Праведный

– Когда афера вскрылась, закон-то быстренько подправили. Забойный вышел сухим из воды – у него все документы в ажуре, а закон, как ты знаешь, обратной силы не имеет. А вот мне прилетело по полной.

Джонатан замолк, его взгляд стал отсутствующим,устремлённым в какую-то внутреннюю пропасть.

– Началось со звонков. По ночам. В иннерком. В голове – шёпот, полный такой липкой, мерзостной угрозы. Про то, как будут убивать мою семью. Представляешь? Ты спишь, тебя будит этот проклятый щелчок в ухе, ты судорожно прижимаешь палец, пытаясь выдавить голос из собственного черепа, а там… такое, что даже повторить страшно. Я тут же отправил жену с дочкой на остров, к матери. Только проводил их, вернулся домой – в окно камень! Стекло посыпалось мелким дождём. Как меня осколками не посекло – не знаю. Выглядываю – а на улице двое стоят. Курят, в глаза мне смотрят, не скрываясь. Я им… ну, средний палец показал. Ночью – опять звонок. Опять кровавый «изврат». Я не выдержал. Пошёл в ванную, взял маникюрные ножницы и… выковырял этот чёртов чип иннеркома из уха. Боль адская, кровью всю раковину залил. Хорошо жена не видела…

Он тяжело дышал, потирая рукой то место за ухом, где когда-то был имплант, будто старая рана снова начала ныть.

– Утром выхожу на улицу, в редакцию поехать. Только ключи от «Владивостока» достал – и тут темнота. На голову – холщовый мешок, так затянули, что искры из глаз. Горло перехватило, в лёгкие ворвалась пыльная, затхлая ткань. Дышать нечем. Руки выламывают за спину, швыряют в какой-то фургон. Как в дешёвом боевике. Ботинки снимают. Чувствую под ногами холодный, рифлёный металл. А потом… звук такой, низкий, противный, из баллона. Шипение, от которого сводит зубы. И по ногам течёт что-то тёплое и вязкое. Понимаю – кирпичный клей! Он твердеет, сковывает кожу полимерным панцирем, мне не пошевелится. Я кричу. Мне по темечку чем-то тяжёлым стукнули. Удар, и мир погас.

Джонатан передернул плечами.

– Очухался не знаю когда, не понимаю где. Знаю только, что лежу на боку на чем-то твёрдом и пыльном. Сквозь мешок ничего не видно. Ногами пошевелить не могу. Клей застыл намертво. Руки уже все свело за спиной. Я попробовал перевернутся на спину. Так ноги стали чугунными гирями – мешают. Пить хочется, в рот словно песка насыпали. Я давай головой крутить, пытаюсь мешок стянуть о пол. Не получается. Замер. Слушаю что вокруг. Звук строительный, жужжат чем-то со всех сторон. Но где-то поодаль. Рядом никого вроде нет. И я начал орать: «Люди! Помогите!» Сквозь шум – как об стену горох.

Журналист затянулся электропарилкой и подтянул колено к подбородку.

– Стройка стихла – перерыв. Я уже сиплю, горло в клочья: «ПО-МО-ГИ-ТЕ!!!» Ору, головой верчу… И слышу – шаги. По бетону. Медленные, нерешительные. Хриплю: «Сюда! Сюда!» Надо мной: «Shit, man! Hold on!» Сорвали мешок. Свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Смотрю – островные! Нелегалы, с той же стройки. Развязали меня, на задницу усадили. Говорят, клей на ногах застыл, в больницу надо. Я их молю – карточку из заднего кармана брюк возьмите и такси вызовите до «Медицины Евразии». Островные- то хорошие мужики, до врача меня донесли на руках. Я им потом помог легализоваться, на стройку в Ново-Енисейск отправил.

Джонатан покрутил в руках остатки сыра, разминая их в липкую, жирную массу.

