Одиннадцатый час. Цена жизни
В смежное помещение вела неприметная дверь. Здесь сам воздух был чист и бел, он – отражение кафеля и дверец холодильников для реактивов и образцов. Комната, значительно более широкая, нежели предыдущая, лаконичная и строгая, завораживала простотой и строгостью: здесь в самом центре массивным гигантом, – он точно врос в пол ножками – располагался металлический стол, на котором нередко можно было увидеть бланки исследований, запакованные в полиэтилен эппендорфы и пипетаторы. Здесь нередко шумела центрифуга и гудели приспособления для химического анализа, и сновали лаборанты.
Пока сборы рабочего персонала, сопровождаемые обсуждениями и неприкрытым недовольством в голосах, продолжались, Михаил устроился на стуле перед чужим компьютером и прижал документы клавиатурой.
– Как-то я не думал, что Степан Аркадьевич пойдёт навстречу и даст полную свободу действий.
– Он сотрудничал со мной раньше. Остался доволен, – отозвалась Валентина, вынимая из бокового кармана флакон с зельем.
Как только тот оказался у неё в руках, весь остальной мир, полный звуков, цветов и запахов, точно перестал существовать – схлопнулся до сосуда, зажатого в подрагивающих от предвкушения пальцах.
– Мне будут нужны ключи от лабораторных помещений и секции магических наук.
– Передам через Катю. Во сколько ты заканчиваешь?
– Я закончу, когда всё будет готово.
В соседнем помещении хлопнула дверь. Теперь, когда лаборатория опустела, Циммерман наконец могла взяться за работу – сбежать от сложной реальности в закономерный и понятный мир, неподвластный человеческим эмоциям и сомнениям. Безукоризненный в своей точности.
Михаил Викторович смотрел на облаченную в белое фигуру с тенью неуловимого узнавания. Казалось, что каждый взгляд и жест Валентины Николаевны имел какой-то особенный отклик, тщательно задвигаемый на задворки его сознания. Чего он не мог понять, так это ее мотивов. Ему казалось, что все слова были уже сказаны, а двери закрыты.
Только казалось?
Молчанов глухо хмыкнул и поднял голову.
– В ближайшее несколько недель мое внимание будет смещено на другое задании, и все бы ничего, но оно носит командировочный характер. Я хочу убедиться, что в этом случае ты поможешь моим ребятам закрыть это дело: я не смогу пояснять детали состава, будучи посыльным, – после недолгой паузы заговорил оперативник, тщательно взвешивая каждое слово.
В общении с Валентиной Николаевной следовало подбирать слова с особенной осторожностью. Больше конкретики в речи давали гарантию быть услышанным собеседницей. В противном случае, те обтекали ее сознание, а тратить своего времени за зря она не любила и могла в любой момент развернуться и уйти.
– Вот, как? Теперь ты можешь оставить работу? – равнодушно уточнила Циммерман, натягивая на ладони плотный латекс хирургических перчаток.
– Валь…
Но она, не оглядываясь, надавила на ручку ведущей в смежное помещение двери и, уже исчезая в проёме, обронила:
– Я сделаю ровно то, о чём мы условились.
За спиной у нее устало вздохнул Молчанов. Устало и угрюмо, чего она уже не видела.
Ритуал подготовки к работе заставил рой несмолкающих мыслей затихнуть и погрузиться в процесс с головой от стремления ли быстрее закончить работу и оборвать связи с конклавом, от желания ли пустить пыль в глаза. Валентина подготовила реактивы: она тщательно изучила сроки и условия хранения и только после этого взялась за дело, мысленно посетовав на ничтожно малое количество добытого зелья, не оставлявшее пространства для манёвров.
Дробный стук прервал вереницу размышлений.
Циммерман, листавшая страницы анализов и заключений медицинской экспертизы, вздрогнула и огляделась в беспокойстве в поисках источника звука. Она, напряжённая, с натянутыми до предела нервами, отворила дверь и в раздражении прикрыла глаза, завидев смутно знакомую девицу.
– Добрый день. Михаил Викторович просил занести ключи, – отрапортовала Катенька, украдкой заглянув за спину Валентины, точно очень хотела присоединиться к сложному процессу, но не решалась предложить. Она, чуть замешкавшись, вынула из кармана связку и протянула её женщине; металл, объятый на короткое мгновение человеческим теплом, чуть нагрелся, отчего Циммерман неприязненно скривилась.
