Праведный
– Что же это за компания? – переспросил Димитрий, хотя уже догадывался об ответе.
– «Фарма электрик».
Брусника растерянно перевел взгляд с журналиста на старшего. Димитрий медленно, с нажимом затушил сигарету о металлический бортик раковины. Шипение окурка под его пальцами прозвучало оглушительно громко в наступившей тишине.
– И что за правда была вами раскрыта о «Фарма электрик»? – голос следака был обманчиво спокоен.
– Об их коррупционной связи с Бесстрашным! – выпалил Андриевский. – Наверное, за эти слова меня сейчас расстреляют?
– Ну, сейчас точно не расстреляют, – Димитрий с ироничной усмешкой кивнул в сторону Брусники. – У меня и оружия с собой нет, а Степану Алексеевичу пока не выдали.
Джонатан нервно ухмыльнулся и почесал нос перевязанной рукой.
– И как же связан Бесстрашный с «Фарма электрик»? – не отпускал его Димитрий.
– Если коротко, то именно Бесстрашный, за счёт нашей государевой казны, содержит Мааса и всю его медицинскую шарагу. Благодаря его протекции, «Фарма электрик» заключает эксклюзивные контракты на страхование чиновников из администрации, полиции, военных. Фактически, всех, кто состоит на службе у Объединённой Евразии.
– Это лежит на поверхности, секрет полишинеля, – отмахнулся Димитрий. – Без протекции большого человека такая монополия была бы невозможна. Но к чему все это Бесстрашному?
– Деньги? – робко предположил Брусника.
– Не-ет, – мотнул головой Андриевский, и в его глазах вспыхнул огонёк фанатичной убеждённости. – Денег у него куры не клюют. Он потомственная знать, родился в шелках. Нет, причина куда глобальнее.
– Так в чем же она? – Димитрий снова посмотрел в зарешеченное окно, где дождь, казалось, застыл в воздухе плотной стеной.
– Бессмертие! – провозгласил Джонатан, и слово повисло в камере, как вызов.
– Эка вы загнули, Джонатан Васильевич, – цокнул языком Димитрий. – Планируете сменить профессию и стать фантастом?
– Вот и мой редактор не поверил! – воскликнул журналист, его голос сорвался. – Но я доказал! На частных примерах, на совпадениях, на утечках! Они близки к прорыву! Прочитайте, что я написал! – Джонатан засуетился, ощупывая простыни, словно его планшет мог лежать под ними. – Где мой планшет?!
– При вас не было никаких вещей, когда вас задержали, – холодно напомнил Димитрий.
– У меня дома есть копия! На моноблоке! И в «Небесном сейфе»… – он вдруг замер, и его глаза округлились от ужаса. – Хотя оттуда могли удалить… У секретной службы Объединённой Евразии есть доступ ко всему, что хранится в киберсети! Они наблюдают за всеми нами! За каждым нашим шагом!
Димитрий и Брусника молча переглянулись. Журналист явно был на грани – то ли похмельный бред, то ли паранойя, то ли горькая правда, замешанная на отчаянии.
– Я обязательно прочту, что вы написали, – голос Димитрия вновь обрёл стальную опору. – Но боюсь, Бесстрашный не сможет оценить все прелести бессмертного, как вы утверждаете, существования.
– Да он в первых рядах побежит, роняя свои шелковые тапочки! – с истеричной убеждённостью выкрикнул Андриевский.
– Если его найдут, – не удержался Брусника.
Джонатан резко заморгал, будто пытаясь прочистить сознание.
– Что вы имеете в виду?
– Бесстрашный Александр Гаевич пропал, – чётко произнёс Димитрий, внимательно следя за каждой реакцией на лице журналиста. – А у него дома я нашел вашу визитку.
– Что?! Пропал?! – Андриевский вскочил с койки, словно его ударило током. Его перевязанная рука бессильно дернулась. – Но как?! Неужели они… Уже… Невозможно!
