Провинциальный хоррор

Вскоре Вилкин устроился инженером на местную подстанцию и зажил самой обычной жизнью. Но хоть он и ходил на работу, хоть прилежно исполнял свои обязанности и ни на что не жаловался, выглядел при этом безнадежно погасшим. И никакой юной Вилкиной спустя год рядом с ним не появилось. Зато в один из дней появился Данильченко, сказал, что Степку надо спасать – от чего? – Надежда Ивановна так и не поняла, – сгреб в охапку и уволок в Гаражи. Ключ от старого дедовского гаража по наивности дала ему сама Надежда Ивановна. И пошло, поехало! С тех пор дома Степана она почти не видела. Все свободное время он пропадал в Гаражах, а когда не пропадал, сидел в своей комнате, стучал по клавиатуре и чирикал что-то на бумаге.

На второй год пустоплюеевской жизни Вилкин оправился, глаза его заблестели, и кушать он стал с аппетитом. Надежда Ивановна приписала эту счастливую перемену неусыпной материнской заботе, и постановила в этот год Вилкина непременно женить. И тут снова появился Данильченко!

Был восьмой час вечера. Катюша Репина давно ушла – торт женщинам пришлось есть вдвоем, Вилкин присутствовал в их компании заочно, в качестве темы для беседы и фотокарточки на стене. Но Надежда Ивановна взяла с Катюши твердое слово, что та еще придет – а когда – Надежда Ивановна ей скажет, предварительно обеспечив Вилкино присутствие.

Наконец раздался звонок, Надежда Ивановна встрепенулась и пошла открывать. Но в дверной глазок она прежде всего увидела не Степушку, а Данильченко, а Степушка безвольной куклой болтался у него на плече.

– Степушка, что с тобой?.. – разохалась она, суетливо открывая двери.

Данильченко перевалился через порог, таща за собой Вилкина.

– Ничего, Надежда Ивановна, все в порядке, – отдуваясь, проговорил он. – Выпили немножко, ну и развезло…

– Выпили?.. Как выпили?.. Степушка, ты же не пьешь!.. Ой, а это что?! Степан! У тебя же этого не было! – воскликнула она, дотронувшись до седого вихра у него над бровью, и заплакала.

Вилкин неопределенно промычал, лицо его было бледно и покрыто потом.

– Теть Надь, вы лучше дверь в комнату откройте. Я его прямо до кровати дотащу… – прокряхтел Данильченко, крепче перехватывая сползавшего Вилкина.

Надежда Ивановна метнулась к спальне сына и распахнула дверь, Данильченко доволок Вилкина до кровати и, как мешок, скинул на матрас. Надежда Ивановна кружила вокруг причитая:

– Как же так, Степушка!.. Как же так!..

– Теть Надь, пару минуток дайте нам, – проговорил Данильченко.

– Ох-ох-ох!.. – покачивая головой, Надежда Ивановна вышла из комнаты.

– Степка! – тряханул Данильченко Вилкина за плечо. – Ты понимаешь, что произошло? Ведь у тебя получилось! Слышишь? Эти пердуны старые говорили, что не получится, а у тебя получилось!

Он засмеялся.

– Ты маньяк, Егор! – ответил ему Вилкин, но, видя улыбку Данильченко, тоже невольно улыбнулся.

– Ага, маньяк! А ты – гений! Ладно, отдыхай, завтра поговорим! – и он на цыпочках вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь.

Вилкин еще слышал, как охает мать, и как Данильченко успокаивает ее, убеждая не тревожить Степушку до утра, а затем провалился в глубокий точно омут сон.

Вилкин спал, и ему было хорошо, как в детстве. Тело словно нежилось в пуху, и Вилкин его почти не чувствовал, только ощущал сквозь сон, как длинные полоски теней щекочут ресницы, как веет сквозь приоткрытое окно ночной прохладой. Ни о чем он ни думал, ничто его не беспокоило, но вдруг, как рябь по воде, тревога прошлась по его сердцу. Ему показалось, что в комнате кто-то есть.

