Одиннадцатый час. Цена жизни
Это было значимое лишь для неё небольшое торжество, дающее трещину то ли в охладевшей, то ли в остервеневшей от обиды душе.
– Катеньку в чувство приведи. На ней лица нет, – на ходу скомандовал вышедший из портала рослый мужчина.
Он, стиснув зубы, в несколько размашистых шагов преодолел отделявшее его от Влада расстояние и, огладив в привычном жесте бороду, выхватил из рук исписанный знакомым почерком лист. Света, такая же жгуче рыжая и солнечная, как и Катя, понятливо кивнула и с полуулыбкой упорхнула к девчушке.
– Какого рода информация? Документы проверил? – терпеливо и без нажима, но едва сдерживая раздражение, охватившее бы любого оторванного от ужина в компании очаровательной девушки человека, спросил подоспевший наставник.
Влад мог поклясться, что с большим удовольствием выслушал бы упрёки и крики, чем закономерные вопросы, болезненно впивающиеся в эго самонадеянного мальчишки, уверенного в своих действиях.
– Не совсем информация, Михаил Викторович. Сдаём зелье на независимую экспертизу, – отрапортовал Влад, не теряя уверенного вида.
Михаил беззлобно усмехнулся и, взглядом встретившись с информатором, замер на несколько долгих секунд.
– Понял уже, – бросил невпопад вовремя подоспевший наставник, когда женщина в привычном до боли жесте смежила веки, не желая встречаться взглядом с людьми, чьи глаза отражали душу, а не зияющую пустоту, её заменяющую.
Михаила она точно и не слышала: померкли голоса кучки незадачливых магов, померк шёпот ветра, неизменно отдающий лёгкой прозрачной свежестью; осталась только она и пробирка прозрачной жидкости – единственный островок спокойствия, позволивший ей ухватиться за лоскут ускользающей реальности. Женщина в нервном жесте пригладила копну густых волос.
– Все дальнейшие переговоры я буду вести исключительно с Михаилом Викторовичем, – бросила Валентина Владу, когда могло показаться, что ответа уже не последует, но смотреть на него и не думала, возражений не ждала и спорить не собиралась тем более. Голос её, слишком низкий для женского и слишком высокий для мужского, зазвучал привычно ровно, а взгляд обсидианово-чёрных глаз не сходил Михаила.
"Побриться бы ему", – назойливой мухой билась мысль о стенки черепа.
Безрадостные размышления заняли женщину настолько, что она и вовсе перестала реагировать на происходящее вокруг, вперила безжизненный взгляд в одну точку – куда-то поверх головы Влада – и по привычке потянулась рукой к шее – ослабить удавку галстук, но только огладила нежную кожу, не нащупав лоскута ткани.
Валентина опустила взгляд на часы, опоясывающие тонкое запястье; секундная стрелка, время подгоняя неровным ходом, шептала и требовала настойчиво скорее уйти – скрыться от чужих глаз, голосов и запахов, и от дождя, по-хозяйски нависшего над городом.
– Погоди, – яркой вспышкой тёплого янтаря голос Михаила зазвенел в ушах и из плена раздумий выдернул смятённое сознание в реальный мир.
Женщина развернулась, быть может, несколько резко и отправилась прочь, оставив компанию наедине с сухо брошенным замечанием:
– Жду оплату, Молчанов, и свяжусь с тобой, когда всё будет готово.
Неловкая пауза, пронизавшая холодный влажный воздух расползающейся тишиной, нарушилась нескоро. Влад и Катя стыдливо молчали, точно стали свидетелями и виновниками не предназначенной им сцены, Михаил ещё долго сверлил взглядом удаляющуюся спину тонкокостной фигуры, не замечая неодобрительного взгляда Светы.
– Вы где её откопали? – наконец заговорила Света, не тая, как то делал напарник, недовольства и раздражения.
Молодые дознаватели, едва ли видевшие её в таком настроении прежде, долго мялись, не желая признаваться в том, что тайно пользовались ноутбуком начальника, и потому откровенно тянули время.
Спасение пришло откуда не ждали: до того понурый и безмолвный, Молчанов устало помассировал переносицу подушечками огрубевших пальцев и обронил на выдохе горстку слов.
– Дурни, – выдохнул Миша вновь. – Вы хоть знаете, с кем связались? Она запросто могла вас обоих устранить на вполне законных основаниях. Я вам уши откручу. Деятели, блин.
