Абсорбция

Глава 1.Тень земли необетованной

Кого ты видишь в своём отражении каждый день, или Что?

Единственное, что здесь было его, это Тень. И первым делом Камиль Аль-Джафари ударил.

Он ударил не себя, а свою собственную тень в зеркале. Жест был резким, чистым, и болезненным. Его кулак прошёлся по стеклу, и осколки разлетелись по безупречно чёрному полу. Эта жуткая, застывшая гримаса в отражении не давала ему сомкнуть и глаза, каждую ночь мучаясь бессонницей, в бесчисленных молитвах уповая на утренний луч света. «Ни твоё отражение, ни твоя тень больше не верны тебе». Камиль внутренне усмехнулся. Говорят, если разбить зеркало, то тебя ожидает десять лет несчастий. Значит, он был когда-то счастлив? Если ты и так страдал, словно в адском котле под пляски чёрта, то не пора ли перейти на следующий уровень? Какой там по Данте?

Рука ревела болью, покрасневшие костяшки превращались в гематомы. Камиль закричал, что есть духу, в его рёве было отчаянье и мольба о помощи, но он знал, что его никто не мог спасти. А всё потому, что он сам не готов был быть спасенным.

“Дар” Камиля, его горячий, арабский демон, ссорился с новым и непривычным голландским порядком. В родном Дамаске он ещё мог притворяться, но в стерильном Амстердаме он должен был быть чистым. Слишком “чистым” для его безумной натуры. Голландия… Мечты о поступлении в иностранный вуз, где все проблемы решаются, а возможности и уважение накладываются сами на себя. Когда-то Камиль об этом грезил, доходя до того, чтобы обклеивать всю свою домашнюю конуру плакатами о речных Амстердамских каналах. Его семья, а это лишь его больная мать и одинокая сестра, гордились им, но ничем не могли помочь. Когда Камиль завалил экзамены, он стал скрывать это от родных, и оставался наедине с самим собой и нарастающим безумием. Но это было ещё не начало… Всё действительно началось, когда Камиль Аль-Джафари впервые покинул родные края и вступил на землю необетованную.

Но об этом позже.

Сейчас, в порыве рёва и отчаянья мальчик впервые почувствовал то, насколько он не одинок. И это разрывало его душу, разбивало на десятки осколков по этому чёрному полу. А когда он решил бросить взгляд на осколки, то увидел не пустоту, а ту же гримасу, только в разных обличиях. Камиль сходил с ума, и он знал это. Часть его ненавидела это и скрывала ото всех, а другая, потаённая чертога его души, так ликовала этой “особенности”, что аж возбуждала его. Камиль, чёрт возьми, и правда возбудился.

Он осмотрелся вокруг. В мужском туалете больше никого не было, все были сейчас в основном зале галереи. Звук разбитого стекла никто не услышал, а крик Камиля… Да, он закричал, что есть мочи, но глухо. Отчаянно, но безмолвно, шёпотом. Так что нет, его никто не слышал, как оно и было всю его жизнь. Оттого и вечное поведение излишней демонстративности, вечное желание быть услышанным.

Камиль поднялся с пола, его голова закружилась. Коридор перед ним, ну, просто бесконечный, гипнотизировал его, а тишина давила, как потолок Он вдруг подумал: если он сейчас выйдет и кашлянет, его, наверное, отсюда выгонят.

«Эклиптика» – это не какой-то там «Сотбиус», нет. Она поджидала его, как грешная любовница, замыкавшаяся в переулке. Камиль просочился сквозь дверь, его встретил непомерно большой зал. Воздух просочился – нет, обнял его! – запахами лака, металла, и вонючего воска, что аж сводило челюсть. Элегантность во всём, да?

Сириец застыл и вынул свои чётки, из чёрного оникса, и сжал их. Мягкий треск бусин успокаивал его своим чистым звуком. «Держи себя в руках, Камиль. Никто не должен увидеть твоё беспокойство. Сделай что-нибудь, пусть все думают, как ты расслаблен и уверен в себе. Нельзя расслабляться.»

Он спрятал чётки. К черту ритуалы. Он зажёг сигарету. Просто нагло, вот так, посреди аукционного дома. Затяжка. Вкус сажи и кардамона. Он сделал медленный и узкий выдох, нацелив дым прямо на самую дорогую люстру, привлекая к себе слишком много внимания.

Надоедливый, но неотразимый. Камиль, лучший оценщик всего, что недолюбливают, врезался толпу. Его дешёвая льняная рубашка – почти оскорбление для всех этих блестящих пиджаков – говорила: я здесь не для вас. Смуглая кожа? Да, это был протест, и Аль-Джафари кайфовал от этого.