Ветер колебал штору, и неясный силуэт сгустился и колыхнулся около нее.

«Да нет же… – сквозь сон думал Вилкин, – это всего лишь мамин «декабрист», он колышется от ветра…». Но все же тень эта, большая и какая-то недобрая, сильно смущала его, и в конце концов он не выдержал, испуганно открыл глаза и сел в кровати. Он близоруко всмотрелся в сумрак и увидел, нет, не «декабрист»… Вот и сгиб локтя, и плечо… На стуле, около окна, подперев голову рукой, сидел некто и внимательно разглядывал Вилкина.

Вилкин онемел, как прежде он испытывал совершенное блаженство детского сна, так теперь на него навалился совершенный ужас детского кошмара.

– Ваши очки на тумбочке, Степан Николаевич, – услышал он насмешливый голос.

И пока он торопливо надевал на нос очки и заправлял дужки за уши, этот некто зажег сигарету, и в комнате крепко запахло табаком. Да, так же он курил и тогда, пренебрегая всеми регламентами и правилами. Для него даже специально поставили пепельницу на краю стола. Остальные смотрели на это с извиняющими и подобострастными улыбками – великому человеку были позволены слабости. Даже Точина, не выносившая табачный дым, кашляла в кулак, но не решалась сделать ему замечание. И взгляд за завесой дыма был тот же, скупой, но с затаенной насмешкой.

– Вы?.. – только и смог произнести Вилкин.

– Я, – ответил гость и чуть выдвинул вперед крупную, уже седую голову.

Перед Вилкиным сидел Александр Данилович Валына, доктор биологических наук, почти нобелевский лауреат, бог всей кафедры, кумир доцентов и профессоров, оппонент Вилкина на защите.

– Что вы здесь делаете? – спросил Вилкин, лихорадочно соображая, как Валына мог оказаться в Пустоплюеве, а затем и в комнате. В комнату его, разумеется, впустила мать… Пришел, назвался профессором, хотел навестить… Но откуда он узнал?.. Неужели Егор?.. Или Ряхин?.. Может, за ним слежка?..

Вилкин нервно оглянулся, комкая в руках одеяло. Валына словно прочел его мысли и сдержанно усмехнулся.

– Вы, Степан Николаевич, кажется, серьезно продвинулись с нашей последней встречи, – проговорил он.

– Это не ваше дело! – машинально ответил Вилкин, одну за другой откидывая фантастические идеи появления Валыны в его комнате.

И снова Валына понял, о чем думает Вилкин.

– Не стоит, – сказал он, – не стоит ломать голову над неразрешимыми задачами – я вам и прежде об этом говорил, помните?

Вилкин весь вспыхнул, вспомнив свою защиту и безмерность унижения, никогда прежде им не испытанного. Так говорил Валына, когда все уже было кончено, а Вилкин, потерянный, все еще стоял у трибуны и, как будто бы все еще ждал чего-то, пока члены диссертационного совета покидали кабинет.

Он открыл было рот, но Валына жестом, отклоняющим всякие пререкания, остановил его. И так же, как и в тот раз, когда Вилкин хотел возражать и не мог, он осекся при виде этого властного движения.

– Вы очень интересуете меня, Степан Николаевич, – сказал Валына. – Еще когда вы были студентом, я сказал себе: «Вот – фанатик! Этот пойдет до конца!». И надо сказать, вы меня не подвели. Мне очень нравится все, что вы делаете.

– Меня совсем не волнует, что вы обо мне думаете, – ответил Вилкин. – Как вы сюда попали?..

– Как? Да вы же сами меня впустили!

– Что?.. – растерялся Вилкин.

– Да, можно сказать, силком приволокли, притащили, чтобы показать свое изобретение – такой вы гордый.