– Сядьте, Джонатан Васильевич, – приказал Димитрий, повысив голос. – Я сказал: СЯДЬТЕ!
Журналист, как подкошенный, рухнул на грязный матрац.
– А теперь объясните, – Димитрий сделал шаг вперёд, нависая над ним, – как визитка журналиста, уволенного за разгромную статью, оказалась в доме главного героя этого расследования?
– Я… я встречался с Бесстрашным, – выдохнул Джонатан, смотря в пол.
– Где? Когда?
– Один раз я его интервьюировал. И когда начал сыпать вопросами о «Фарма электрик», его охрана выставила меня за дверь, отобрав все материалы. Но я-то помню… – он с силой постучал пальцем по виску, – каждое слово. Я ничего не забываю.
– Тогда вы дали ему визитку? – наседал Димитрий.
– Нет… Это было в другой раз.
– Когда именно? – голос следователя стал тверже.
Джонатан съёжился, словно пытаясь стать меньше.
– Если я скажу, меня точно посадят! Сам себя «прослушке» сдам! Они везде…
– Говорите! – Димитрий ударил ладонью по металлическому изголовью кровати. Звук удара гулко отозвался в камере. – Пока вы здесь корчите из себя жертву, пропал человек! Ваши игры в справедливость могут стоить ему жизни!
Андриевский вдруг замер, затем неожиданно сел в причудливую позу, скрестив ноги и сложив ладони на ступнях, будто пытаясь обрести равновесие в шатком мире.
– Я не причастен к исчезновению Бесстрашного. Клянусь памятью отца.
– Вас пока никто в этом не обвиняет, – Димитрий сделал паузу, давая словам осесть. – У вас, можно сказать, железное алиби. Вас задержали как раз в тот временной промежуток, когда предположительно исчез Бесстрашный.
Джонатан выдохнул с таким облегчением, будто из него выпустили всю душу.
– Ладно… – он протёр лицо здоровой рукой. – Когда я сдал статью, редактор сказал, что она выйдет в следующем номере. И тогда… тогда во мне что-то сорвалось. Я решил пробраться в его дом. Сказать ему в лицо всё, что о нем думаю! Пусть знает, что его время сочтено!
– И как вам это удалось? Мимо всей охраны?
– Закрутил… шашню с его поварихой, – Джонатан неуверенно ухмыльнулся. – Она женщина свободных нравов, не осуждайте… Это она меня и провела в дом. После нашего… свидания в людской, я сделал вид, что ухожу, а сам – в кабинет. Хотел спрятаться и устроить ему сцену, посмотреть в глаза, когда он прочтёт статью… Но потом представил его охрану с шокерами – и струсил. Решил, что символичного жеста будет достаточно. Я положил на его стол свою визитку, а на обороте написал дату выхода статьи. Пусть знает, что даже здесь, в его логове, его настигнет правда!
– Погодите, – Димитрий резко поднял руку. – На визитке была дата 11.01.62. Вы хотите сказать, статья вышла ещё в начале года?
Андриевский застыл на секунду, а потом его лицо исказилось гримасой ярости. Он разразился такой отборной бранью, что даже Брусника, стоявший в дверях, невольно отступил на шаг.
– Да чтоб ему… Чтоб этим… А, чёрт побери ваши евразийские даты! Так и знал, что этот толстожопый вор ничего не поймёт!
– Объяснитесь, – холодно потребовал Димитрий.
– Статья вышла позавчера, первого ноября! – почти выкрикнул Джонатан. – Я написал дату на островной манер, как мать учила: месяц/число/год! 11/01/62! А не ваше дурацкое число/месяц/год! Ой, дурак я, круглый дурак! – он схватился за голову и начал раскачиваться на скрипучей кровати.
– То есть лично, во второй раз, вы его не видели? – переспросил Димитрий, перекрывая его стенания.
– Что? Нет… Нет! Только положил визитку и – бежать.