– Хорошо, – секундная пауза. – Благодарю.
Оставшись наедине с собой, Циммерман наконец откупорила флакон с образцом и, присмотревшись к прозрачной жидкости, осторожно поманила ладонью воздух над сосудом; уголки бескровных губ дрогнули, намечая на лице подобие улыбки нервной и мрачной, и тут же, расслабившись, опустились, точно она, фанатичный мастер своего дела, желала скрыть от самих стен намёк на человеческие чувства.
Без запаха и цвета, с неопределённым до конца действием – творение в её руках на первый взгляд казалось совершенной загадкой, и оттого душа, давно распятая на алтаре науки, затрепетала и расцвела: на дне обсидиановых глаз вспыхнул огонёк азарта, а тело охватила мелкая дрожь. Предвкушение, обуявшее Валентину, сгустилось в воздухе и растеклось по начищенным поверхностям, в ответ к ней потянулись, точно прикормленные доброй рукой бездомные коты, бесформенные тени, брошенные на высветленные лампами участки лабораторной утварью. Они вились, откликаясь на редкие всплески эмоций, ластились к ногам и налипали на тонкие щиколотки, пока Циммерман не смежила веки и не махнула раздражённо рукой, разгоняя скопившиеся вокруг неё сгустки энергии.
Работа началась с затвора замка.
На протяжении долгих нескольких суток свет в лаборатории не гас, а чужие шаги если и нарушали покой цокольного этажа, то обрывались у полотна двери.
За пределами лабораторной комнаты мир для Валентины перестал существовать: она напрочь забыла о еде и отдыхе, и лишь когда оборудование непрерывно жужжало, не требуя вмешательств, выходила в смежное помещение – садилась, сбрасывая перчатки, за отчёты и диаграммы. В эти минуты, погребённая под ворохом задач, отданная в объятия вечной смерти Циммерман по-настоящему жила. Дышала полной грудью. Не желала упорно возвращаться к реальности, отрезанной от неё тесными стенами.
И то ли она и впрямь хотела оправдать названную цену, то ли и впрямь, сама того не понимая, желала сделать всё быстро и в лучшем виде, настолько, что подняла старые архивы, – пустить пыль в глаза.
Замыв лабораторию после исследования, Валентина едва не рассмеялась от завладевшего душой беспокойства и восторга, продиктованного чувством превосходства над лабораторными крысами конклава, не сумевшими разгадать загадочную природу детища магии и обыкновенной науки. Она сбросила каблуки – ноги ныли – и прошлась по холодному кафелю, пальцами в воздухе перебирая, в попытке совладать с эмоциями и разогнать вновь подступившие к ней тени.
Ещё пара дней ушла на возню с бумагами. Валентина всё так же не делала перерывов и не отходила от рабочего компьютера заведующего: она, подперев голову ладонью, составляла отчёт, сопровождая страницы текста диаграммами, таблицами и графиками корреляций – всем тем, что так любили далёкие от науки бюрократы, поясняла роль каждого компонента зелья, объясняла сложные механизмы его работы и прикрепляя сопутствующие изображения и схемы воздействия для удобства.
Работа завершилась, но значило ли это, что было пора, не оглядываясь, уходить?
Мир чужими глазами
Люди, жившие в этом городе, не умели отдыхать: они безостановочно строили планы на вечер, отпуск или жизнь, но в погоне за этим «потом» совсем не успевали жить. Выверяли всё до мелочей, но упускали суть.
Москва умело очаровывала на нее смотрящих. Ее жители, замечая непригодность города и сталкиваясь с серой слякотью на каждом повороте, всячески старались внести яркие и цепляющие взгляд элементы, чтобы иметь возможность отвлечься от тоски бесконечно повторяющихся будней, круглосуточной суматохи и верениц одинаковых лиц: они красили волосы, забивали тела татуировками и рядились в броские наряды, и оттого походили друг на друга ещё сильнее.
– Эй, – задумчивую тишину тесной задымлённой комнаты нарушил мужской голос. Он эхом отдался от запачканных стен, потянулся к низкому потолку и стих, уступая место общему недовольству людей, искавших
Йонас, отвлечённый от беспокойных размышлений, обернулся на возглас, не совсем уверенный, что окликнули именно его. Его движение повторили все, кто сидел в курилке в обеденный перерыв – тройка сотрудников оперативного отдела и кто-то из коллег-менталистов. – Мильвид, ты чего гасишься? Я тебе писал вчера вечером. Не затягивай с обратной связью, нам бы цифры подбить.