– Ложь, – пробормотал Вилкин, путаясь в мыслях.

– Гордость в нашем деле неплохо, – продолжал Валына. – Это только так, на словах, мы все для науки стараемся, а на деле каждому до дрожи хочется лишь одного – признания, хочется сказать: «Я – первый!»…

– Признание у вас есть, – сказал Вилкин, бросив, в конце концов, строить бесплодные догадки. – Вам денег надо. Думаете, я не знаю, почему… почему вы меня раздавили?.. Вы грант взяли! И вы, и Перепилин, и Тяпчук… Системы обеспечения жизнедеятельности в экстремальных условиях… А тут я! Только моя идея, в отличие от вашей, работает! И вы уже тогда знали, что она будет работать! И Точина, которая давала только положительные отзывы на мою работу, вдруг стала говорить, что все это никуда не годится!.. Мне бы сразу сообразить, в чем дело…

– По поводу Точиной, тут вы сами виноваты. Зачем свои статейки с ней в соавторстве писали? Ваша фамилия еще и вторая в списке шла. – Валына сдержанно рассмеялся и снова закурил. – Очень вы нервный, не умеете с людьми ладить. Ведь все можно было мирно решить, местечка вашего на кафедре вас, в конце концов, никто не лишал, ну и сидели бы себе тихонько, а там, глядишь, и договорились бы, мы б вас не забыли, с такой-то головой… А вам повоевать захотелось. Ну что, много навоевали? Письма какие-то писали – зачем?.. Только бумагу извели.

– Вы меня обокрали!

– Обокрали, пфф! А ваша научная работа разве где-нибудь зарегистрирована? А ваше изобретение разве запатентовано?

– Из-за таких, как вы, гибнет наука! Из-за таких, как вы, молодые ученые уезжают из страны!

– Да только вы что-то дальше своего Пустоплюева не уехали. А знаете почему? Страшно это, как в холодную воду войти. Вы-то теперь уже знаете, что не всякую битву можно выиграть. Вот вы затеяли какую-то возню, а вышел пшик! На кафедре о том поговорили и забыли, а вам как досталось – а? До сих пор не оправились. Вы бы лучше брали пример с Жукова.

– С Жукова?

– Да, с Сергей Палыча. Уж до чего злой был – ну думали, издохнет, не сдастся! – а ничего, остепенился, присмирел, лучший лаборант! Битвы-то истощают!

– Все равно я буду с вами драться! – проговорил сквозь зубы Вилкин, хотел вскочить с постели, но запутался в одеяле.

Валына поднялся, оправил пиджак.

– Драться?

Он подался вперед и улыбнулся:

– Вы, верно, думаете, что я есть? А ведь меня-то и нету!

Вдруг он заколебался, задрожал и растаял.

Вилкин открыл глаза и резко поднялся на локте. Ветер колебал штору, от его прикосновения колыхались длинные щупальца развесистого «декабриста». Комната была пуста, и только мерно тикал на столе старый будильник и показывал без четверти пять.

Первые секунды после пробуждения Вилкину казалось, что все, случившееся накануне, такой же сон, нелепый и бестолковый, потом брякнул телефон, и он прочел сообщение от Данильченко: «Сбор в 07:30». В памяти живо всплыл Ряхин, распевающий песни прошлого века, и Вилкина охватила тоска напополам с паникой. Что теперь делать, он не знал. До встречи с Данильченко, Кульковым и Гроссмейстером оставалось всего два с половиной часа. Он встал, включил настольную лампу и, усевшись за стол, в величайшей задумчивости запустил руку в волосы. Какое-то время он смотрел в одну точку, потом взгляд его, растерянно блуждая среди клочков бумаги, скрепок и изгрызенных карандашей, наткнулся на маленькую коробочку с надписью «Сарматы 6х40». С удивлением он взял ее в руки, повертел, вытряхнул на стол содержимое. Неожиданно Вилкина захватила какая-то мысль, правая его рука то ли по привычке, то ли от скуки принялась чирикать что-то на бумаге. Лицо Вилкина вытянулось и заострилось, глаза заблестели. Наконец он тихонько и довольно рассмеялся и даже присвистнул, никакой паники он больше не испытывал, да и вообще всякое мрачное чувство улетучилось из его души.