Димитрий медленно выдохнул и посмотрел на часы. Без четверти двенадцать. Запутанный клубок начинал распутываться, открывая новые, ещё более тёмные ходы.
– Ваша статья… – он прикусил губу, обдумывая следующий шаг. – Давайте теперь поговорим о ней. Подробно.
– Да, да! Там всё! – Джонатан оживился, его глаза горели. – Я нарыл неименной счёт в Североокеанском Банке. Все транзакции на него приходили за неделю до ежегодного постановления о «Здоровье служивых людей» – того самого, в котором указывалась медицинская компания, страхующая государственные чины! Из года в год! Я выяснил, что деньги на этот счёт шли от двух личных докторов Бесстрашного: Ивы Александры Ивановны и Дин Минчу. Они же были вписаны в его страховой полис. Схема была проста, как три копейки: раз в год, за месяц до постановления, Александр Гаевич проходил полное обследование, после чего ему назначались «консультации». Эти консультации не входили в полис, но щедро оплачивались государством. Консультаций, ясное дело, никто не проводил, а деньги со счетов врачей тут же перекочёвывали на тот самый неименной счёт! Ива на контакт не пошла, а вот Дин Минчу… он был охоч до разговоров и до виски. Мы «сдружились», – Джонатан язвительно усмехнулся. – Я запоминал каждое его слово. И однажды я подловил его на шпионаже против «Фарма электрик» в пользу китайской «Ингхуа». Пообещал не сдавать его, если он будет пересылать мне копии отчётов для китайцев. Пришлось подтянуть китайский, но, черт побери, оно того стоило! Мне открылось такое… – Джонатан улыбнулся во весь рот, и в этой улыбке была и гордость, и безумие.
Вдруг Димитрия словно кольнуло под ребро. Он резко шагнул вперёд и приложил палец к губам Андриевского, заставляя того замолчать.
– Тихо, – прошипел он. Потом, отступив и повысив голос для «тюремной прослушки», продолжил с ледяным спокойствием: – Всё это – домыслы, Джонатан Васильевич. Неименной счёт, пьяные сплетни китайца… Неудивительно, что вас уволили за такую халтуру. Вам стоит сменить сферу деятельности. Станьте писателем-фантастом. Уверен, на острове, откуда ваши корни, среди нетребовательной публики, вы получите признание. – Он многозначительно подмигнул Джонатану, но в его глазах не было и тени веселья. – Проспитесь пару часов. А рядовой Брусника проследит, чтобы вы добрались до дома. Без новых подвигов.
Брусника ловил ртом воздух, не в силах вымолвить ни слова. Димитрий, отвернувшись от журналиста, приблизился к рядовому так близко, что щетина коснулась уха Степана, и прошептал сдавленно:
– Всех, кто будет спрашивать о Джонатане – запомни. Приметы, имена, чины. Головой отвечаешь. Угу? И ни слова. Никому.
Степан, бледный, кивнул, сглотнув ком в горле.
Димитрий громко хлопнул себя по бёдрам, разрывая напряжённую тишину.
– Ну, только зря время потратили. Брусника, закрой дверь снаружи.
Дверь камеры с тяжёлым лязгом захлопнулась, и из-за неё донёсся тихий скрежет кровати.
Староверцев тут же прижал Бруснику к холодной стене коридора, вцепившись ему в предплечье.
– Головой отвечаешь, – повторил он, и в его шёпоте была ярость и напряжение.
Степан вытянулся в струнку, каблуки сапог щёлкнули.
– Ключи. От камеры и машины, – Димитрий выхватил их из ослабевшей руки рядового. – Слушай сюда. Дело Бесстрашного принимает опасный оборот. В день выхода статьи Андриевского тираж изымают. Следующей ночью главный герой статьи – исчезает. «Фарма электрик» водит нас за нос. Кто-то был в доме Бесстрашного в ту ночь. Кто-то знакомый. Тот, кто убрал со стола два бокала от виски и вынес мусор. Кто-то, кто знает, как отключить «Хранитель». Кто-то из «Фарма электрик», причастный к этой денежной схеме. Я еду в их головной офис. Твоя задача – глаз с Андриевского не сводить. Вези его домой, найди все материалы по статье: черновики, копии, копии с копий. Поверь опыту, они у него есть. И смотри в оба. Поймёшь, что за вами следят, – гони ко мне, на Разъезжую, 5. Код от интеркома 1010-3112. Рассчитываю на тебя.
