Одиннадцатый час. Цена жизни

«И ты в том числе, не обольщайся», – напомнил себе Михаил. Встрепенувшись от волны чужого гнева, он вернул себе контроль; лёгкая слабость тела и, еще более обессилевшей души подталкивали его закончить скорее разговор, войти домой, и утонуть в мягкой перине, отгородившись от целого мира тяжёлым ватным одеялом.

Что – мало, немного, Валентина уже и не помнила, а потому реплику восприняла, как причуду Молчанова, за годы разлуки, как прежде, одичавшего. За ним женщина уже не следила: она терялась в словах и жестах, в разноцветье голосов и шумов из других квартир и в собственном смятении, имени которому дать не могла.

"Мне не нужен никто", – твердила себе Циммерман, гордо переступая порог полюбившейся квартиры, когда, отчалив от одного причала, в страхе не могла прибиться к другому – не находила в себе сил вновь сосуществовать с кем-то рука об руку.

"Мне не нужен никто", – повторяла она, загоняя себя бесконечной работой и зарываясь в научную литературу. Она себя не помнила, сутки напролёт корпела над новыми и старыми составами, и в безумном своём забвении находила счастье: пока голова, точно робот программой, была забита тупыми расчетами и поисками истины, в сердце места для боли не оставалось.

"Мне не нужен никто", – Валентина захлебывалась необъяснимой тоской и силилась развеять боль в табачном дыме.

В напряжённой тишине, заполнившей лестничный пролёт, сторонний наблюдатель запросто мог бы услышать лязг лопнувшей нити терпения. Молчанов вставил ключ в замочную скважину, провернул его до щелчка, и, пусть Валентине и было неприятно, – сейчас беспокойство о чужом комфорте напрочь вытеснила скрутившая душу тугим узлом злоба, приправленная горечью долгой разлуки и непониманием, – вволок её, мёртвой хваткой вцепившись в плечо, в узкую прихожую. Под цепкими пальцами мышцы, точно каменные, напряглись, но хрупкое женское тело, податливо потянулось следом, оступившись на пороге.

– Что ты себе позволяешь? – голос Циммерман ядовитым шёпотом пронизал коридор; стылый взгляд, лишённый всякого понимания, скользнул по небритой скуле и на мгновение замер, в карих глазах уловив собственное отражение. Она размяла плечо, в очередной раз порадовавшись тому, что на мёртвом теле синяков не оставалось, сбросила каблуки – Миша вдруг оказался ещё более высоким и внушительным, – и осторожно ступила на истоптанный пыльный коврик. Молчанов набросил на квартиру ловко сплетённое заклинание полога тишины и протиснулся, прижавшись к стене, по коридору в сторону ванной.

– У тебя несколько минут, чтобы собраться с мыслями, – громко пророкотал Михаил и окатил лицо и шею холодной водой в стремлении согнать усталость. Он поднял голову и, встретившись взглядом с отражением, в его глазах прочитал немой упрёк: как бы сильно разумом не овладевали чувства, оставшись наедине с собой, Молчанов понимал, что не имел никакого права причинять боль женщине, которую когда-то обещал беречь. Чувство вины закололо где-то под сердцем, поддело душу тоской и где-то вдалеке зажгло луч надежды: если Валя, бессердечная и холодная по природе своей, вновь появилась на пороге запустелой квартиры, может, ей стоило дать шанс?

Циммерман, осторожно ступая на носочках, миновала одинаковые двери ванной и уборной и снова переступила черту кухни – тесной, с аляповатыми обоями и широкой прорезью окна. Спустя несколько лет здесь почти ничего не поменялось, если не брать в расчёт массивного стола, занявшего собой добрую четверть пространства, и тяжёлые шторы, днём спасающие комнату от палящих лучей солнца, а ночами не пропускающие фонарный свет.

Под шум воды Валентина зажгла конфорку, сбросила спичку в раковину и подставила чайник языкам огня. Чтобы унять дрожь и страх, расползающийся по телу, ей до смерти – ха – хотелось согреть пальцы о чашку горячего кофе, вдохнуть горьковатый аромат, переплетённый со шлейфом сигаретного дыма, и снова ощутить полузабытое чувство безопасности, прежде охватывавшее её на этой кухне – Дома.

Такого Мишу она боялась: не интонаций твёрдых и требовательных, не порывистых движений, а грубой силы, с какой прежде с ней никто не обходился.

