Одиннадцатый час. Цена жизни
Но привычка – вторая натура. Ее нельзя искоренить раз и навсегда, какими бы словами ни убеждал голос разума. Из раза в раз Мильвид допускал одну и ту же ошибку: он не мог остаться в стороне и совал свой нос туда, куда ему не следовало бы, когда на кону стояли жизни и благополучие мирных граждан. Когда положиться, – так говорило начальство, – было можно только на него.
Так он облажался Каунасе, – вспоминать об этом не хотелось, – и его история имела продолжение в Москве. Ошибки ведь нужно исправлять?
Маг не считал необходимым тратить свое время на скрупулезную вычитку, свое время он всячески ценил и оберегал, и знал, что каждое из важных, действительно важных писем, окажется на повестке дня на очередном собрании с коллегами.Отхлебнув чай из огромной кружки, литовец сбросил все непрочитанные сообщения, раздражавшие своим количеством, о содержании которых он догадывался.
Собраний становилось чрезмерно много: они постепенно вытесняли собой редкие перерывы, отнимали драгоценные минуты обеда и, в конечном итоге, настигали Йонаса за кружкой чая, сигаретой, или вовсе пытались достать его после рабочего дня – украсть единственно время, которое он мог уделить семье перед отходом ко сну.
«…и они здесь вечно куда-то спешат. Можно подумать, за пару минут, в которые человек пьёт кофе, что-то может измениться. Здесь, как и везде, есть полные кретины, талантливые ребята и надёжные товарищи. Полно и тех, кого ни назовёшь ни «плохими», ни «хорошими» – мне ещё не удалось их понять. За несколько месяцев, что я отбываю в Москве свою «ссылку», дорогая Регина, этот город не заснул ни на минуту. С утра все угрюмые спешат на работу и не могут найти ни секунды даже на приветствие, пробки такие длинные, что могли бы потягаться с Великой Китайской, и люди в них постоянно гудят, точно от этого что-то впрямь поменяется и очереди на дороге получится избежать. Ночь – это что-то удивительное: за светом фонарей и неоновых вывесок на небе совсем не видно звёзд, в клубах и ресторанах люди веселятся до самого утра, и даже на третьем этаже, засыпая, я слышу голоса местных пьяниц: они часто ругаются, поют и, – это тоже происходит так часто, что я удивляюсь: почему половина города ещё не ходит измордованной? – дерутся. Примерно к четырём утра они смолкают, а на смену им приходят птичьи трели. В кронах деревьев под моим окном, живут зяблики – я научился отличать их голоса от прочих птиц, но никак не могу взять в толк, как спать спокойно в таких условиях. Не умей я набрасывать полог тишины, давно бы стал неврастеником.
Знаешь, я сейчас, как никогда, рад, что не повёз вас с собой. Скучаю смертельно, но знаю, что так будет только лучше: Лукасу не пришлось менять школу и искать новых друзей, да и тебе лучше было остаться дома и присматривать за хозяйством. И, если говорить откровенно, мне бы не хотелось, чтобы этот город угнетал и вас. Крепко обнимаю. Люблю.
Ваш Йонас.»
В век господства над человеком цифровых технологий Мильвид нежно любил бумажные письма. Ему нравилось, безусловно, говорить с домашними по видеосвязи и видеть, пусть и с задержкой в несколько секунд, улыбки родных, но сладость томительного ожидания очередного письма, несущего на себе сладковатый шлейф духов любимой женщины и волнение, нашедшее отражение в неровностях букв, грела душу не меньше.
Дробный стук в дверь вернул Йонаса к реальности. Он наспех сбрызнул написанное письмо парфюмом, осевшим на бумаге влажными пятнами, сложил лист вдвое и припрятал его в выдвижной ящик стола, обронив короткое:
– Войдите.
Воздух ещё хранил остатки прохладной композиции шалфея и хвои, когда в кабинет вошёл Молчанов. Он, привычно задумчивый и хмурый, оглядел лаконичное убранство, из которого выделялась разве что пара рамок фотографий на рабочем столе, и пересёк кабинет твёрдым шагом. Мильвид поднялся с места и, подавшись вперёд, протянул широкую ладонь для пожатия – молчаливого обезличенного приветствия.
– Видел новости последние? Опять тело, – обыденно, почти равнодушно, – так могло показаться, – заговорил Михаил, с коротким вздохом опустившись в гостевое кресло, скромно притаившееся «по ту сторону» рабочего места Мильвида. Последний, не желая заглядывать глубже сказанных слов, в очередной раз подивился чёрствости и жестокости московских коллег, способных приравнять отнятую человеческую жизнь «к телу».