Он не смотрел на богачей и всякую дороговизну. Он нагло повернулся спиной к их лощёным лицам и заговорил с картиной, висящей в простенке. «Посмотрите мне в глаза хоть раз! – думал он. – Что вы видите? Террориста? Принца из сказки? Или просто мясо, пахнущее деньгами?». Камиль нахмурился на мгновение, а потом резко переключился на холодную, идеально пустую улыбку. Нарочито медленно, он сбросил пепел сигареты на самый край красного бархатного каната, ограждающего лот.

Камиль ждал своего часа, чтобы испортить всем их показушное веселье. Он эксперт, нанятый хозяином выставки, чтобы сломать его же лот. Наивная картина «Мальчик в золотой раме» – якобы Рембрандт. Юноша смотрел с холста, янтарными глазами, с идиотской гримасой на лице… этого невыносимого страха. Камилю показалось, или эта устрашающая гримаса, его отражение, его собственная тень, перевоплощается и преследует его?

Взгляд дерзкого сирийца буравил холст, он что-то искал. В этом была вся его работа – разоблачать исоздавать интригу, хоть за неё и платят копейки.

В углу, в самом тёмной и потаённом закоулке картины, жила тонкая и неестественная линия. Чей-то чужой и незнакомый почерк, очевидно, не Рембрандт.

Его глаза тут же жадно загорелись, он уже почувствовал бурлящую в венах кровь. Он уже было поднял руку, чтобы коснуться картины, когда почувствовал вибрацию в штанах. Камиль мгновенно обрушил руку вниз и небрежно вытащил телефон, не отрывая при этом взгляда от холста, ни на секунду.

Сообщение от Него:

«На месте? Не трогай пока картину. Я вижу, ты уже нашёл то, что искал. Иди прямо к мальчику. Испорть им день. Я жду Х.»

Камиль прикрыл глаза на мгновение, дабы удержать внутренний шторм. Владелец выставки играет с ним, контролируя сверху, но Камиль знает: его ценят, значит, его боятся. А что самое главное: его прикрывают. Сириец расправил плечи, внешне становясь в два раза увереннее, и пошел прямо к картине, намеренно задевая локтем какого-то русского олигарха.

– Шестьсот тысяч евро! Раз… два…

Голос аукциониста трещал по мозгам. Какая скука… Дабы разбавить этот тухлый бульон, Камиль решил разыграть представление. Надо было сделать это уверенно, привлекая всеобщее внимание. Как же это провернуть… Точно! Людей привлекает что-то неуместное, что-то, что они не потерпят.

Первый ход:

Камиль резко оттолкнулся от стены – неожиданное действие. Да так оттолкнулся, что задел старую золотую вазу на консоли – то, что общество не потерпит. К несчастью, она всего-лишь пошатнулась, оставаясь на своём месте, но этого хватило, чтобы собрать глаза окружающих.

Второй ход:

Внимание привлечено, а теперь должно было незамедлительно начаться шоу. Боясь не успеть добежать, Камель небрежно и властно выбросил левую руку ладонью вперёд – ещё одна неожиданность. Молоток замер буквально в миллиметре от удара – цель достигнута.

«Господин Аль-Джафари?» – Голос аукциониста дрогнул – «Вас…вас интересует лот?»

Третий ход:

Когда начинаешь представление, важно удержать интригу. Камиль прикусил нижнюю губу, наслаждаясь лишним сердцебиением возникшей паузы. Он посмотрел мимо мужчины, прямо на молоток.

«Нет». – резкое заявление.

Аукционист, седее которого был только прадед самого сирийца, сглотнул. Зал замер, сотни глаз жрали Камиля со спины, но он чувствовал лишь один – тот, что с холста, полный застывшего ужаса. «Мы с тобой оба знаем, что такое страх, правда? Только ты – там, а я – здесь. Я не дам тебе до меня добраться, я первым до тебя доберусь!».

В ту же секунду одинокая лампа над «Улыбающимся мальчиком» внезапно сдохла без звука. Всё случилось до того, как Камиль успел даже подумать. Кажется, это не входило в сюжет представление, но тем даже лучше.

Аль-Джафари почувствовал, как холод погасшего света начал стекать по его руке вниз по ногам, прямо в его тень. Камиль чувствовал, как его внутренний демон выходит наружу. Он видел свою тень густой, пахнущей ладаном и Дамасской пылью. Он даже дал ей имя – Амбракинезис, или же Абсорбция.

Однако, этот Демон издевался над ним, заставляя терять контроль на публике. И это было так пьяняще сладко, что Аль-Джафари почувствовал рвотный рефлекс. Он поднял руку, как будто хотел закрыть лицо от стыда, но резко остановился и просто открыл ладонь – жестом внутренней истерики. Все беспомощно вращали головами. Внутри кричало отчаяние и холодная злость. Всё это нереально, глупо, сон! Он резко открыл карман рубашки, достал пачку сигарет и одну выбросил в рот. Чиркнул зажигалкой с такой силой, что пламя вспыхнуло на полметра. Какой наглый и неприличный жест!..