Мужчина, сбрасывая пепел с тлеющей сигареты, разблокировал телефон и вновь вздохнул: сообщение и впрямь было – без приветствия и прощания, без банального «как дела?» – к такому Йонас не привык. Не привык он и к тому, что после работы и в любое другое время должен был отвечать на бесконечные вопросы, и смертельно устал говорить это каждому и натыкаться на стену непонимания. Некоторые не стеснялись крутить пальцем у виска.
Йонасу было с чем сравнить, – с мерным течением жизни в родной стране, – и свой перевод в московский офис он называл не иначе, как ссылкой, страшно обижался на руководство и не понимал, чем заслужил такое отношение. Не было ни дня, чтобы он не спрашивал самого себя: почему же я?
Наблюдение за никогда не спящим городом для Мильвида стало чем-то вроде ритуала, обозначающим начало и завершение рабочего дня, когда груз ответственности на его плечах ощущался не так остро, нежели в стенах душного кабинета, отрезанного от жизни узким окном, выходящим на шумную трассу. За дверью его вотчины начинались бесконечные письма, непрекращающийся поток звонков, смысла в которых было ничтожно мало: те вопросы, которые зачастую обсуждались, можно было бы преподнести руководству в виде отчёта.
Йонас понимал, что быть винтиком в сложной системе отлаженного механизма – почетное дело. Кажется, еще несколько месяцев назад маг мечтал именно об этом – об ощущении важности своего участия в процессах целого государства, но теперь один нюанс не давал покоя и щекотал нервы во время обеда, перекуров, перед отходом ко сну: чтобы быть нужным своему народу, ему приходилось работать на благо чужой страны во имя светлой и гордой идеи содружества между странами, что означало быть оторванным от родного дома и видеть лица родных раз в неделю по FaceTime.
Рассуждения о родных краях оборвались так же внезапно, как завладели смятенной душой, под чужим взглядом – острым, как лезвие, и разительно равнодушным, каким учёный мог бы рассматривать очередную крысу, распятую на алтаре науки.
Йонас, точно выведенный из ступора пощёчиной, поднял голову, на короткий миг встретился с тяжелым и неприятным взглядом и в задумчивости свёл к переносице брови, в притаившейся у стены женщине угадывая знакомые черты. Он знал её – чудачку из лаборатории, которую из-за невозможности наладить контакт сторонились даже те сотрудники, кому не было дела ни до научного отдела, запертого на цокольном этаже офиса, ни до неё самой. Валентина уже открыла было рот, точно хотела ему что-то сказать, но Йонас, умело скрывавший охватившее его беспокойство, заговорил первым, пока прочие свидетели безмолвной сцены ждали продолжения: на их памяти это был первый раз, когда Циммерман сама пошла на контакт.
– Йонас Мильвид, а Вы – Валентина Николаевна?
Этого нельзя было сказать, просто глядя со стороны, но Циммерман пришла в замешательство – Йонас ощутил это лишь благодаря отточенному за долгие годы навыку читать чужие «души», и с неудовольствием поймал себя на мысли, что не угадал бы резкого изменения настроения за маской безразличия, не обращаясь к магии. Женщина склонила голову набок, тонко хмурясь, прежде чем обронила сухую горстку слов, глядя куда-то поверх плеча «коллеги».
– Вы заняли мое место.
– Простите? – Мильвид в растерянности огляделся, но так и не понял, чем отличалось место, которое он занимал, от всех прочих. Неловкая пауза затянулась: мужчина не двигался, не в силах угадать причины враждебного – так ему показалось – отношения к себе, Валентина подошла ближе, ожидая, когда Мильвид наконец отступит, а прочие молча наблюдали за развитием событий. В иной раз они, конечно, вмешались бы. Кто-то упрекнул бы наглую коллегу в дерзости, кто-то заступился бы за даму, третьи непременно попросили бы соблюдать порядок и тишину, но сейчас никто не обронил ни слова: то ли не желали портить отношения ни с кем из коллег, то ли хотели посмотреть, чем всё закончится, то ли просто боялись переходить дорогу – и зачем её только пригласили к работе – Циммерман?