Последствия выбора
Восемь утра.
Воздух в уже знакомом нам офисе на семнадцатом этаже дрожал от напряжённого ожидания; Катя и Влад, пришедшие раньше всех, прислушивались к доносившимся из-за двери звукам и ждали прихода старших, точно казни.
– Думаешь, Михаил Викторович серьёзно сказал: она убить нас могла? – голос Кати, заспанный по утру, расползался по кабинету, точно в лице напарника и друга, и скромном строгом интерьере искал опровержения безумной мысли.
Вопрос повис в сгустившейся тишине, перебиваемой плеском кипятка о бортики белой, с кольцами разводов от чая и кофе у самого дна, объёмной кружки с нелепым принтом; гранулы растворимого кофе таяли, неравномерно окрашивая воду грязно-коричневыми пятнами и наполняя воздух полупрозрачным ароматом, который всякий ценитель кофе назвал бы, по меньшей мере, тошнотворным.
– Тебе сделать? – Влад прервал нескладный звонкий ритм ложки о стенки чашки и шумно отхлебнул горячий, – даже обжигающий, – кофе, который мог кого-то взбодрить разве что ожогом слизистой или, если бы совсем не повезло, -липким пятном на рубашке или штанах.
– Не хочу, – рассеянно отозвалась Катя, прокручивая в голове одну и ту же мысль, растекающуюся по сознанию гнилью и выжимающую из лёгких воздух.
– Думаю, он просто был недоволен, что мы без разрешения начали действовать. Ну за что нас убивать? Она сама на встречу согласилась, мы ей плохого ничего не сделали, – уловив тень тревог и сомнений, омрачившую усыпанное веснушками лицо, Влад отмахнулся от проблемы и развалился в кресле напротив.
– Уверена: жертвы маньяков им тоже ничего не сделали.
– Не преувеличивай: оставь нотации Молчанову. А то он придёт, а добавить уже нечего будет.
– Я уж найду, что добавить, – низкий басистый голос, тронутый хрипотцой, зазвучал в кабинете так неожиданно, что оба стажёра, вымотанные чрезмерными нагрузками и тревогами, едва не подскочили на местах, а Влад был близок к тому, чтобы опрокинуть кружку и залить кофе стол. Михаил со Светой, оба до ужаса серьезные и невыспавшиеся, вынырнули из портала и молча заняли два свободных стула, не обращая внимания на стыдливо опущенные взгляды молодёжи и возросший градус неловкости.
– Доброе утро, – первой заговорила Света. Она, доброжелательная и оптимистичная, даже в минуты напряжения и усталости, подавала Кате и Владу пример, и она же всегда вселяла в них уверенность: когда они спотыкались о собственные ошибки и не находили в себе сил продолжать, когда Молчанов, мрачнее тучи, готов был разразиться тирадой, и когда неудачи, одна за другой, наваливались на хрупкие плечи неопытных юнцов и тянули вниз неподъёмным грузом.
– Где вы нашли её контакты, и кто из вас додумался ей написать? – не придерживаясь того же дружелюбного тона, что и его напарница, заговорил Молчанов. Он не повышал голоса и не опускался до оскорблений, но сквозящий в интонациях холод и слишком длинные паузы, расползавшиеся меж слов рытвинами раздражения, говорили куда красноречивее показного спокойствия.
– Это я решил ей написать, – первым заговорил Влад, бросив короткий взгляд на побелевшее лицо Кати. – Мы открыли…
– Мы нашли электронную почту на сайте лаборатории, в которой она работает, через её статью. Я подумала, что она могла бы помочь нам расшифровать состав, раз научный отдел до сих пор с этим не справился.
– И вы не понимаете, чем это чревато?
Тягучее напряжение оборвало голос Светы, заполнило собой воздух и неподъёмным грузом вины налегло на плечи молодого поколения не осознанием подошедшей вплотную опасности, но укором, редко проскальзывающим в интонациях наставницы.
– Мы правда были не правы. Просто хотели, чтобы всё это быстрее закончилось. В конце концов, эта Валентина ведь не убила бы нас в самом деле? – Влад, более порывистый и смелый, заговорил первым, чтобы только отвести шквал общего недовольства от Кати, и без того остановившей его в полушаге от того, чтобы сознаться в использовании чужого ноутбука.