– В больнице… Врач посмотрел на мои ноги и холодно так говорит: «Только ампутация». Вот тут-то меня по-настоящему жуть проняла. Одно дело – тюк по голове или ножом в сердце и всё. А тут операция, протезирование, восстановление. Пожизненная кабала к системе. Я в отказ. Вызвали какого-то старого военного хирурга. Он ювелирно лазерным ножем работал часов пять. Запах палёной плоти до сих пор в носу стоит. Благо только ступни голыми были, если бы брюки с меня эти уроды стянули, ходил бы сейчас на двух железных палках, да намертво был бы привязан к «Фарма электрик».

Степан слушал, застыв с полуоткрытым ртом; казалось, он даже не дышит, впитывая каждое слово, каждую частицу чужой боли.

– Всё обошлось? – выдохнул рядовой, и в этом вопросе прозвучала неподдельная тревога.

– Обошлось? – журналист горько, беззвучно рассмеялся, проводя пальцами по запястьям, где угадывались две бледные, как призраки былых пут, полосы. – Ну, пара шрамов на щиколотках, да ногти на пальцах ног теперь постоянно врастают. При удалении клея их считай вырвали с мясом, а новые выросли кривыми. Но самое обидное – про меня в журнале Забойного вышла статья. Мол, я проигрался в каком-то задрипанном подпольном казино в Свободной экономической зоне и за то, что я отказался отдавать долг, меня наказали бандиты. Всё – сплошная ложь, от первой до последней строчки! Репутация моя тогда в щепки разлетелась. Жена ушла, предпочла поверить желтушным газетным строчкам, а не мне. Дочку отобрала, через суд!

– Как же так? Она же знала, хотя бы отчасти, почему на остров так спешно уезжает.

– Ну, как знала. Я её в свои дела не посвящал. Она и не спрашивала. Просто делала что ей велено. Я был чертовски плохим мужем. Да ещё, после жизни с бездомными алкоголь полюбил. Она терпела конечно. Но не долго. Статья в журнале Забойного дала ей отличный повод подать на развод. – Он замолк, и в тишине кухни его молчание было громче любого крика.

– Сожалею, что так произошло, – механически произнёс Брусника и сделал глоток холодного чая.

– А, да и хрен с ними со всеми. Я-то думал, этой статьёй о «Фарма электрик» смогу всё исправить – вернуть себе имя, подать апелляцию в суд, чтобы с дочкой хотя бы изредка видеться… – Джонатан задумчиво выдохнул густой пар от электропарилки, и облачко поплыло к потолку, медленно растворяясь, словно его последние надежды.– А теперь что? Прятаться по хатам следаков?

Степан растерянно, беспомощно, смотрел на журналиста, не в силах найти слов утешения, которых и не существовало.

– Давайте дождёмся Димитрия Владимировича. Тогда и решим, что делать.

– Ага, только своим «сюртукам» не говори ничего пока. Кто его знает, кого «Фарма» с ложечки кормит.

– Мне пока никто не звонил.

– Ну и хорошо. Видимо, на зелёного салагу из учебки всем наплевать.

Брусника мрачно нахмурил густые брови, в его глазах мелькнула тень обиды, но он промолчал.

– Но скоро свяжутся, я уверен. Я же на стольких камерах засветился, пока от «Фрезе» отрывался.

– Твою ж налево! Это ж сколько мне штрафов налетит! – Джонатан лихорадочно схватился за телефон, яркий экран осветил его напряжённое, искажённое жадностью и страхом лицо. Он проверил баланс банковского счета. – Триста рублей, как с куста! Сволочи! Ещё и административное взыскание за порчу городского имущества! Тысяча рублей! Да ёкарный бабай, похоже, придётся снова в траст Андриевских залезть, по старой памяти. – Он произнёс это с таким горьким цинизмом, что у Степана сжалось сердце.

Брусника лишь безнадёжно пожал плечами, подошёл к раковине и с отвращением выплеснул туда недопитый горький чай, будто пытаясь смыть и горечь во рту, и тяжесть этого дня.