Степан кивнул. Его лицо стало землисто-серым. Он прижался спиной к двери камеры, словно пытаясь защитить пленника за ней от невидимой угрозы.
Димитрий направился к посту дежурного, небрежно бросив на стойку ключи.
– Ну и дурной же этот Джонатан, – протянул Староверцев, расписываясь в планшете.
– Островная кровь, – флегматично согласился Андрей. – Чего от них ждать. А что он вас так заинтересовал-то?
– Да в дом к Бесстрашному вломился. Оказалось, с его поварихой шашни крутил.
– Эх, всё из-за баб, – вздохнул сержант.
– Это точно, Андрей, всё из-за баб, – безразлично бросил Димитрий, заходя в кабину лифта. Дверь с шипением закрылась, увозя его в самое нутро расследования.
Глава 5. Серый Фрезе
Брусника коротал время, меряя длинными шагами холодный коридор. Ритмичный стук его сапог по бетону отдавался эхом в тишине. Одинаковые серые двери с глазками, пролежанные матрасы, тусклый свет люминесцентных ламп, ложившийся сизым отблеском на металлические умывальники. От скуки рядовой начал напевать себе под нос деревенскую песню, потом замолчал, вспомнив наказ Димитрия. Каждая тень казалась подозрительной. Изжога от городского кофия неприятно подступала к горлу. Из-за двери камеры номер пять доносилось раскатистое, ни о чем не ведающее храпение Андриевского.
– Степан Алексеевич! – окликнул его дежурный Андрей. – Сдаю пост. Распишитесь в планшете, что остаётесь.
Брусника расправил сюртук и быстрым шагом подошёл к дежурке. Андрей протянул планшет.
– Слушайте, может, под вашу ответственность я Андриевского отпущу? – понизил голос дежурный. – Не хочу морочиться с отчётами. Вытрезвитель пустой, заявления от «Треста Забойного» нет. На нем висит только распитие.
Степан пожал плечами. Нарушение – выпускать раньше двенадцати часов. Но Димитрий велел везти его домой… И разве не к лучшему выйти отсюда пораньше, пока никто не опередил?
– Нет, – неуверенно ответил Степан, но в голосе прозвучала непреклонность. Он расписался в планшете. – Я подожду до полудня. По инструкции.
– Хозяин – барин, – процедил Андрей и громко, с обидой, захлопнул дверь дежурки.
Рядовой прислонился к стене, ощутив холод штукатурки через ткань сюртука. Козырёк фуражки сполз на глаза. Он закрыл их, пытаясь собраться с мыслями. «Головой отвечаешь».
Внезапно его вырвало из полудрёмы. Шаги. Шаркающие, влажные. Брусника резко выпрямился, поправив фуражку. По коридору, медленно перебирая ногами, приближался тучный полицейский. Жир оттопыривал полы его мундира, а в мясистой руке болталась связка ключей.
– Блусника? – зашепелявил толстяк, и слюна брызнула из уголка его рта.
– Так точно, – Степан вжался в стойку «смирно», весь превратившись во внимание.
– Логов Лодион Валельевич, дневальный, – просипел полицейский влажными, пухлыми губами. – Честь имею.
– Честь имею, – автоматически ответил Брусника.
– Так-с, камела пять. Позвольте.
Степан инстинктивно отпрянул, пропуская толстую тушу к двери. Внутри всё сжалось: приказ был ясен – никого не подпускать.
– Андлиевский, на выход! – скомандовал дневальный, стуча ключом по решётке.