– Валентина Николаевна, – перебил Влада Михаил, до этого момента в молчаливой задумчивости следивший за разговором, поворотами и выводами, которые могли бы сделать его подопечные. Он поймал не суливший ничего хорошего взгляд Светы, но лишь понуро качнул головой, не готовый уступить такую мелочь – роскошь обращаться к Циммерман так фамильярно даже в минуты, когда её не было рядом.
– Валентина Николаевна, – бездумно согласился Влад после пары-тройки секунд заполненной неловкость тишины.
Он в поисках поддержки бросил взгляд на Свету, но, столкнувшись со шквалом недовольства, окружившим обыкновенно мечтательный, пропитанный спокойствием, образ ореолом, заговорил с меньшей уверенностью и, – так могло показаться, – даже стушевался:
– Ведь не убила бы?
– Во-первых, Владислав, привлекая к расследованию частное лицо без согласования с руководством и заключения официального договора о неразглашении, вы рисковали раскрыть тайну следствия и пойти под суд. Во-вторых, у вас недостаточно сведения, чтобы судить о компетенции научного отдела, – с каждым новым словом голос Светы набирал силу, окрашивался новыми интонациями, – дикой смесью злости и беспокойства, – и заставлял присутствующих опустить глаза. Затихли не только Катя и Влад, но и Михаил, едва ли узнававший во властных и резких жестах и чертах Светочку – доброго друга и женщину, прошедшую рядом с ним часть жизненного пути лучиком надежды и, – ха, – света. Маяком. Вот он-то глаз и не опустил. Напротив – приковал взгляд к молодой женщине.
– В-третьих, эта кровососущая тварь действительно могла вас убить.
Цепочка слов, не бездумных, но тщательно взвешенных, а оттого ещё более горьких и страшных, оборвалась под потяжелевшим взглядом Молчанова, истаяла в воздухе коротким, сотканным сплошь из бессильной злобы, вздохом и оставила за собой горьковатое послевкусие не только тревоги за товарищей, но и личной обиды, нашедшей отражение в потускневшей зелени глаз. В багрянце, залившем веснушчатые щёки, в побелевших костяшках пальцев, сжатых в кулаки не в бешенстве, а от страха.
Пауза затянулась на долгие минуты: она роилась в головах безрадостными мыслями и угнетала каждого из присутствующих по-разному. Первой, как ни странно, опомнилась Катя.
– Светлана Игоревна, мы не могли бездействовать. К тому же, ещё ведь можно отказаться от её услуг и забрать образец?
– Нельзя. Я уже оплатил её услуги, – заговорил Михаил. Под пристальными взглядами трёх пар глаз, тронутыми недоумением, он выпрямился в кресле и продолжил, не тушуясь, без тени сомнений. – Валентину Николаевну, Света, мы обсуждать не будем: раз с ней всё равно уже связались, отказываться будет глупо. У меня достаточно полномочий, чтобы организовать её работу в нашей лаборатории.
– А нам что делать – ждать?
– Нет. Пока идёт работа над составом, вы с Катей создадите запрос на проверку сетей общепита в санэпидемстанцию и согласуете участие сотрудников конклава в этом мероприятии. И больше ничего, – нажим на последнее слово расставил акценты в речи Молчанова и заставил подопечных сконфуженно отвести от него взгляды, – не предпринимаете без согласования со мной. Это вам ясно?
– Ясно, – неровным строем отозвались Катя с Владом, в поисках поддержки поглядывая на Свету, но та лишь молча накручивала тугую прядь на палец в жесте, выдававшим в ней крайнюю степень озадаченности. – Где взять документальное разрешение на действия?
– Зайдите к полудню в 315 кабинет: все бумаги и инструкции будут готовы, а пока свободны. В любой непонятной ситуации – звоните, – Михаил устало потёр переносицу.
Бессонная ночь наложила отпечаток на его обыкновенно собранный вид: залегла желтоватыми кругами под прорезью карих глаз и, сомкнув лапы на широкой груди, ослабила тронутое хрипотцой дыхание. Он поднялся с места, неспешно и чинно и, жестом пригласив Свету к выходу, обронил скудное:
«Выпьем кофе».
– И, да. Объяснительные мне на стол до конца рабочего дня.
Дверь с глухим стуком затворилась, отделив ход удаляющихся шагов от задумчивого напряжения, повисшего между парой незадачливых стажёров, и полупустой чашкой остывшего кофе.