Рассеянный взгляд зацепился за лист бумаги на столе; неровный забор слов на миг потерял очертания; стойкое чувство, что некая сила, дремавшая где-то среди россыпи букв, потянула её за собой на дно, не оставляя ни единой возможности глотнуть напоследок воздуха.

«Завещание», – повторила про себя Циммерман и, пребывая в глубокой задумчивости, смяла чужие записи и бросила их в урну, точно по-детски наивный жест мог удержать Молчанова вдали от опасных для жизни заданий и жестокого в своей эгоистичности желания закончить череду сложностей долгожданной смертью.

– Ну, что ты хотела сказать? – через несколько минут, как и обещал, Михаил вышел из ванной с наброшенным на плечи влажным полотенцем и замер в проходе, любуясь тонкой фигурой на фоне окна.

Валентина долго молчала, рассматривая узор выполненного из массива стола, пытаясь разрозненные мысли собрать воедино: она повторяла про себя, что пришла отчитаться о выполнении задания, напомнить об оставшейся за конклавом половине суммы к оплате, и о том, что сотрудничеству их пришёл конец, но сама не верила этой чепухе. Разве ей хотелось что-то ещё сказать?

– Борода тебе не к лицу.

После долгого молчания брошенная фраза, едва проклюнувшаяся сквозь свист вскипевшего чайника, заставила Михаила беззлобно усмехнуться и позволила на долю секунды перенестись в прошлое, когда здесь же, сидя за столом, Валя говорила что-то невпопад, не умея удержать нить разговора, а он только улыбался и слушал. Но разве после нескольких лет разлуки, впервые оставшись наедине, говорить стоило о таких мелочах?

Молчанов тяжело выдохнул, растерев лицо руками, и бросил полотенце на спинку стула. Каждый раз, когда Циммерман появлялась в его жизни, всё становилось чрезмерным: оголялись, как провода, нервы и внутри всё перегорало от усталости и дикой смеси эмоций, но вместе с тем его охватывало странное чувство «правильности».

– Тогда ты молча ушла, сейчас вернулась, ничего не объясняя, – почти в бреду, не собирая воедино разрозненных мыслей, заговорил Михаил и сделал шаг вперёд – приблизился к полупрозрачной фигуре, готовой раствориться наваждением, стоило ему только моргнуть. – И снова уйдешь. А я даже не знаю причин, по которым ты просто взяла и вышвырнула меня из своей жизни, будто ничего не значу. Я с этими мыслями и жил. Что теперь прикажешь думать?

Пауза затянулась. Бурный поток мыслей, захватывающий события общего прошлого и настоящее, захлестнул Валентину с головой и заставил, очнувшись, выключить огонь под вскипевшим, – горячая вода стекала по носику и расползалась бесформенной лужей по плите, – чайником. Он по-хозяйски открыла шкафчик над раковиной, вынула чистую кружку и залила небрежно брошенный в неё пакетик чая кипятком; терпкий аромат чёрного чая, сдобренный кислинкой бергамота, заполнил собой кухню и испариной осел на покрытом разводами кафеле. Разве ей хотелось не кофе?

– Я пришла, потому что закончила работу, – процедила Валентина, гордо вскинув голову. Она не понимала ни упрёков, ни многого из того, что Молчанов говорил и делал, но долго и напряжённо всматривалась в знакомые черты лица, точно могла угадать в них отражение волнения души.

– Этот барский жест с зельем… – Михаил усмехнулся горько, огладив бороду, и потупил взгляд, точно в узоре потемневшего от времени ламината мог найти подсказку. – Твоя помощь неоценима, спасибо тебе большое, но знаешь, могла отправить результаты на почту. Но ты ведь никогда не делаешь ничего просто так – я не прав? Зачем ты здесь?

Слов оказалось слишком много, и каждое из них, – так больному воображению казалось, – сочилось упрёком и угрозой. Циммерман поставила кружку на стол и, развернувшись, подняла взгляд. Пространство вокруг неё на доли секунды исказилось – любой, кто увидел бы эту сцену со стороны, мог бы поклясться, что это существо поглощало тепло и свет, посмевшие подступить ближе, чем на расстояние вытянутой руки.

Любимых женщин часто называли Солнцем или Луной, Валю же, глядя в небо, Михаил мог сравнить разве что с сингулярностью.