– Анд-р-иевский, – донёсся из-за двери приглушённый, хриплый голос.
– Умничать дома будешь! – «Лодион Валельевич» пнул дверь носком сапога.
– Да встаю я, чёрт возьми! – послышалось кряхтение. – Дай хоть умыться!
– Дома умоешься. Пошевеливайся.
Скрип кровати, тяжёлые шаги. Андриевский вышел в коридор, щурясь от света. В окровавленной рубахе, бледный, с двухдневной щетиной.Ни на кого не глядя, Джонатан натянул куртку и, не зашнуровав грязные ботинки, беспомощно развёл руками.
– Что стоим? – толстяк с трудом развернулся в проходе. – Впелёд, на выдачу вещей.
Брусника мельком улыбнулся Джонатану уголками губ. Тот в ответ карикатурно отсалютовал, и в этом жесте читалась усталая бравада.
У стойки выдачи «Лодион Валельевич» с сопением вручил Андриевскому пластиковый пакет. Взгляд Степана сразу же выхватил среди вещей ключи от спортивного «Владивостока». Значит, на чём-то быстром будем удирать, если что…
Джонатан проверил бумажник и цокнул языком.
– Подпись здесь, – пухлый палец дневального ткнул в планшет, оставив жирный отпечаток. – Стоимость платной штлаф-стоянки – пять лублей в сутки. Слок оплаты администлативного штлафа – пятнадцать дней. Слок оплаты услуг вытлезвителя – пять дней. Оплата за сутки соделжания в камеле… автоматически списана с вашего счета в Госбанке.
– Я не давал разрешения! – возмутился журналист.
– Андлиевский, я что, похож на кассила? – «Лодион Валельевич» заплёвывал стеклянную перегородку с каждой шипящей фразой. – Говолят тебе – списано!
Джонатан чертыхнулся.
– Блусника, подпиши тут и тут, – палец переметнулся на Степана. – Всё, свободны.
– Придурок, – сквозь зубы процедил Джонатан, отходя от окошка.
– Будешь много говолить – ещё одну ночку на налах пловедёшь! – прошипел вслед толстяк.
– За что?! – взвыл Андриевский.
– Оскалбление пледставителя власти!
– Да я это про себя сказал! Я – придурок! Как я такого красавца, как ты, могу оскорбить? – Джонатан растянул рот в язвительной улыбке и, развернувшись, послал дневальному воздушный поцелуй.
Брусника, красный от напряжения, коротко отдал честь и решительно направил журналиста к лифту, в подземный паркинг.
– Ну что, как тебе моя тачка? Тесновата для таких богатырей, да? – Андриевский плюхнулся на пассажирское кресло «Владивостока». Брусника втиснулся на водительское место, его фуражка впечаталась в тканевый потолок.
Степан хмыкнул и провёл ладонями по прохладной коже руля.
– Где вы живёте?
– Набережная Быстротечной, 17, корпус 11.
Брусника быстрым движением вбил адрес в навигатор. Машина почти бесшумно тронулась. Едва выехав из парковочной ниши, Степан резким щелчком отключил автопилот.
– Ого, сам рулить любишь? – Андриевский пошарил по куртке и достал электропарилку. Открыл окно, и в салон ворвался холодный влажный воздух.
– Да, как-то привычнее, – пожал одним плечом Степан, не отрывая глаз от дороги.
– Сейчас народ такой пошёл – вообще на дорогу не смотрят. Уткнутся в планшет, а автопилот их везёт. Красота. Когда я права получал, мне «сюртук» всю душу вытряс за неправильную постановку рук на руле.
– А что, есть правильная? – искренне удивился Брусника.
Джонатан многозначительно затянулся. Степан вынырнул из паркинга и влился в поток главной дороги. Ленты фар расплывались в мокром мареве.
– Планшет мой нужно найти. Я без него – как без рук.