Катя и Влад переглянулись и их обоих синхронно перекосило.
– Знаешь, – задумчиво протянула Катя спустя время, – Вчера я подумала, что Валентина Николаевна должна быть старше. Если она и правда вампир, как сказала Света, то это многое объясняет.
– Но, что может быть общего у Михаила Викторовича с ней. Тебе не кажется это странным?
– По долгу службы? – предположила юная стажерка.
– Не. Он так на нее смотрел. Отвечаю: тут чёт личное.
Когда рассвет занялся над городом и растёкся по небу первыми солнечными лучами, Москва, укутанная одеялами, лениво ворочалась в постели, пила горький кофе или начинала рабочий день в стенах офисов, плотные шторы углового кабинета НИИ задёрнулись, обрубая подступающему утру путь к владениям существа, жаловавшего исключительно бездушный искусственный свет ламп.
Кресло на колесиках скрипнуло под весом женской фигуры и надолго оставило её во власти мнимой тишины, заполненной мерным ходом секундной стрелки часов, напоминающим бой не тронутого переживаниями сердца, скрежетом колёсика мыши и шаркающими шагами первых визитёров здания института – преклонного возраста уборщиц, давно привыкших, что в кабинете «нелюдимой профессорши» почти не гас свет.
Валентина скучающим взглядом скользила по ровным рядам печатных букв отчётов, отправленных на электронную почту и изредка поглядывала на отложенный в сторону флакон.
Магия не терпит ни добра, ни зла.
Магия – филигранное искусство и точнейшая из наук. Она берёт начало с незапамятных времён, когда Велесовой книги не было в помине, и ступает по страницам истории рука об руку с Явью, но остаётся сокрытой в её тени – не трусливо прячется от алчущих глаз, но открывается редкой душе, готовой заглянуть вглубь мироздания.
Магия – источник силы и инструмент. Она не носит ни чёрных, ни белых одежд, но неизменно служит творцам – вдохновением, властолюбивым гордецам – силой, открытым сердцам – надеждой и путеводной звездой. Обыватель едва ли заметит, но магия везде своя: среди деревьев-великанов, тянущихся к лазурным небесам, в кристальном горном воздухе, в морских пучинах и даже, – в это выращенные на лживых книгах люди не верят, – в частоколах многоэтажек, нередко называемых слепцами бездушными.
Магия никогда не делится на «свет» и «тьму» – это делают человеческие души, в чьих руках взвешенная в круговерти жизни и смерти, в противостоянии вечного и мимолётного, на границах городов и диких просторов энергия обращается волшебством. Люди собираются под покровом общих идеалов и надежд, лепят, точно голема, свою правду и тех, кто её не разделяет и не стремится понять, называют «злом».
Посмотри на это со всех ракурсов, человек. Видишь? Поддавшись демагогии о природе добра и зла, ты поймёшь, что в равной степени не существует ни первого, ни второго – только люди. И магия в их руках.
Во времена смут и в дне сегодняшнем людей объединяет вера, будь то религия, правосудие или что-то, понимание чего ускользает от стороннего наблюдателя, однако всегда остаются те, кто не может найти места среди разбросанных по миру конклавов и общин. Таким элементам не дают имени, их негласно сторонятся и недолюбливают, каждого – по разным причинам. И их оставляют одних – за пределами тесного круга единомышленников и друзей.
Валентина закрыла вкладку с письмом и, сомкнув веки, поджала губы в жесте, слишком явно выдававшем в ней раздражение. Если работа в лаборатории и подогревала в ней интерес, то бесконечные отчёты навевали на неё скуку и отзывались разительным равнодушием, даже когда речь заходила о десятках жизней.
Время, – так могло показаться, – остановилось. В веренице сбивчивых мыслей, беспрестанно гудящих в своде черепа, Циммерман бездумно, точно заворожённая, смотрела на флакон, поблёскивающий толстым стеклянным боком в холодном свете. В прохладе, согревающей подушечки узловатых пальцев, преломлении света и барабанной дроби каблука о пол, затмевающей прочие звуки, – в нервном ожидании Валентина безотчётно подёргивала ногой, – она видела безусловную красоту, но в то же время как будто смотрела вглубь – под слой умело наброшенной на её личный мир вуали реальности.
Мысли затихли. Даже самая яркая и громкая, оттесняющая на второй план все прочие: «Работа окажется куда более сложной, чем могло показаться».
