, и в этот момент дверь задрожала, словно от смеха.
глава 2: Две стороны одной монеты.
Маленький Артём рос в атмосфере постоянной неуверенности и страха. В свои пять лет он впервые столкнулся с жестокостью реального мира, когда бабушка взяла его с собой в деревню. Местные мальчишки, словно стая голодных волков, набрасывались на беззащитного городского ребёнка. Они обзывали его «маменькиным сынком», толкали, отбирали игрушки, а он, сжавшись в комочек, мог только плакать и надеяться на чудо.
Особенно запомнился случай, когда они с бабушкой пошли на деревенский праздник. Артём увидел красивую игрушечную машинку и потянулся к ней, а местный мальчишка по имени Тошка тут же выхватил её и убежал. Бабушка пыталась заступиться, но местные только отмахнулись: «Пусть учится постоять за себя».
Бабушка была для Артёма не просто родственницей – она была его опорой, единственным человеком, который по-настоящему понимал его тонкую натуру. В её присутствии он мог быть собой, не боясь осуждения или насмешек. Она слушала его страхи, разделяла его мечты и всегда находила нужные слова поддержки.
Когда бабушка заболела, Артём замкнулся в себе ещё больше. Он часами сидел у её кровати, держа её сухую, морщинистую руку в своей, словно пытаясь передать ей свою силу. Но болезнь оказалась сильнее.
В день, когда бабушки не стало, мир для Артёма словно потерял краски. Он не мог есть, не мог спать, не мог даже дышать без того, чтобы не почувствовать острую боль в груди. Его преследовали воспоминания: как они вместе пили чай с малиновым вареньем, как она учила его читать, как рассказывала удивительные истории из своей молодости.
Дни превратились в бесконечную череду слёз и тоски. Артём перестал ходить в школу, забросил все свои занятия. Он часами сидел на подоконнике, глядя в одну точку, или бесцельно бродил по улицам, надеясь встретить кого-то, кто мог бы разделить его боль.
Родители пытались его поддержать, но их попытки казались ему поверхностными, неспособными понять глубину его утраты. Они не могли заменить ему ту невидимую связь, которая существовала между ним и бабушкой.
В его снах она всё ещё была жива. Он видел, как она улыбается ему, как машет рукой, как пытается что-то сказать. Но когда он просыпался, реальность обрушивалась на него с новой силой.
Артём начал собирать все вещи, которые напоминали ему о бабушке: старые фотографии, её платок, книгу с закладками, которые она оставила. Он создал своеобразный алтарь памяти, где проводил часы, разговаривая с её портретом, рассказывая о своих проблемах и мечтах.
Время шло, но боль не утихала. Она просто научилась прятаться глубже, маскироваться под повседневными заботами. Но Артём знал – эта рана останется с ним навсегда, как шрам на сердце, напоминающий о самой большой потере в его жизни.
И только спустя годы он понял, что бабушка оставила ему самый ценный подарок – умение любить безусловно, умение быть чутким к чужой боли и умение находить свет даже в самые тёмные времена.
Никто не приходил больше ему на помощь в тяжелые моменты жизни – ни взрослые, ни другие дети. Эта ситуация оставила глубокий след в его душе, сформировав комплекс неполноценности, который преследовал его годами. Он начал заикаться от страха, плохо спал по ночам, а в его глазах навсегда поселилась тревога.
В начальной школе ситуация только ухудшилась. Одноклассники, заметив его слабость, превратили травлю в ежедневное развлечение. Они прятали его вещи, подкладывали кнопки на стул, обзывали при всех. Учителя видели его состояние, но предпочитали закрывать глаза на происходящее, считая, что «дети просто играют».
Особенно жестоким был Серёжа из параллельного класса. Он придумал игру «Догони Артёма», и каждый день после уроков группа мальчишек гонялась за ним по школьным коридорам, пока он не спрятался в туалете.
В средней школе ситуация достигла апогея. Старшие ребята видели в нём лёгкую добычу. Они регулярно отбирали деньги на обед, заставляли делать за них домашние задания, а иногда просто избивали ради развлечения. Артём пытался игнорировать издевательства, но чем больше он молчал, тем сильнее становились нападки.
Однажды старшеклассники загнали его в подвал и заставили стоять на коленях, пока они смеялись над ним. С тех пор он стал бояться темноты и замкнутых пространств.
В какой-то момент они окружили его в школьном дворе и сунули в руки сигарету.
– Ну чё, маменькин сынок, давай, попробуй, – ухмыльнулся главный задира, Витя по кличке «Вспышка». – Не будешь – пацаны уважать не будут.
Артём сопротивлялся, но под угрозами и насмешками сдался. Первый раз он чуть не задохнулся от едкого дыма, но «друзья» только смеялись.
– Вот так, бро, теперь ты свой, – похлопал его по плечу Вспышка, но в глазах его читалось только презрение.