– Здесь обычно стою я. Мешаете, – тихий женский голос, тронутый хрипотцой заядлого курильщика – раба привычки – не нёс на себе отпечатка ни злости, ни раздражения – ничего, что говорило бы о недовольстве.
Меланхоличная манера речи, шедшая вразрез с категоричностью слов, сбивала с Йонаса с толку. Он явно ощущал прилив чужого непонимания, отдаленного страха и чего-то, не имевшего названия, что виделось ему развилкой в несколько дорог. Последнее вызывало тревогу уже у него.
Не зная, как поступить, Йонас покорился чужой воле и под тихие смешки коллег удалился прочь, вздрагивая от острого взгляда в спину – безразличного и рассеянного. Череда испытаний, совпадений и сомнений полностью овладели смятённым сознанием и вырвали из реальности, в которой тело его едва не натолкнулось на препятствие на повороте в очередной виток коридора, похожий на все прочие.
Молодые оперативники, бурно обсуждавшие последние новости, остановились, едва избежав столкновения, и отступили на шаг, рассыпаясь в извинениях.
– О! Наш литовский друг, Кать, а я говорил? Говорил!
– Что бы он ни сказал, всегда найдётся повод, чтобы сказать «а я говорил», – передразнивая друга, Катя пропищала эту заветную фразу, ловко уклоняясь от тычка в ребро; улыбка, солнечная, с наброшенной тенью смущения, скрасила веснушчатое лицо с тонкими чертами, хранившими на себе след усталости. – Здравствуйте, Йонас.
Влад на неумелый выпад обижен не был – конечно же, нет, но подставить вместо сахарницы солонку для Кати оказался просто обязан.
– Да ну их – этих женщин. Вот возьмем и… и не возьмем ее пить с нами кофе! А? Хорошо я придумал, да? Наш клуб «Без баб» по заветам Гены Букина, – Влад коротко усмехнулся, бросив короткий взгляд в сторону девушки, точно непременно хотел увидеть её реакцию, и по-дружески хлопнул Мильвида по плечу.
Катя почему-то обиделась. Она развернулась, закатив глаза, и пошла прочь, в нервном жесте пригладив копну жгуче-рыжих локонов.
– Придурок. Догонишь: мы выезжаем через полчаса, – обронила Астафьева напоследок. Голос её не нёс в себе ни раздражения, ни расстройства, но звучал на редкость утомлённо и, – так могло показаться, – разочарованно: сейчас, когда дело зашло в тупик, Влад с его бесконечными шутками выводил из себя, но в то же время вселял уверенность и надежду. В последнем Катя не признавалась даже самой себе.
– «Без баб»? Владислав, это было грубо. Кажется, Катерина обиделась, – Йонас проводил взглядом удаляющуюся девушку, поджав обветренные губы, и разгладил рукав фланелевой рубашки, качнул головой: молодость прощала обиды, резкость суждения и порывистость действий, однако Мильвид, наученный то ли опытом, то ли мастерским владением филигранным искусством ментальной магии, точно знал, что и такие мелочи ложились глубокими рытвинами между двух душ. – Обязательно извинись перед ней.
– Да брось, Йонас. Это же из «Счастливы вместе» – она наверняка тоже в детстве их по телеку смотрела, – отмахнулся Влад, тоже долго не отводивший глаз от Катеньки: миниатюрная фигура, окутанная залившим пространство коридора светом, с запутавшимися в мягких локонах солнечными лучами, казалась ему сотканной из невесомости и волшебства.
– В любом случае извинись. Катерину твой выпад задел, – после долгой паузы отозвался мужчина, проследив за по-детски восторженным мечтательным взглядом. В душе Йонаса ютилась хорошо укрытая тревога. Разговор с Владом отходил на задний план, уступая место размышлениям о неожиданной встрече. Он слышал, что конклав пригласил независимого эксперта, но не знал, что специалистом была Валентина Николаевна, и ловил себя на мысли: «Нужно быть внимательнее к жизни внутри отдела». Сорокин – фамилия и впрямь говорящая – трещал о чём-то бессмысленном, а Мильвид всё пытался избавиться от навязчивого ощущения присутствия этой помешанной на лабораторных исследованиях женщины.