– Да уж не увидишь. Как продвигается расследование?
– Отправил мелкотню с санэпидемкой по сетям общепита – копаться в документах и искать несоответствия. Зато состав расшифровали.
– Уже? – беспокойство, зазвучавшее в низком мужском голосе, до той минуты умело прикрытое вуалью будничного безразличия, неторопливо овладело пространством. Йонас свёл к переносице брови и бросил короткий взгляд на выдвижной ящик стола, где помимо только что написанного письма хранился рабочий телефон. – Мне казалось, Степан Аркадьевич ещё недавно сетовал, что работа встала.
– Катя с Владом нашли хорошего специалиста. Они, конечно, зелёные совсем, но с головой на плечах, – Михаил резво, не выдавая волнения души, сменил тему разговора с личности Валентины на своих подопечных и с трудом подавил улыбку, причину появления которой не мог угадать и сам.
Йонас молчал. Последние недели в его глазах, покрасневших от постоянного недосыпа, слились в одну: в офисе его настигали газетные вырезки, на улицах мелькали новые объявления о пропажах людей, а в клетке рёбер жалобно билось сердце, всё ещё не привыкшее к бессилию. Человеческих жизней обрывалось слишком много, слёз пролилось ещё больше, – ночами Мильвид видел бесконечные сны о разбитых душах и примерял их роли на себя, – и на «случайность», о которой упорно твердило то ли чёрствое, то ли безмозглое начальство, это уже не походило. Он, безвольный винтик системы, готовый выйти из строя, замер на границе долга и совести, а оттого не мог сказать наверняка: радует его приближающееся завершение дела или пугает.
– Способные ребята. Михаил, я бы предложил чаю, но сейчас спешу. Обсудим дело в следующий раз, договорились?
Рабочий кабинет опустел, но ещё долго хранил на себе отпечаток терзаний смятённой души и шлейф бессменного парфюма.
Сквозь замочную скважину
Здание конклава дремало в подступающем к городу рассвете, заревом залившем пологие крыши, ещё не разбуженное рёвом бесчисленных машин, исчерчивающих линии дорог, и нетерпеливыми гудками.
Сколько прошло дней и часов с минуты, когда она переступила порог лаборатории, Валентина не знала. Сейчас она сидела на скамье и, спиной прислонившись к холодной стене, жадно затягивалась крепкой сигаретой. Сизый дым вихрами клубился в ещё не прокуренном воздухе, причудливо извивался и тянулся к потолку, приковывая к себе заворожённый взгляд.
Дверь скрипнула несмазанными петлями. Циммерман коротко вздрогнула и, рассеяв ладонью дымный рисунок, обернулась, едва не подскочив на месте. Впрочем, стоило ей завидеть фигуру Молчанова, понурого и заспанного, она равнодушно отвернулась, придавила окурок о дно импровизированной пепельницы, на деле – старого блюдца с красной окантовкой и неглубокой трещиной, взявшей начало от скола у самого края, – и потянулась за новой сигаретой, вперив взгляд в расчерченный узор стыков, соединяющий плитки закоптелого кафеля.
Михаил пригнулся на входе, сжимая стакан свежесваренного кофе, и обронил: «Доброе утро». Голос его, привычно низкий и басистый, ещё хрипел спросонья, и нёс в себе отпечаток лёгкого изумления: в ранний час он не привык видеть здесь кого-то ещё. Взгляд карих глаз скользнул по тощей фигуре, вжавшейся в стену, острым чертам лица с узором потемневших в посмертии сосудов под глазами, и нервно подрагивающим пальцам с зажатой в них зажигалкой; невесёлая мысль, всё же вызвавшая усмешку, кольнула сознание: «В гроб кладут краше».
– Когда ты отдыхала в последний раз? – без нажима спросил Михаил и, нагнувшись, поставил стакан на рейку скамьи, а сам устроился рядом. Он высек из зажигалки огонёк с мерзким скрежетом кремниевого колёсика и любезно подставил его под зажатую в тонких женских губах сигарету. Циммерман отложила в сторону свою зажигалку и прикурила.
– Мне не нужен отдых.
Вампиры представляют собой существ не умерших, но мёртвых.