– Если ты не помнишь, Молчанов, я предлагала тебе уйти со мной. Я звала, – отчётливо, точно каждое слово гвоздем вбивая в доброе сердце мужчины, отчеканила Валентина, взгляда отчаянного не отводя – это стоило ей больших душевных сил и терзаний. Она сделала два шага навстречу, – время замерло, не смея подступить ближе, – и остановилась, прежде, чем выплеснуть шквал скопившихся эмоций. Костлявые пальцы сомкнулись, сминая, на ткани футболки, хранившей тепло живого тела; Циммерман прикусила губу и, уступив хладнокровие отчаянию, впечатала массивную фигуру в дверцу холодильника. Внутри что-то громыхнуло – обвалилось, должно быть, от удара. Силы в тощем теле оказалось неожиданно много, как и смешанной со злобой обиды за маской равнодушия. За тонкими аристократичными чертами проступило звериное выражение, выдающее в нелюдимой гостье порождение ночи с залегшими под глазами тенями и острозубой пастью.

– Но мне ты предпочёл второсортную школу, студентов-бездарей и коллег-идиотов. Ты не мог их бросить, зато смог – меня! – голос тихий, до того лишённый малейших намёков на интонации, сорвался на крик так внезапно, что Молчанов обмер. Он смотрел на Валентину сверху-вниз, ощущая жар холодного дыхания на собственной шее, и поймал себя на шальной мысли, что на памяти его она впервые оказалась так взвинчена. На фоне разыгравшихся чувств оказаться прижатым к холодильнику оказалось совсем не больно.

– Я не бросал! – возмутился Михаил. Ему безумно хотелось вцепиться в тонкие запястья и не дать отступить ни на шаг, и он не знал, в какой момент не сможет делать вид, что не замечает того, как что-то в душе его надломилось. Молчанов свёл густые черные брови неоднократно сломанной переносице; сеточка мимических морщин расчертила лоб, пока Циммерман не смолкала, а он не мог себе позволить перебить её, так редко дававшую волю чувствам.

– Ты можешь отказаться от моей помощи, но знай: в вашей лаборатории этот состав не расшифруют и не нейтрализуют – тем более, и вы не раскроете это дело ни через несколько недель, ни через несколько месяцев, а люди продолжат умирать, – негромко, с заигравшей на алых губах полуулыбкой и видом полного превосходства прошептала Валентина, приподнявшись на носочках. Она отстранилась и, смакуя каждое пропитанное ядом слово, затаила дыхание. – Вот она – цена твоей гордости.

Тонкая грань какая-то. Михаил поймал себя на мысли, ему болезненно захотелось закрыть Циммерман рот и затолкать каждое слово обратно в глотку, но всё же он заставлял себя слушать: Валентина была слишком ему дорога, и даже этой руганью где-то в глубине души Молчанов тайком, с наслаждением, упивался. Он слишком скучал, чтобы теперь быть разборчивым.

– Ты дорога мне, Валь, но правда твоя: мне бы расторопнее разобраться с этим делом, – согласился Михаил, теряя остатки самообладания – это угадывалось в охладевших интонациях, – и терзаясь вопросом: что он нашел в этом чудовище?

Ведь упивалась чужой болью, тварь, – это не оставляло сомнений, – и в сладость ей были унесенные жизни. И впору было бы Михаилу её ненавидеть, но ведь куску мяса в груди он приказать не мог. Однако стимул вмешаться в ход расследования был получен: позже опытный оперативник с удовольствием свысока взглянет на Циммерман, показав, чего стоит в деле, и заставит пожалеть о том, что в запале ссоры та задела гордость и надавила на сострадательность.

– Оставайся или не появляйся больше на глазах – так нам будет лучше.

– Если остаться – значит вернуться в ту глушь и отказаться от карьеры, я ухожу. Ты мне тоже дорог, Миш, но помыкать собой я не позволю даже тебе, – рвано выдохнула Циммерман и добавила беззвучно: "даже если очень хочу". Память угодливо подсунула ей пейзажи Сибири, где судьба когда-то свела её с добросердечным человеком, разглядевшим за ликом болезни и холодной надменностью её саму, и очертания старого замка, укрытого от глаз зевак пологом магии. – Мне уйти? – громче и жёстче спросила Валентина, блуждая по кухне взглядом и надеясь, что, как прежде, удержат и укроют от собственного враждебного сознания.