Спустя некоторое время, он, полностью одетый, потихоньку выскользнул из спальни и шмыгнул в сторону двери, но путь ему преградила мать.

– Степушка, а ты куда так рано? – удивленно спросила она.

Ее рыжеватые волосы были старательно накручены на бигуди.

– На работу, – брякнул Вилкин первое, что пришло в голову.

– Так сегодня же воскресенье, – недоверчиво проговорила она.

Вилкин забормотал что-то невнятное. Надежда Ивановна тоже забормотала что-то свое, торопливое, но столь же невнятное.

– … так вот я и говорю, уедешь, а поговорить толком не удалось, телефон свой хоть оставь… Вот телефон, Степушка, – Надежда Ивановна робко и просяще протянула Вилкину какой-то клочок бумаги. – Ты бы позвонил ей, сынок.

– Кому? – не понял Вилкин.

– Катюше, Репиной… Вот ее номер…

Вилкин все еще стоял столбом, поэтому Надежда Ивановна изловчилась и засунула клочок бумаги в нагрудный карман его куртки. И так как сын не сопротивлялся, желая поскорее уйти, осталась этим вполне довольна.

– А как же кушать? – крикнула она ему вдогонку.

Но Вилкин уже несся вниз по лестнице.

На въезде в город, под циклопической надписью «Я люблю Пустоплюев!» стояли трое, Данильченко, Кульков и Гроссмейстер. Данильченко мучительно зевал, и после каждого зевка встряхивался, говоря: «Брр!». Вчера, едва он переступил порог, как жена, разгневанная его долгим отсутствием, учуявшая к тому же «душок», сразу всучила ему в руки очень розового, очень толстого и очень похожего на него самого младенца – Петра Егорыча. У Петра Егорыча резались зубы, и он целую ночь ревел во всю крепость унаследованной от отца глотки. Гроссмейстер сосредоточенно грыз сигарету и скрашивал ожидание тем, что мысленно тасовал колоду, лежавшую у него в кармане. Кульков скреб небритую щеку, покачивался с пятки на носок, болтал руками. Пупков был хуже всех. Желтый, осунувшийся, измученный обострившемся со вчерашнего дня гастритом, он стоял в стороне, прячась за кустом боярышника, и нервно оглядывался.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Вилкин.

– У него спроси, – кивнул Данильченко в сторону Пупкова.

Пупков дернулся, его лицо перекосилось от спазма, в глазах проглянула тоска.

– Поехали уже! – сипло ответил он, делая при этом странное движение, словно хотел шагнуть вперед, но вместе с тем сильнее вжаться в куст.

В этот раз Пупков был не на служебном, а на личном автомобиле. Данильченко сел рядом с ним на переднее сидение, Гроссмейстер, Кульков и Вилкин втроем втиснулись сзади. Мимо заскользили пустоплюевские пейзажи: березки, кусты, буреломы, домишки… Чем ближе машина подъезжала к резиденции Ряхина, тем ощутимее становилась атмосфера легкого невроза. Кульков то и дело вздыхал и, меняя позу, повторял одно только «Мда…», Гроссмейстер погрузился в задумчивость, Данильченко молчал, Вилкину хотелось дорогой как следует расспросить Пупкова, но он не решался. Напряженно застывшая спина Пупкова, словно захрясшие на руле руки и даже складки на затылке, которыми Пупков смотрел на Вилкина, отвергали всякие вопросы.