Еще одной головной болью был Влад, и в жизни Йонаса его внезапно оказалось слишком много, хотя проблем он доставлял меньше, чем это могла бы сделать Циммерман, если бы вовремя не закрыла рот. Она ведь догадалась, что в конклаве не должны были узнать о его связи с миром, притаившимся в тени?
– …и мне всё кажется, что я делаю что-то не так.
Размышления Сорокина выдернули Мильвида из вереницы размышлений, в ходе которых, поддавшись тревоге, он стиснул челюсти и сжал кулаки так сильно, что ровно обрезанные ногти впились в грубую кожу ладоней.
Ему следовало быть осторожным и не подпускать к себе коллег – «людей до первого поворота».
Влад, пусть он и казался болтливым и взбалмошным, был цепким малым, – хвала провидению, что того не было в курилке в момент обмена любезностями, – и тем, кто в последующем будет зваться матерым волком, когда отринет наивность и наберется опыта в делах. Опыта и насмотренности.
Конклавы – организации магов, разбросанные по всему миру. В каждой стране их структура различается, но одно остаётся неизменным: в тени правителей и городов, они остаются стражами спокойствия и мирной жизни. Зачастую о них знает горстка чиновников и редкие представители ведомственных структур, но переоценить их влияние на немагический мир крайне сложно: оно пронизывает, подобно лозе, сферы здоровья, образования и правопорядка, и поддерживает их изнутри.
Конклавы существуют вне политики, – такие ходят слухи, – и редко сотрудничают друг с другом, однако их представители нередко встречаются на международных конференциях, посвящённых развитию магической науки или вопросам общей безопасности: сохранению статуса секретности, вынесению приговоров для особо опасных элементов или борьбе с опасностями, выходящими на рамки расчерченных на политических картах границ стран и республик.
Переводы сотрудников для конклавов – редкость. Таким исключением стал Йонас Мильвид, направленный в Москву для укрепления отношений литовского подразделения с центральным российским и обмена опытом.
Йонас Мильвид – доверенный рижского конклава, опытный маг, оставивший за спиной ни одну операцию, и покорный винтик отлаженной системы.
– И я не понимаю, чего мне не хватает. Михаил Викторович особо ничего не говорит и наблюдает, ну и по шее даёт, когда косячу, – пожаловался Влад. Он не слишком спешил, – это явно угадывалось в интонациях, движениях и рисунку эмоций, не пестрящих, как это бывало обычно, яркими красками, но окутывающих молодого мага лёгкой вуалью, – и привалился плечом к стене.
Йонас в задумчивости свёл брови к переносице, – глубокий
Йонас в задумчивости свёл брови к переносице, – несколько глубоких морщин-заломов расчертили широкий лоб, – и поймал себя на мысли, что им уже доводилось говорить об этом
– Не создавай суеты. Вникай в дело с холодной головой, не позволяй глазам и эмоциям обмануть себя. Эмоции – самые настоящие иллюзионисты, они искажают реальность и скрывают подлинное за ширмой того, на что падает твой взгляд, а глаза, – Мильвид делает паузу, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха, – легко обмануть. Зрение становится тоннельным под воздействием факторов, от которых у тебя шерсть становится дыбом, а то, что является фундаментом для твоей нравственности и представлениях о нормальном, содрогается в конвульсиях. В таком состоянии те мелочи, те крохи, которые составляют картину, уходят из поля твоего зрения безвозвратно. Не давай водить себя на нос, Владислав.
Сорокин порой не до конца понимал, о чём говорил Мильвид: слов внезапно становилось слишком много, они цеплялись друг за другом, выстраиваясь в витиеватые обороты, а ему самому оставалось только делать вид, что смысл не ускользнул от понимания. Возможно, такими были все иностранцы – слишком медленными и степенными для привыкшего к бешеному темпу большого города и коротким объяснениям юнца. Влад ухватился на последнюю фразу.
– Хах! Со мной такого не случится, дружище, ты же подстрахуешь, подскажешь, если что? И Катька, она, знаешь, – Сорокин тогда тщательно скрывал смущение, но его выдала вдруг скользнувшая по лицу улыбка и огонёк, загоревшийся на дне карих глаз. Молодой, неопытный, а оттого пылкий и живой, он вызывал у Йонаса улыбку. – Знаешь, какая она? Как бульдог! Вцепится если, то не оттянешь. И умеет отрезвлять. Катя не упустит шанса утереть мне нос, в хорошем смысле этого слова. И, – Влад замялся на мгновение, – она же правда лучше.