«Та глушь», – забытая Богом деревенька под Новосибирском, – обрывками воспоминаний вспыхнула в извращённом болезнью разуме. Водоворот событий прошлого затягивал, точно в болотную топь, и выжимал из лёгких остатки воздуха. Циммерман помнила холод, неотступно следовавший за ней по пятам, каждую трещинку в стенах старой лаборатории, в которой не доставало то ингредиентов, то оборудования, и бесконечные страницы тетрадей, за которыми растворялись образы студентов, не имевших ни лиц, ни историй. Ещё из головы не выходил шум. Полупустые лектории гудели голосами далёких от науки людей, только открывших для себя мир магии, коллеги-преподаватели слишком часто обменивались сплетнями, не стесняясь и её, чудную, обсудить, твёрдо уверенные, что их не слышат, от постоянного ветра, от которого дрожали стёкла окон, заточённые в деревянные, – оставалось только удивляться тому, что они до сих пор существуют, – рамы.

Человек, не знавший Валентину, не распознал бы недовольства, однако от Михаила оно не укрылось: он слишком привык угадывать настроения по намёкам и малейшим изменениям мраморной маски её лица, чтобы не заметить, как едва заметно опустились уголки подведённых алой помадой губ и дрогнули ресницы. Понимать, что они, два бесконечно далёких друг от друга родных человека, не сошлись во мнении даже в такой мелочи, оказалось до грустного смешно: то, что Циммерман отвращало, ему, уставшему от бесконечных заданий, конфликтов, и самой жизни, представлялось уголком рая на земле. Раскидистые лесные чащи, бороздить которые Молчанов мог без устали часами, стены многовекового замка, знойными летними хранившие в себе прохладу и местами поросшие мхом, беззаботные студенты, искренние и ещё не знающие тягот жизни, и коллеги, ни дня не жившие за куполом мирного неба, а оттого наивные – всё это грело душу и окутывало спокойствием.

С губ, обкусанных и подъеденных ветром, сорвался смешок: среди сотни лиц, сочных рисунков веселья и покоя, написанных рукой мирных времён, его, бывалого бойца, творец снова бросил на передовую – столкнул не лицом к лицу, но судьба к судьбе, с нелюдимой девицей, – и снова завёл мотор зажившего было сердца.

– Я не заставлю тебя возвращаться туда, куда ты не хочешь, – Молчанов сократил расстояние между ними и, замешкавшись лишь на секунду, заключил Валю в тёплые объятия, уже не опасаясь ни ругани, ни брезгливого пренебрежения. Широкая ладонь ласково огладила женское плечо, соскользнула к лопатке, чтобы, очертив линию талии, сбоку пройтись под ребрами, меж грудей и, наконец, кончиками пальцев поддеть подбородок упрямицы и приподнять, натыкаясь на грубый вопрос.

Уйти ли?..

– Я никуда тебя не отпущу, – сокровенно прошептал Миша и в подтверждения своих слов, левой рукой прижал к себе тонкую фигуру. Душу, голодную до ощущений и отклика, тоска и злость подтачивали слишком долго, чтобы сейчас он мог себе позволить разрушить всё своими руками. Миша невесомо коснулся губами прохладного лба Циммерман и едва слышно добавил: – Хотя бы сегодня.

Тепло чужой ладони, сквозь тонкую ткань платья пробивающееся, напомнило Циммерман, где и рядом с кем она находилась. От неожиданности, но не отвращения, она коротко вздрогнула и мышью замерла, подставляясь ласке. Под его касаниями Валентина вновь ощутила себя неправильной и грязной – недостойной по-настоящему светлого создания, но отчего-то нужной. Она покорно подняла голову по молчаливой просьбе-приказу Молчанова; губы напряжённые мелко задрожали от волнения, ресницы – тоже.

Циммерман оказалось жизненно необходимо слышать эти слова и прикосновение шершавых губ, контрастно горячих, чувствовать на собственной коже.

– Я не хочу уходить. Да, я пришла передать отчёты лично, потому что хотела увидеться. И, – Циммерман сглотнула вставший в горле ком, – была… Кажется, обижена и зла. Вспылила, – объяснилась, доверчиво прижимаясь к широкой груди, Валентина, но извиняться… нет, извиняться пока и не думала.

– Прошлое оставим в прошлом. Оба хороши: я ведь почти смирился с тем, что ты не вернешься, – Молчанов зарылся носом в подставленную, точно для мимолётного поцелуя, макушку и поймал себя на мысли, что не может надышаться родным, прежде пропитавшего его насквозь, запахом, с которым долго боролся после болезненного расставания, ведь её присутствие было повсюду: на коже чудилась присущая только ей сладковатость и прохлада лаванды, в шкафах не выветривался шлейф кондиционера для белья, которым пользовалась Валя, треклятый флакончик в ванной мозолил глаза, и куча мелочей, которые то и дело попадались ему под руку, служили напоминанием о безвозвратно, как казалось тогда, потерянном.