Они подъехали к высокому забору, Пупков вылез из машины и связался с постом охраны. Ворота отворились, и за ними медленно, как видение, всплыл белоснежный дом в обрамлении нежной трепещущей зелени. Пассажиры Пупкова высунулись в окна, на миг забыв о гнетущих мыслях.

Дом благородных белых и канареечных оттенков украшал портик, который пустоплюевские обыватели видели разве что на здании местного дома культуры. С той лишь разницей, что с аркады на них не смотрела чумазая Мельпомена с отбитым носом.

За домом открывался пасторальный вид на озерцо Синее, спуск к которому Ряхин огородил забором, так что, выйдя из бани, мог окунать свое распаренное тело, не смущаясь рыбаков, ошивавшихся здесь прежде. Над озером возвышался небольшой холм с беседкой, раньше известный как «Холм комиссара Горохова», пустоплюевского героя времен Великой Отечественной, теперь же холм именовался «Парнасом», и в хорошую погоду сюда подавали чай и кофе, удовольствию от которых мешали только необыкновенно злые комары.

Но самым удивительным среди всего Ряхиного владения был, разумеется, манеж. По манежу неспешно прогуливался серый в белых яблоках орловский рысак по кличке Калчак.

Пупков, не глядя ни на беседку, ни на орловца, двинулся прямо к дому, за ним несколько оробевшие Кульков, Гроссмейстер и Вилкин с Данильченко.

Их впустили без лишних вопросов, и Пупков в молчании повел их анфиладою комнат. Сквозь стеклянную дверь первого этажа голубооко и грустно проглянул безлюдный бассейн.

Они миновали гостиную с поставленным прямо посредине пианино. На пианино лежали ноты. На стене была растянута шкура целой зебры с маленьким хвостиком и висел собственный, в полный рост портрет Ряхина. Далее были бильярдная, библиотека с книгами, подобранными московским дизайнером в цвет мебели и стен, кабинет, весь покрытый глянцевым деревом, как гроб.

– Да, вот как буржуи-то живут… – неожиданно для всех нарушил молчание Гроссмейстер. Задрав голову, он разглядывал потолочное панно, изображавшее каких-то полуголых дев, плясавших вокруг увенчанного лаврами античного бога, поразительно похожего на самого Ряхина.

– Слышь, Савелий Петрович, – Данильченко ткнул в ребро Кулькова, – здесь бы пансионат открыть… Хоромы-то – ого!.. – он потряс в воздухе руками, не осмеливаясь, однако, поднимать голос.

– Или ферму… – задумчиво протянул Кульков.

– А звук-то – концерты давать можно!

Словно устыдившись собственной внезапной несмелости, Данильченко сложил руки рупором и гаркнул:

– Эге-гей!

– Эге-гей!.. – ответило ему эхо Ряхиного дома.

– У Виктора Андреича здесь музыкальные вечера бывают, – сдержанно проговорил Пупков.

– А ты откуда знаешь? – удивился Данильченко. – Погоди! У вас что здесь любительский оркестр? Кузькин, вице-мэр, на скрипке играет, Слепин по экономическом вопросам в дуду дудит, ну а ты на свирели свистишь…

Данильченко рассмеялся, а Пупков тем временем остановился перед одной из комнат и, достав из кармана ключ, открыл дверь.

Они вошли в спальню. Первое, что бросилось в глаза, огромная кровать под тяжелым пурпурным балдахином. Путь к кровати устилал богатый ковер, поверх которого была брошена чья-то спущенная шкура. Мрамором и полированным деревом блестел камин, перед ним стояло кресло и крошечный, как будто испуганный размерами остальной мебели, столик. Ему подмигивал прозрачными стеклами буфет, в котором янтарно переливались напитки. Диван с гнутой спинкой подсказывал, куда стоит присесть, отойдя от буфета.

Спутники Пупкова совершенно заблудились в комнате взглядом. Они смотрели на шторы, на полог, на камин, на шкафчики, и совершенно не видели главного. В углу, на стуле, неподвижный и сам похожий на предмет мебели, сидел хозяин дома.