– Валентина Николаевна, Вы готовы? – три коротких удара в дверь оборвали уединение хозяйки кабинета и заставили её крепче сжать флакон. – Доброе утро.
В кабинет вошла среднего роста девушка и, как ей наказали в офисе, первым делом вынула из кармана удостоверение. Немного рассеянная, – это проскальзывало в небрежности укладки и суетливости действий, – она совершенно отличалась от Валентины и её владений беспорядком в мыслях, неумело прикрытых регламентом поведения.
– Отправляемся, – сухо обронила Циммерман, сверив имя в документах Гущиной Валерии Сергеевны с нацарапанными в блокноте инициалами человека, выделенного ей для сопровождения, напрочь проигнорировав приветствия. Она указала девушке на выход, не желая оставлять кого-то за своей спиной, заперла дверь на ключ и трижды потянула за ручку, точно без этого небольшого ритуала кабинет не оказался бы запертым.
Настал час выдвигаться в лабораторию заказчика.
Дорога прошла в напряжённом молчании. Оказавшись в здании конклава, Лера выцепила взглядом массивную фигуру Молчанова, ожидавшего их у стойки информации и, доброжелательно улыбнувшись на прощание, упорхнула по своим делам, в душе крайне довольная тем, что от гнетущего присутствия постороннего человека наконец можно было избавиться.
– Доброе утро, – первым заговорил Михаил, с высоты двух метров роста взглянув на Валентину без намёка на неприязнь или неловкость, какие часто вызывал в людях образ надменной женщины, смотрящей на людей свысока. Даже если смотреть приходилось снизу-вверх.
– Здравствуй, – едва слышно ответила Циммерман, глаз не отнимая от выполненного под дерево узора стойки информации, и с уверенностью, что ей не откажут, передала сумку со «всем необходимым» провожающему. – Идём.
Путь по узкой служебной лестнице, тесно прижатой к стене перилами с местами облупившейся краской, сопровождался стуком каблуков о бетонный пол, повисшим в воздухе густым напряжением и ворохом невысказанных слов.
Лаборатория оказалась не комнатой – вереницей нанизанных на стену дверей, отличающихся лишь выбитыми в дереве порядковыми номерами и табличками, сообщающими о назначении помещений и фамилиях, ответственных за них зачастую безответственных людей.
– Здесь у нас лабораторные помещения. Идём, я тебя со всеми познакомлю, – Михаил придержал дверь, пропуская женщину вперёд, и вошёл следом.
Первая дверь таила за собой комнату совершенно обыкновенную и привычную глазу – такую, что не притаись у стены громоздкий ламинарный бокс с гудящей вытяжкой, в ней запросто угадывался бы рабочий кабинет средней руки статиста. Растянутые по обе стороны от прохода столы, заставленные бумагами и прочей канцелярией, обрывались в полуметре от окна и цепляли взгляд громоздкими компьютерами не самой новой модели; единственное, что говорило о нравах бывавших здесь людей, – пришпиленные к стене памятки и нелепые мотивирующие картинки. Клацанье клавиатуры оборвалось с появлением в комнате посторонних людей; сидевший за компьютером мужчина средних лет, уже седеющий и потерявший остатки удали и привлекательности, поднялся с места и вышел навстречу гостье с протянутой для приветствия рукой.
– Михаил, какая встреча! Нечасто Вас здесь увидишь, – Борис Евгеньевич, – так звали заведующего лабораторией, вышедшего лично встретить гостей, – пожал широкую ладонь Молчанова и перевёл взгляд на Валентину. На дне его зелёных глаз вспыхнул огонёк, какой нередко можно было заметить в глазах мужчины, не видевшего за фасадом женского личика ни человека, ни специалиста.
– А Вы, полагаю, Валя? Меня предупреждали, что к нам отправят кого-то для помощи. Располагайтесь, – скрипучий голос неприятно царапнул слух и разжёг в душе желание отстраниться и больше не видеть этого человека.
Валентина опустила взгляд к протянутой ей ладони, сухой и изрезанной линиями морщин, но руки не подала и в ответ ничего не сказала – только прислушалась к возне за дверью. Она перехватила сумку из рук Михаила и, тщательно вымыв руки до скрипа, точно желала вместе с уличной пылью снять слой кожи, под неспешную беседу мужчин разложила на свободной столешнице вещи.