– Напишите заявление о пропаже, – автоматически ответил Степан, прибавив газу. Дождь лил не переставая. Тяжёлые капли с силой бились о стекло, дворники метались в безумном ритме.
– Давай уже на «ты». Надоело. – Джонатан смахнул с плеча залетевшие брызги и прикрыл окно.
– Не положено.
– Ага. Чёрт, что так холодно? Ты печку включи, а? – поёжился журналист.
Брусника бросил взгляд на приборную панель. На длинном экране плясали цифры, мигали десятки иконок. Глаза разбегались.
– Да вот же она! – Джонатан тыкнул в красный значок. – Так, тепло пошло. Ну, и зачем ты ко мне приставлен, нянька?
– Мне приказано проводить вас и изъять материалы статьи, – ровно, глядя на дорогу, ответил рядовой.
– Ну ясное дело, – буркнул Джонатан.
– И копии.
– Ага, – безнадежно выдохнул журналист.
– И копии копий.
– Нет у меня никаких копий копий! – Андриевский прикрыл глаза, изображая мученика.
Брусника слегка растерялся.
– Должны быть.
– Кто сказал?
– Старший.
– А, раз старший сказал, значит высру я тебе эти копии.
– Не надо так, я же по-человечески прошу.
– Да ваш брат, по-другому и не понимает.
– Какой брат? – Брусника свернул на узкую улочку, машина заскрежетала и поскакала по брусчатке.
– Полицейский брат.
В этот момент взгляд Степана поймал в зеркале заднего вида движение. Серый, неприметный седан свернул за ними на брусчатку слишком уж синхронно.
– Почему вы так говорите? – спросил рядовой, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
– А как я должен? Лебезить? В задницу целовать каждого, кто напялил сюртук?
– Ну, я не знаю… – пожал плечами Степан. – Просто нормально общаться.
– Из уважения? – ядовито уточнил Джонатан.
– Можно и так.
– Вот этого добра – уважения к вашему племени – у меня как раз и не осталось, – журналист снова затянулся, выпуская едкое облако.
– Почему? Полиция вас оберегает. Вот плохо вам будет – первой придёт на помощь.
Журналист горько хмыкнул. «Придёт на помощь», – мысленно повторил про себя Брусника, снова бросив взгляд в зеркало. Серый седан сохранял дистанцию, неотступно следуя за ними.
– Я вот, когда в Большой Воронке в колодец упал, – вдруг начал Брусника, глядя в одну точку на лобовом стекле, – маленький был, за котёнком полез… Так меня всем сельским отделом искали. Часов пять.
– Надо же, не может быть, – протянул журналист, глядя в окно, и в его голосе прозвучало усталое равнодушие.
– А вот и может! Меня нашли, отогрели, Ваську молоком отпоили… Потом ещё неделю маменьке названивали, интересовались, всё ли со мной хорошо.
– Слушай, Брусника, мне совершенно фиолетово, что там в твоей Большой Дырке происходило. Это – Новоград. Здесь всем городом котят не спасают. Здесь каждый сам за себя, выживает как может.
Брусника свернул с брусчатки на асфальт широкого проспекта и крепче сжал руль.
– Большая Воронка, – тихо, но очень чётко произнёс Степан.
– Чего? – поморщился Джонатан.
– Село моё называется Большая Воронка. А не большая дырка.
– Какая, к черту, разница? Дырка там или воронка.
– Вы же всё запоминаете, – Брусника не глядя, повторил жест Джонатана, постучав пальцами по виску.
– О, смотрю, и ты не промах.
– Не… Только когда меня что-то сильно удивляет. Тогда намертво врезается в память.
– Ну, тогда смотри в оба и удивляйся, – бросил Джонатан. – Вот, к примеру, небось в твоей Воронке о таких довоенных хоромах и не слыхивали.
Степан на секунду оторвал взгляд от дороги, чтобы окинуть восьмиэтажный громадный столетний дом – тяжёлый и монументальный.