Первым заметил его Кульков и вздрогнул от неожиданности.

– Мать честная! – вырвалось у него напополам с ругательством.

Остальные проследили за его взглядом и на мгновение остолбенели в молчании.

Ряхин сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в одну точку. Глаза его время от времени смаргивали, но делали это как-то механически, словно дворники протирали запотевшее стекло. По лицу ползала муха, но это, кажется, не доставляло ему никаких неудобств.

Вилкин снова почувствовал накатывающую волну ужаса. Ряхин был мертв. Цвет лица у него улучшился, за ночь даже выросла щетина, даже разгладились некоторые морщины, но человек в нем исчез бесследно.

– Когда у него срок заканчивается? – первым нарушил молчание Кульков.

– В следующем году, – просипел Пупков, не сводя с Ряхина глаз.

Кульков стал считать на пальцах, потом сдвинул панаму на лоб и поскреб в затылке. Получалось много.

– У него завтра совещание… – не понятно для чего добавил Пупков.

– Ну молчит! Ну подумаешь! – вмешался Данильченко. – Пел же, значит, и заговорит!.. Заговорит ведь?..

Он перевел растерянный, вопрошающий взгляд на Вилкина. Тот, словно очнулся, стал рыться в нагрудном кармане и наконец извлек маленькую коробочку, подписанную: «Сарматы 6x40». Вилкин вытряхнул содержимое себе на ладонь, но это оказались вовсе не сарматы, а крошечная плоская штучка с тонкими усиками, которую Вилкин зажал между большим и указательным пальцами.

– Вот, – сказал он, – нейрочип.

Все четверо смотрели на него с явным недоумением. Гроссмейстер загодя сунул в рот сигарету, приготовившись слушать.

– Это что-то типа радиоприемника, – пояснил Вилкин.

– В каком смысле? – не понял Данильченко.

– Мы сможем передавать на него сигнал, который он дальше будет распространять по синапсам головного мозга.

– Типа будем думать за него?

– Да.

Данильченко перевел взгляд на Ряхина, тот в ответ уставился пустыми рыбьими глазами. Данильченко передернуло.

– А сам он, ну, не может, что ли?.. – спросил он.

– Со временем вся биомеханическая система адаптируется, появятся поведенческие шаблоны… Возможно даже… возможно…

– Ну, что возможно?..

– Возможно даже… независимое мышление…

Данильченко, Кульков, Гроссмейстер и даже Пупков снова посмотрели на Ряхина, как будто начисто не верили в такую возможность.

– Степушка, предположим, это твоя штука сработает, – несмело начал Кульков, – так что же это нам придется постоянно за ним следить?.. И на совещаниях всяких, и вообще?..

– Да, другого выхода нет, – ответил Вилкин.

– Дааа… – протянул Гроссмейстер.

Все думали об одном и том же.

– Да ладно вам! Чего носы-то повесили? – первым нарушил молчание Данильченко. – Савелий Петрович, ты же сам говорил, что каждая кухарка должна уметь управлять государством…

– Ну, положим, не я…

– Слушайте, мужики, у него срок в следующем году заканчивается – так?

– Так.

– Тогда все вообще просто, надо лишнего не высовываться – и только. Пусть делает то же, что и всегда, то есть ничего… Разницы никто и не заметит. А следить за ним будем по очереди… Оставить мы его сейчас все равно не можем: если он и дальше будет сидеть пень пнем, пойдут разговоры, начнут его обследовать и найдут эти Степкины…

– Нанороботы.

– Да! – эту хрень, короче, найдут… Нет уж, мужики, теперь либо пан, либо пропал!

Гроссмейстер и Кульков курили, обдумывая ситуацию. Лицо Пупкова было перекошено подлинным страданием. Вилкин чувствовал легкое головокружение, в котором ужас мешался с азартом. Ему уже хотелось, чтобы Данильченко убедил остальных.