– Признаться честно, когда директор говорил о том, что к нам прибудет сторонний специалист, я думал, это будет кто-то более взрослый и опытный, а не молодая девица, – будничным тоном рассуждал Борис Евгеньевич, изредка переходя на доверительный шёпот, как сделал бы человек, желавший, чтобы его слышал только собеседник.
– Борис Евгеньевич, не нужно, – оборвал рассуждения заведующего лабораторией Молчанов.
Он отвёл от собеседника взгляд и качнул головой, наблюдая за тем, как Валентина застёгивает пуговицы белого халата, не смятого, но несущего на себе следы заломов в местах сгибов.
– У Валентины Николаевны достаточно опыта. Нет нужды это обсуждать.
– Никто не сомневается, – Борис поднял руки в примирительном жесте, точно был согласен на капитуляцию и, проследив за взглядом Молчанова, усмехнулся тщательности, с которой Циммерман разглаживала свободно висящий на ней халат. – И всё же, Валечка, скажите, – в мужском голосе слишком явно проступили снисходительные, почти отцовские интонации, коих адресат угадать никак не могла, – как долго Вы занимаетесь зельями? Женщины редко добиваются высот в науке.
– Довольно. Не нужно ее провоцировать. Мне нужно, чтобы, по возможности, вы сплоченно работали, а не противостояли друг другу. У вас, дражайший, никто вашу обитель не отнимает. Мера вынужденная и временная, – жёстко оборвал собеседника Михаил.
Он сделал шаг, стремясь отгородить Циммерман от нападок со стороны заведующего; любой, кто знал Молчанова достаточно хорошо, мог наверняка сказать, что в этом жесте читалась не одна только необходимость сберечь человека, за которого он нёс ответственность, но и злость – об этом лучше прочего говорило побелевшее в гневе лицо.
Валентина, выправив воротник халата, точно происходящее её касалось мало, выступила из-за плеча возвышавшегося над ней на две головы Молчанова и взглядом невыраженным скользнула по фигуре безымянного человека, встретившего их несколько минут назад.
– И давно Вам пригождался член, чтобы варить зелья? – сухо поинтересовалась Валентина, глядя куда-то поверх головы заведующего, точно ни самого Бориса Евгеньевича, ни остроты в его словах, не существовало, а сам он являл собой не слишком симпатичную декорацию к кабинету.
– Вы что себе позволяете? – вскипел Борис Евгеньевич, не ожидавший ответа не только смелого, но провокационного.
Михаил прыснул, привыкший к подобной бестактности, и встретившись с мимолётным взглядом, тут же собрался, точно в ситуации и впрямь не было ничего забавного.
– Мне нужно, чтобы на время исследования в лаборатории никого не осталось, – отчеканила Циммерман, окончательно потеряв интерес к суетливому хозяину лаборатории. Она смотрела куда-то вниз, где линолеум собрался под ламинарным боксом, и в состоянии глубокой задумчивости перебирала пальцами в воздухе.
– У Вас нет прав просить о таком!
– Я не прошу, – рассеянно отозвалась Валентина и, невыраженный взгляд оторвав от пола, добавила без намёка на раздражение или смущение:
– Я требую. Если это невозможно, вы откажетесь от моих услуг. Это проблема?
Впервые за всё время общения Михаил встретился взглядом с Циммерман, – на несколько коротких секунд, пока тревога не заставила последнюю отвернуться, – и привычно не увидел в них отражения угрозы или шантажа. Только понимание: не нуждайся конклав в её услугах, этого разговора не состоялось бы. Люди на улицах перестали бы умирать.
– Борис Евгеньевич, – примирительно начал Молчанов, выставив перед собой руки, точно этот жест в самом деле мог снизить накал и усмирить разбушевавшиеся эмоции. Он вынул из кармана небрежно сложенные вчетверо листы бумаги, скрашенные круглой печатью и размашистой подписью главы конклава – Вологодского Степана Аркадьевича. Заведующий лабораторией погрузился в чтение; по мере продвижения сквозь лабиринты букв лицо его заходилось красными пятнами, а пальцы крепче сжимались, сминая бумагу.
– Степан Аркадьевич дал добро на использование лаборатории. Давайте не будем обострять ситуацию?
Борис Евгеньевич в бессильном гневе впечатал документ в стол и, бросив на Молчанова уничижительный взгляд, направился в лабораторию анализа – объявить о временной остановке процессов, обронив по пути, что «этого так не оставит».