– Почему же не слыхивали? Дед мой в таком жил, пока его на войну не забрали. Весь в орденах вернулся. Предлагали ему в Городское Вече войти, а он – махнул рукой и – в село, на природу. Я-то его не застал, а маменька много чего про своего отца рассказывала. Как Большую Воронку поднимал, как калек-фронтовиков принимал. Всем селом им дома строили. И не времянки, а капитальные. Из кирпича.
– Ну… Славный был у тебя дед, – нехотя выдавил Джонатан.
– Я поэтому и в армию пошёл.
– Романтик, – выдохнул журналист, с какой-то почти детской завистью.
Степан затормозил у дома журналиста. Джонатан выскочил из машины и, пошатываясь, подошёл к двери парадной. Его пальцы дрожали так, что он лишь с третьей попытки смог ввести код на клавиатуре интеркома.
Брусника медленно выбрался из машины, спиной почувствовал холодный влажный ветер с реки. Он оглянулся. Серый седан марки «Фрезе» замер на другой стороне набережной, приткнувшись в тени красного клёна. Брусника попытался рассмотреть водителя, но густая пелена дождя превращала лобовое стекло в мутное пятно.
– Идёшь? – прокричал Джонатан, уже толкая дверь подъезда.
Дверь квартиры с жалобным скрипом отворилась. На Степана пахнуло волной спёртого, тяжёлого воздуха – клубами пыли, кислым запахом перегара и старого табака, с ноткой чего-то протухшего.
– Марфуша, свет! – сипло скомандовал Джонатан. Люстры на потолке мигнули и зажглись ярким жёлтым светом, выхватывая из мрака апокалиптическую картину. – Ай, чтоб тебя! Марфа, «похмельный режим», мать твою, ослепляешь!
Джонатан, не разуваясь, побрёл к холодильнику, с грохотом распахнул дверцу. Достал бутылку пива и приложил холодное стекло ко лбу.
– Чёрт побери, как же всё болит… – простонал он.
Брусника застыл в прихожей, ошеломлённый. Его взгляд скользил по огромной квартире-студии, и с каждой секундой хаос обретал всё более жуткие очертания. Повсюду валялась одежда, сбитая в комья. На подоконниках – скелеты засохших растений. Пустые бутылки – от дешёвой водки до элитного виски – образовывали целые батареи вдоль стены. Импровизированные пепельницы из консервных банок источали затхлый запах. Огромная телевизионная панель была покрыта густым слоем пыли, сквозь который угадывался мёртвый, серый экран. На велюровом жёлтом диване, впечатавшемся в бархатные зелёные шторы, среди прочего хлама валялись новые, запечатанные в подарочные коробки детские игрушки. А на кухонном мраморном острове, словно памятник запустению, тухли забытые пластиковые баночки с остатками быстрозаваримой лапши.
– Жрать охота, – прохрипел Джонатан, бросая пустую бутылку в угол.
Брусника громко сглотнул; под ложечкой заныло и засосало от голода и нервного напряжения.
– И ни черта в доме нет, – пробормотал журналист себе под нос, отходя от холодильника. – Что стоишь, как вкопанный? Пошли.
Резким движением Андриевский раздвинул тяжёлые бархатные шторы. За ними открывался вид на стеклянный куб – рабочий кабинет, как оазис порядка в этом хаосе.
Степан нерешительно подошёл ближе. Контраст был разительным. Рабочее место журналиста слепило чистотой. У стола стояла мобильная пробковая доска, сплошь утыканная документами: выписками счетов, медицинскими картами с замазанными до неузнаваемости персональными данными, китайскими иероглифами и – сердце Степана ёкнуло – фотографиями Бесстрашного в тесной компании владельца «Фарма электрик» Мааса Далласа Самсона.
Андриевский включил моноблок и рухнул в скрипучее кресло. Лихорадочно порывшись в ящике рабочего стола, он достал потрепанную кожаную папку, заполненную до отказа. Он запустил пальцы в стопку бумаг, перебирая их с нарастающей паникой.