Камиль жадно затянулся, как тонущий. Его глаза горели от истерики, но создавали образ непоколебимой, ледяной власти. Он поднял руку, с сигаретой между пальцами, демонстрируя презрение. И сказал:

«Сегодня, в этом цирке мы все собрались не просто так, – голос сорвался. – А чтобы запечатлеть обман.». Сделав шаг к картине, Камиль указал на неё окурком. «Присмотритесь, подпись…Она фальшива. Пока вы готовы отдать миллионы за фальшивого “Рембрандта”, кто-то сидит и ржёт над вами из-под тени, получая ваши деньги».

Зал задохнулся вздохами негодования. Аукционист замер с полуоткрытым ртом. Сириец низвергнул европейскую святыню в прах. Он усмехался, но под льняной рубашкой его тело всё горело. Вот она героическая правда: корону вбивают ему в голову, а он должен при этом улыбаться, пока наркотик правды сжигает его изнутри. Сириец затянулся дымом, и тут же отравился им. Рыдая внутри от бессилия, он знал, что он был всего лишь марионеткой на сцене, вынужденной притворяться Богом

Его уже, естественно, шёл убивать злобный охранник, по имени Ян. Камиль уже собирался уходить, но внезапно чья-то тяжёлая рука легла ему на затылок. Не на плечо, а затылок. Как хозяин кладёт руку на собаку.

– Спокойно, Ян. Не надо суетиться. Этой молодой человек просто следовал моим указаниям.

Низкий голос, прямо над ухом, объявил о своей власти. Дым от его сигареты, что Камиль так уверено выпускал, просто замер в воздухе.

Он медленно опустил окурок на пол и обернулся. Владимир Ростов. Мужчина сразу отнял у Камиля всё влияние одним своим присутствием. Человек, который, не сказав ни слова, уже овладел его грехом, его талантом и его жизнью.

– Что за цирк, мистер Аль-Джафари? Вы устроили скандал, который начнётся только сейчас. – Ростов наклонился ближе, его русское «р» подобало шипении змеи.

Рука мужчины всё ещё собственнически сжимала затылок Камиля. Это был Владимир – русский арт-магнат, человек, построивший свою империю на умении переводить большую ложь в немыслимые деньги. В нём не было московской цыганщины, только ледяная, петербургская элегантность. На его запястье блестели Patek Philippe, а одет он был в идеально скроенный угольно-серый костюм от Tom Ford. Он был Анти-Камилем: если сириец искал аутентичность, то Ростов коллекционировал её отсутствие. Вот кто на самом деле держал нити этого амстердамского цирка.

– Аль-Джафари, – голос ласковый, как плеть, обмотанная шёлком. – Вы только что обесценили лот на полмиллиона евро одним движением руки. Довольно дорогое прикосновение для человека, который сейчас упадёт в обморок. Ваша мать оценит такой широкий жест, я уверен.

Камиля резко затрясло. Страх резко сжал его горло. Он возненавидел Ростова, прокручивая один и тот же вопрос: откуда он только мог знать о его матери?

Он знает. Он знает всё. И ему плевать на Рембрандта. Он использовать меня. Что ему нужно?

Пока горящая, нелепая сигарета ещё дымилась у ног сирийца, Ростов наклонился ближе к его уху. Мужчина отдавал дорогим виски, табаком и холодом. Аж знобит, старый хрен!

– Ш-ш-ш. Успокойся. Я и наш общий друг – старые друзья. Мы держим ситуацию под контролем. А насчёт ваших трудностей в Дамаске… Полагаю, мы сможем обо всём договориться. Но сначала давайте закончить этот цирк.

Владимир элегантно создал мгновение, позволив Камилю осознать и потеряться в своей ничтожности.

– К счастью для вас, я могу удалить вас из памяти этих людей. – Улыбка. Мужчина окинул взглядом любопытную толпу. – Просто ответьте мне: что вы на самом деле увидели в этой картине, кроме детской фальшивой подписи?

Ты не предполагал, Камиль. Ты знал, что фальшивку написал не Рембрандт. Внутренний шёпот обжигал барабанные перепонки.

Одержимость Ростова была болезненно взаимной. Камиль Аль-Джафари и Владимир Ростов оба желали заполучить тайну картины, тайну истинного устрашающего безумия.

Мужчина небрежно бросил Камилю в руки белый конверт.

– Моё внимание целиком принадлежит вам. Я хочу вас нанять. – хитро проговорил Владимир. – Дело грязное, давнее. Хозяин сгнил в земле, а наследники давно утонули. Остался только я. И, видимо, теперь… ты.

Камиль выхватил бумагу, мстя мужчине за дерзость. А на обратной стороне его поджидало, выцветшими фиолетовыми чернилами, всего одно слово:

“Imtisaas”,

что в переводе с арабского означало…Абсорбция.