Изначально вампиры считались неотъемлемой частью преданий и легенд. Кто-то считал, что вампирами становятся «заложные покойники», кто-то говорил, что способствовать тому может лишь заражение от другого вампира; одни называли их упырями, другие – стригоями, – имён они носили множество, – однако все сходились в том, что порождения ночи чурались солнечного света и питались человеческой кровью.
Жизнь в вампирском теле останавливается полностью: они не нуждаются во сне и дыхании, не способны оставлять потомство и стареть, и единственное, что нужно для поддержания их существования – кровь. В своём бытие за пределами жизни, они становятся намного сильнее людей, имеют, как любые хищники, развитое обоняние, зрение и слух. Это не только помогает им выслеживать жертву, но и играет злую шутку: именно повышенная чувствительность объясняет их восприимчивость к свету, резким запахам и звукам.
Вампиры уходят корнями вглубь столетий. Они живут в тени, несут за собой кошмары и оставляют кровавые следы в истории; пусть обращённые сначала и напоминают людей, со временем их души черствеют и, уродливые, лишаются остатков человечности.
Согласно преданиям, вампира можно убить отсечением головы, сожжением или ударом осинового кола в сердце. Пусть кровь в их жилах давно застыла, существование вампира без сердца невозможно: оно являет собой предмет проклятья первого «заражённого» – нулевого пациента времён Каина.
Вампиров сторонятся и опасаются.
Михаил тяжело выдохнул, поддев слетевший на пол окурок носком тяжёлого ботинка и отхлебнул из стакана остывший кофе; высеченный из зажигалки огонёк лизнул кончик сигареты и подъел, вспыхнув оранжевой искрой, папиросную бумагу.
– Тебе нужен отдых, даже если не нужен сон, как и любому человеку. Выглядишь уставшей, – осторожно начал Молчанов, отмахнувшись от мысли о том, что слова о человечности оказались лишними.
– Плохо выгляжу? – холодно переспросила Циммерман, прикрыв глаза. Комната потеряла краски и погрузилась во тьму; желтоватый свет, пробивавшийся сквозь толстое стекло плафонов, налёг на веки тяжёлыми ватным комьями.
– Я не то хотел сказать. Беспокоишь, – устало выдохнул Михаил, покосившись на россыпь окурков на дне блюдца-пепельницы, и неопределённо качнул головой: пусть здоровью неживого создания курение и не могло навредить, как обещали упаковки сигарет с устрашающими изображениями болезней, всё же душа его была не на месте.
Воздух, пропитанный удушливым дымом, оседал на лёгких; солоноватый запах человеческой кожи, несущий на себе молочно-сливочный флёр сандала и цитруса, смешивался с кофейным шлейфом и оседал на губах. За дверью раздались шаги. Валентина поднялась, припрятав початую упаковку сигарет во внутренний карман пиджака, и направилась к выходу.
– Я занесу отчёт, – обронила она на прощание и, разминувшись в дверях с безликим в её глазах человеком, выскользнула в рукав коридора.
Знай вошедший сотрудник конклава о принадлежности Циммерман к отщепенцам магического мира – богомерзким порождениям ночи, он задался бы вопросом: к чему им вообще курить?
Ответа не существовало. Валентина продолжала курить по привычке, прилипшей к ней со времён жизни человеческой, и находила в процессе нечто успокаивающее. Особенно – в рассматривании бесформенных клубов дыма, способного оттеснить все прочие запахи.
Квартира в отдалённом районе Москвы встретила хозяйку тишиной, отрезанной от суетливого мира поглощающим заклятием, и бархатистой полутьмой.
Валентина устало сбросила каблуки и, крепко сжимая папку, на носочках прошла по длинному коридору прихожей. Щёлкнул выключатель. Циммерман переступила порог ванной комнаты и, выкрутив вентиль крана, подставила руки потоку горячей воды, всеми силами стараясь не поднять головы и не встретиться взглядом со своим отражением. Уставшим. Жалким. Так, – она помнила, – сказал Молчанов.
Плотные клубы пара, пронизанные мыльным ароматом, оседали испариной на коже, покрывали плотным слоем прямоугольники кафеля, овальное зеркало над раковиной. Крупные капли стекали вниз, оставляя за собой неровные дорожки с оборванными краями.