– Как бульдог? – переспросил Мильвид; взгляд его в ходе разговора смягчился, тревога затихла и уступила место лёгкости, какую человек мог бы испытать, разговаривая с несмышлённым дитём. – Если ты, Владислав, делаешь девушкам такие комплименты, ждать от них взаимности не стоит.
– Да не говорил я ей так, – возразил Сорокин. Он открыл было рот и хотел сказать что-то ещё, но звук пришедшего на телефон сообщения заставил его отвлечься. – Я бы с радостью ещё поговорил, но Катя уже заждалась. Бывай, – Влад отсалютовал Йонасу и, стремглав, помчался к выходу, мысленно прокручивая их разговор.
Нельзя представить специалиста, знающего своё дело только по бумагам на столе и вышколенного исключительно на теоретической базе в своей специализации.
Какими бы ужасными ни были кадры с мест преступлений, видеозаписи с допросов, где очередной одиозный тип излагал суть своих преступлений, словами разбавляя замешательство, наброшенное на него пологом магии разума, Йонас помнил, как выползал с семинаров в академии, еще в бытность его учебы, кажущейся такой далекой: весь в слезах, дрожащий, на полусогнутых ногах бредший прочь и ненавидящий зло, которое несли в себе люди, и сейчас думал, что время то было совсем не дурным.
Мильвид устроился за широким столом, заваленном стопками запросов и отчётов, подтянул ближе к себе папку документов, но так и не смог сосредоточиться – поддался ностальгии и, погрузившись в лабиринты памяти, провёл настолько очевидные параллели, что самому становилось тошно. Владу – смышлённому мальчишке – только предстояло со всем этим столкнуться в реальности, далёкой от лекций и пособий.
Какими бы вдохновленными ни были речи лекторов, кои одержимые хаосом называли откровением, шокирующими кадры растерзанных тел, так или иначе, во всем этом за причастностью к делу терялись чьи-то судьбы. Всех их объединяло мерзкое слово – жертвы. Их хроники обезличивались, а истории становились лишь частью учебного материала.
Эта чума, та, что селилась в ожесточенных сердцах или в больных разумах, распространялась всюду – пряталась за людским равнодушием, проскальзывала в жестоких словах и сгущала пропитанный смогом воздух.
Она носила лица знакомых, соседей, чиновников из телевизоров, звезд с плакатов – вызывала доверие и, подкравшись ближе, актом жестокости выворачивала наружу нутро, когда выяснялось, что жестокий убийца не человек с записи видеокамеры, отпечатавшийся буквами в протоколах, а всегда вежливый мужчина, знакомый сызмала.
Мильвид насмотрелся.
Он видел и те случаи, когда опасность была гораздо ближе и носила лица жен и мужей, отцов и матерей, братьев и сестер.
И даже поколения, что старше, несли в себе эту болезнь, которая, если не в состоянии разрушить сосуд, в котором поселилась, начинала распространять свое черное влияние вовне – на случайных прохожих, близких родственников, на соседей, которых жаль не больше, чем бродячих собак
А затем в штабе появлялись дела. Запротоколированные. Обретшие номер в базе данных, но не обрётшие имён.
Йонас ушел из убойного отдела, когда понял, что виски начинали серебриться, а к тому времени он разменял лишь пятый десяток лет. Ничтожное количество для магов, некоторые из которых и вовсе способны остановить естественный процесс постепенной утраты физиологической целостности.
Йонас восстанавливался долго.
Волосы вернули себе насыщенный каштановый цвет, но разум еще помнил отвратительные картины, которые видели его глаза, а сны застилали кошмары. Не сразу, но он нашел себя в мирном русле и был безмерно рад тому, что в покое он обрёл семью.
Регина была его путеводной звездой и тем человеком, который обратил внимание на искалеченную душу, а не заслуги и награды, непременно находившие лишь героев, но никак не средней руки статистов. Думая о ней, Йонас находил успокоение в будничной суете, безмятежно улыбался и, как никогда, походил на Влада – влюблённого мальчишку, не умеющего удержать в тайне светлого чувство, смягчающего даже самый крепкий нрав.