Вскоре курение стало его зависимостью. Он прятал сигареты в школьном рюкзаке, тайком курил за углом школы. Но однажды батя застал его за этим занятием.
– Ты что себе позволяешь?! – прогремел батя, увидев сына с сигаретой. – Я тебя воспитывал, а ты…
Ремень свистнул в воздухе, оставляя красные полосы на спине. Артём терпел, сжав зубы, но в глубине души понимал – это не поможет. Курение стало его способом справиться со стрессом, его единственным «другом» в мире, где он чувствовал себя чужим.
Дома он старался не попадаться батя на глаза, но запах табака всё равно выдавал его. Мать пыталась поговорить, но он замыкался ещё больше.
– Пацаны все курят, – отмахивался он, когда мать пыталась отговорить его. – Это нормально.
Но внутри он знал, что это не нормально. Знал, что это слабость, но избавиться от неё не мог. Сигарета стала его спутницей в моменты одиночества, его способом отгородиться от мира, который так жестоко его отвергал.
Даже после того, как побои прекратились, привычка осталась. Она стала ещё одним напоминанием о его уязвимости, ещё одним шрамом на душе. И каждый раз, затягиваясь дымом, он чувствовал, как всё глубже погружается в свой собственный мир, где никому нет до него дела.
К старшим классам он полностью замкнулся в себе. Словно улитка в раковине, прятался за учебниками и тетрадями. Единственным местом, где чувствовал себя в безопасности, стала математика. Цифры и формулы не смеялись над ним, не обижали, не предавали. Он стал лучшим учеником по точным наукам, но цена этой «успешности» была высока – полное одиночество и ненависть к себе.
На уроках он сидел в последнем ряду, стараясь быть незаметным. Учителя уважали его ум, но никто не замечал, как он страдает.
Однажды Вспышка уговорил его пойти на школьную дискотеку. «Там будет весело, все будут танцевать, никто не будет тебя доставать», – убеждал он. Артём согласился, хотя внутри всё сжималось от страха.
В тот вечер он надел свою лучшую рубашку и даже попытался уложить непослушные волосы. В школе царила непривычная атмосфера: громкая музыка, яркие огни, смеющиеся ребята. Но для Артёма всё это казалось чужим и враждебным.
Он стоял у стенки, наблюдая за танцующими парами. Когда диджей объявил медленный танец, несколько ребят подошли к нему:
– Эй, маменькин сынок, потанцуешь с нами? – издевательски спросил Серёжа.
Артём понял, что это очередная издевка. Серёжа и его компания окружили его, образовав круг. Музыка заиграла, и Артём, не зная движений, начал неловко переступать с ноги на ногу.
Кто-то включил на телефоне камеру, и смех стал громче. Ребята начали снимать его неуклюжие попытки танцевать. Артём почувствовал, как кровь приливает к щекам, как земля уходит из-под ног.
В этот момент музыка внезапно оборвалась. Кто-то из старшеклассников выключил проигрыватель. Свет включился, и все увидели, как Артём стоит посреди зала, красный от стыда, с дрожащими руками.
Видео с его «танцами» тут же разлетелось по школьным чатам. На следующий день в школе его встретили улюлюканьем и смехом. Одноклассники показывали телефоны, где было записано его унижение.
После этого случая Артём окончательно закрылся от внешнего мира. Он перестал выходить из дома по выходным, забросил даже математику, которая раньше была его спасением. Его страх перед людьми усилился, а уверенность в себе упала до нуля.
Теперь он был уверен: лучше быть невидимым, чем снова оказаться в центре такого унижения. Дискотека стала последней каплей, после которой он окончательно решил, что никогда не будет доверять людям полностью.
Артём не мог похвастаться эффектной внешностью. Природа не наградила его ни высоким ростом, ни модельными чертами лица. У него было худощавое телосложение, немного сутулые плечи и длинные, тонкие пальцы, которые особенно хорошо чувствовали камеру.
Его лицо было скорее вытянутым, с острым подбородком и большими, выразительными глазами – в них часто читалась усталость или тревога. Нос прямой, не слишком крупный, а губы тонкие, словно нарисованные карандашом.
Волосы у Артёма были русые, непослушные, вечно торчащие в разные стороны, несмотря на все попытки их уложить. Он часто зачёсывал их назад, но они всё равно падали на лоб, создавая небрежный, творческий беспорядок. У него была странная привычка – в моменты волнения или глубоких размышлений он машинально касался своих волос, словно пытаясь найти в этом жесте успокоение. Иногда он пропускал пряди сквозь пальцы или откидывал их назад нервным движением руки.
В одежде он предпочитал комфорт и практичность. Его любимым предметом гардероба стал старый, потрёпанный худи тёмно-синего цвета с капюшоном – в нём он чувствовал себя защищённым от внешнего мира. Под худи обычно надевал простую футболку или рубашку, а на ноги – удобные джинсы с потёртостями на коленях.