«Жалкая», – мысль дрожала на краю сознания, готовая вот-вот сброситься вниз; тени, – сейчас не инструмент, а коварные враги, вгрызались в фарфоровую кожу и выжимали из лёгких остатки воздуха. Валентина рвано выдохнула, нетвёрдой рукой перекрыла воду, и на несколько долгих минут погрузилась в мнимую тишину: капли, срываясь с носика крана, разбивались о кафельную раковину, где-то в соседней комнате шумно пульсировала секундная стрелка часов, собственное дыхание рокотало.
Сейчас, оставшись наедине с собой, Циммерман среди вороха бесконечно ускользающих мыслей утопала; тревога, скрутившая ещё не остывшее сердце, расползалась по телу и звуком собственного имени, сорванным с чужих губ, стегала спину требованием: «Бросай всё и уходи».
В жизни Валентине не удавались многие вещи.
Хуже всего у неё получалось чувствовать.
Дома, в тишине старой сталинки, Михаил потерял всяческий интерес буквально ко всему: тревожный сон щекотал нервы, скверные мысли вроде тех, которые не дают глаз сомкнуть, беспорядочно бились о свод черепа, но стоило поймать хоть одну из них за хвост, сразу выяснялось, что ничего конкретного она в себе не несла, как и не могла объяснить, в какой момент он, разменявший сотню лет жизни и наученный опытом, подпустил к себе человека настолько близко, что буквально дышал им. Раньше Молчанову казалось, что такие фигуры речи – выдумки безнадёжных романтиков. Впрочем, ему часто приходилось ошибаться.
Последние несколько дней Михаил держался за счёт стойкости характера и силы привычек. Он привык есть по часам, привык пить горячий крепкий кофе по утрам, привык с полуулыбкой отвечать на каверзные вопросы шпаны, привык контролировать ситуацию и направлять, привык… дышать, взаимодействуя с миром по установленному за годы шаблону, и делать вид, что «всё хорошо». Радости ничто не приносило: ни горячий кофе, ни сигареты, ни редкие встречи со Светой, лишённые рабочей суеты и шума. С момента «той самой встречи», вспоровшей швы на подгнивающих ранах, не дающих раз и навсегда забыть о случившемся, мир потерял краски: стал бледным и блеклым, затянутым полотном тумана – таким, каким город описывали авторы книг, когда было нужно провести невыгодное сравнение с уголками живой природы.
Квартира на последнем этаже жила с хозяином в ногу. Когда-то уютная, она, точно брошенная на произвол судьбы, замерла: смятое покрывало разметалось по кровати и скрутилось, где только могло, слой пыли осел на горизонтальных поверхностях, – всего больнее было видеть зажатое в угол пианино с затворённой крышкой, – в раковине скопилась посуда, а на пластиковой поверхности кухонного стола застыли рядком круглые следы от кружек, сулившие не отмыться. Рядом покоился альбомный лист и ручка – слишком ровные и чистые для этой берлоги.
Валентина, истощенная бессонными голодными днями, долго стояла у зеркала с лихорадочными мыслями, путающими прошлое и будущее, и едва цепляющими настоящее. Она умело выводила короткие линии стрелок, подчеркивающих глубину взгляда, подвела алым губы и распылила вуальным облаком аромат. Холодная смесь лаванды с кислинкой бергамота, подкреплённые базой из сухого дерева, табака и мускуса, мягко окутала образ непреступной леди, прильнула вплотную к коже и волосам и отрезала её от внешнего мира, полнящегося какофонией запахов. Было в этом ритуале что-то магическое.
Она вызывала такси и отправилась по знакомому адресу вечером, когда солнце уже заходило за горизонт, но ночь ещё не вступила в свои права.
Полутьму, наброшенную на один из бесконечно похожих друг на друга дворов, потревожил гулкий стук: дверь остановившейся на парковке машины захлопнулась, распугав сбившихся в кучу голубей.
Знакомый подъезд.
Смутно знакомые люди.
Знакомые…
Тоски Валентина не чувствовала, но равнодушием сейчас, глядя на запертый за металлическим ограждением зелёный уголок, оттеснённый от остального двора полосой неровного асфальта, не отличалась. Она долго недвижимо стояла у реечной скамьи с облупившейся краской и рассматривала проступающие через полог ночи силуэты, прежде чем открыть подъездную дверь своим – о том, что его нужно будет вернуть, речи никогда не шло, – ключом.
Ступени разной высоты – это щекотало нервы – сменялись одна другой, за спиной оставались изуродованные надписями и рисунками стены, лестничные пролёты, пестрящие дверными проёмами, и сотни запахов, приглушённых шлейфом утончённого парфюма. На седьмом этаже Циммерман остановилась и, удобнее перехватив папку с результатами исследований, позвонила в ближайшую к лестнице квартиру.