Наконец Кульков сказал:

– Ладно!

И добавил:

– Ладно, попробуем. В конце концов не боги горшки обжигают.

Данильченко плюнул на ладонь и протянул ее Кулькову, сверху положил сухонькую ручку Гроссмейстер.

– Пупков, иди сюда! – позвал Данильченко.

Пупков нехотя положил свою руку в общую кучу, которую накрыла рука Вилкина.

– В пионеры поиграли, теперь что? – спросил Пупков.

– Надо вживить чип, – ответил Вилкин.

– Как вживить? – уставился на него Пупков. – Это что, башку ему вскрывать придется?

– Нет, нужно аккуратно ввести его через ухо, а дальше он сам прикрепится к коре.

– Ну так ты тогда это… давай, вживляй… – промокнул Пупков взмокший лоб, пот лил с него градом.

Вилкин сделал два неуверенных шага к Ряхину, держа в руке усатого паучка. Но стоило ему приблизиться, как Ряхин вдруг резко вскочил и, перемахнув через кровать, убежал от Вилкина в другую часть комнаты.

– Что это? – опешил Данильченко.

– Очевидно, рефлексы… Инстинкт самосохранения…

– А мы щас аккуратненько, правда?.. – проговорил Кульков, осторожно обходя кровать.

– Ну-ка, цып-цып-цып… – стал подманивать он Ряхина рукой.

Ряхин же зашипел на него из угла и пополз по шторе на карниз.

– Да!.. – остолбенел Данильченко.

Не выдержав веса Ряхина, штора оборвалась. Мэр города Пустоплюева плюхнулся на ковер, но быстро вскочил на ноги.

– Савелий Петрович, я – слева, ты – справа, – одним углом рта, проговорил Данильченко.

– Цып-цып-цып… – продолжал по привычке Кульков.

Ряхин выпрямился во весь рост и, оторвав кресло от пола, пошел в атаку. Рот его раскрылся, и он запел:

Данильченко бросился вперед, но удар откинул его в сторону. Кульков повис на одной руке Ряхина.

– Пупков, не стой столбом! – крикнул, задыхаясь, Данильченко. – Помогай!

Пупков бочком стал приближаться к Ряхину, и, вытянувшись настолько, насколько позволял рост, атаковал Ряхина со спины. Данильченко кинулся мэру под ноги, и втроем они повалили Ряхина.

– Степан! – заорал Данильченко.

Вилкин, словно очнувшись ото сна, бросился к ним.

В этот момент раздался стук в дверь. Стучали негромко, но настойчиво, и между стуками будто прислушивались к тому, что происходит внутри.

– Гроссмейстер, держи его за ноги! – прошипел Данильченко, а сам вскочил и, на ходу приглаживая волосы, побежал к двери.

Приоткрыв ее, он высунул наружу вспотевшую, красную физиономию.

– Виктор Андреич, преподаватель музыки пришел… Ой!

За дверью стояла гладко причесанная девица с блокнотом в руке. Увидев Данильченко, она оборвала уже заготовленную речь и изумленно смерила его взглядом.

– Вы кто?.. – спросила она.

– Я-то? – ответил Данильченко. – Учитель пения.

– Пения?.. – переспросила девица. – А как же фортепьяно?..

– Все – про фортепьяно забудьте! Виктор Андреич больше играть не будет!

В комнате происходила какая-то возня, девица попыталась заглянуть за плечо Данильченко, но Данильченко выпятил плечо так, что заглянуть за него было совершенно невозможно.

– Как не будет?.. Он же сам говорил…

– Петь будет.

И в этот момент из комнаты раздался глубоко трагический тенор:

Девица снова попыталась заглянуть за плечо Данильченко, но все звуки внезапно стихли.

– Девушка, не мешайте нам, – воспользовался Данильченко ее замешательством. – Мы голос разогреваем…