Трель звонка болезненно резанула слух и запестрела кислотно-розовыми разводами перед глазами так, что Валентине пришлось, смежив веки, на долю секунды вцепиться в ручку двери.
Ждать пришлось долго. Или так только казалось?
По сложившейся привычке, после работы Михаил отправился в зал и нагрузил себя бездумной работой напряженных мышц. В фанатичном стремлении заглушить переживания он, себя переоценивая, истощался – с каждым новым взятым подходом вытеснял овладевшие душой тревоги, фрагменты памяти и беспокойные мысли: их затмевал скрип металла и боль, расползающаяся по телу – лучшее лекарство от любых невзгод. Так Молчанов врал себе долгие годы.
Из машины Михаил вышел, пригнувшись, и про себя чертыхнулся: после интенсивной нагрузки мышцы сводило спазмом, а ведь впереди ждал подъезд со сломанным лифтом и лестницей – дорогой в ад.
С каждой новой ступенькой, оставленной за спиной, повседневные заботы постепенно возвращались: с утра нужно было проверить, как Катя и Влад справляются с заданием и составить отчёт, к обеду – пригласить Свету перекусить, а после зайти в лабораторию и узнать, как продвигаются дела с зельем. Последняя мысль пробежала холодком по позвоночнику, однако вместе с тем подтолкнула к первому шагу разрушения жизни «по привычке», в которую едва ли вписывалось что-то, кроме работы и спорта, что человека делало человеком.
Последний лестничный проём разрушил стройную картинку повторяющихся образов: Михаил остановился у подъездного подоконника, усыпанного окурками, с приютившимся в самом углу растрескавшимся цветочным горшком, поднял голову – в шее что-то неприятно и болезненно хрустнуло – и приметил ту самую тонкую фигуру, бежавшую от него, как от огня, с полупустого Арбата. Поправив массивную спортивную сумку, едва не съехавшую с плеча, Молчанов преодолел блок ступеней, почти не замечая боли в ногах, и в растерянности замер: нарушить сложившуюся тишину или коснуться невесомо плеча, чтобы дать знать о своём присутствии, значило бы напугать незваную гостью, беспечно рассматривавшую узор трещин на вздувшейся и потемневшей от времени штукатурке.
– Долго. Твой рабочий день давно закончился, – нарушила молчание Валентина, когда гул шагов, эхом отдающихся от стен, стих и уступил место рокоту сердца.
Разговор начался вот так просто – без приветствий и обмена любезностями. Молчанов остро ощутил, как кровь отлила от лица, а чаша терпения после одной брошенной фразы наполнилась до краёв, готовая в любой момент треснуть и заполнить пространство дикой смесью раздражения, злобы и мрачного удовлетворения. Он потянулся было за ключами и уже было подцепил их, но вовремя остановился.
– Я был занят, – Михаил заговорил, поддавшись раздражению. В его картине мира снова смазались краски: после долгой разлуки и груды невысказанных фраз, Валентина, холодная и надменная, начала с упрёков, не разменявшись даже на короткий взгляд, точно папка в её руках, стена или бетонный пол казались намного интереснее всего лишь человека. – Уже поздно: давай решим вопрос и разойдёмся.
Звяканье ключей в кармане, тон Молчанова и бессмысленность его слов Валентину выводили из себя. Она, опытом наученная, точно знала, что вечерами Михаил ничем не занимался, но продолжал сыпать отговорками.
Зачем она пришла и на что рассчитывала, Циммерман теперь не понимала. Впрочем, и рассматривая отражение за порогом собственной квартиры, она не знала, что дала бы эта встреча, прикрытая нелепой отговоркой: «Нужно сдать работу». В ней, должно быть, ещё теплилась надежда, что окликнут, удержат рядом и не отдадут на растерзание жестокому миру и собственному воспалённому сознанию. Оттого, что к людям она привыкала тяжело и едва ли могла окончательно стереть их из памяти, даже если убеждала себя, что каждого, подступившего слишком близко, вырвала из сердца.
Слишком человечная для чудовища.
Слишком чудовищная для человека.
– Ты никуда не торопишься, – сухо возразила Валентина и, вполоборота развернувшись, беззастенчиво, с лёгким прищуром, принялась рассматривать испещренное рисунками предплечье мужчины – результат какого-то дикого увлечения, уродующего тело. Разве прежде Миша носил тату? Циммерман, сразу после переезда в Москву с головой нырнувшей в работу, как оказалось, не доставало рядом человека, безмолвных разговоров в вечерней тишине, сигарет, терпкого запаха кофе и полушутливых препирательств, но в том она себе не признавалась. Закрыть глаза и делать вид, что ничего не произошло, оказалось проще.
Валентина потянулась к своим ключам от квартиры, но вовремя взяла себя в руки и, раскрыв папку, впечатала стопку бумаг в торс Молчанова порывистым жестом.
– Осторожнее, – процедил Михаил. Он инстинктивно вцепился в безумно тонкое запястье в стремлении смягчить удар и крепко стиснул зубы. На мгновение боль ослепила, но медленно сошла, оставив за собой неприятное жжение. Молчанов перехватил документ из женских рук, бегло пролистал, охваченный восторгом и ужасом от скрупулёзного подхода к делу со стороны Валентины, и обронил: – Передам в лабораторию. Знаешь же: я в этом не понимаю ничего.
Тепло чужих рук обожгло внезапность прикосновения. Плотно стиснув челюсти, Циммерман едва заметно скривилась; обыкновенно бесцельный взгляд в мгновение изменился – стал острым и цепким, озлобленным. Стоило ей открыть рот, чтобы что-то сказать, чужие пальцы выпустили тонкое запястье из железной хватки.
– Не делай так, – проигнорировала замечание Валентина, длинными ухоженными ногтями остервенело расчесывая нежную кожу, точно желала скорее отделаться от фантомного прикосновения.
Возникла пауза. Шумно выдохнув, Михаил напомнил себе, что таким, как Циммерман, не способным стать частью ни одной системы, доверия быть не может. Она уверенной походкой войдёт в его жизнь, как прежде, и с такой же гордо поднятой головой унесёт с собой время, силы, телегу нервных клеток и покой – оставят лишь зияющую пустоту там, где принято полагать, находится обиталище души.
Его собственная рана все еще кровоточила в недрах вместилища, откуда щипцами вырвали кусок и, как с барского плеча, оставили лишь толику надежды. И всё-таки Михаил ничего говорить не стал. Он смерил утомленным четкие швы углов, двери соседей, нарушающие симметрию лестничного пролёта, и остановил, наконец, внимание на Валентине.
«Ей нельзя доверять» – повторял Молчанов, как мантру, искал в словах успокоение и, как плацебо, получал его частицу, прикрывая глаза, ибо обманчиво себе верил. Потому что поверить в обратное снова оказалось бы слишком больно.
– Может, у кого-то дел с гулькин нос, а у конклава работы невпроворот. Расследование идёт, если ты вдруг не заметила – с нажимом на последние слова огрызнулся Михаил. Планов на вечер он и впрямь не имел, но чужие слова уязвляли так, что хотелось вцепиться в эту непоколебимую веру в собственные слова Валентины и спустить с небес на землю – осадить и задеть побольнее.
Меж бровей залегла неглубокая складка. Циммерман позволила увлечь себя в беседу о пустом ненамеренно, зацепившись за режущие слух слова, чей смысл ускользнул от разума. Она забудет значение фразы сразу, как только услышит, но природой заложенное стремление узнать получше все, что её касалось не позволило смолчать.
– Что значит "с гулькин нос"? – уточнила Валентина, упуская из внимания общий смысл слов в угоду несущественной детали. Бездумно брошенная фраза оказалась важнее расследования, на чаше весов которого застыла горстка убитых горожан, и конклава, с которым Циммерман связывали только деньги и, пожалуй, Молчанов, своим внезапным появлением встревоживший душу. Или то, что от неё осталось.
В противоречивости разрозненных чувств – от них только хуже – Валентина осталась внешне спокойной – на коротком поводке держала жгучее желание всадить клыки в оголенную шею и выпить досуха от холодной ярости и обиды. – Продолжать разговор на лестничной площадке я не намерена. Жду перевод оставшейся суммы.
– Мало, немного, – подобрав синонимы, Молчанов нахмурился и отвёл оторопелый взгляд, инстинктивно вцепившись в перила, чтобы преградить путь для отступления. Он с болью в сердце припоминал, как прежде, когда их связывало беглое знакомство, Валентина так же щурилась и брезговала прикосновениями, ведь тонкой её натуре претило всё человеческое.