Шпионская леска

Len Deighton

Spy Line

A Novel

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2025

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2025

Глава 1

– Слышал последнюю шутку? – Руди Клейндорф пытался перекричать звуки пианино. – Гласность преодолевает Берлинскую стену… с «Калашниковым» за пазухой. – По-английски он говорил с сильным американским акцентом.

Слава Богу, Клейндорф предупредил, что собирается пошутить, – а то я бы не рассмеялся. Эту хохму я уже, во-первых, где-то слышал, а потом, бедняга Клейндорф никогда не мог хорошо рассказать даже очень смешной анекдот.

Вынув сигару изо рта, он пустил несколько колец дыма и пепел стряхнул в пепельницу. Вообще-то помещение, в котором мы находились, чем-то напоминало мне эту самую видавшую виды пепельницу… Кольца дыма, поплавав под потолком, почему-то спустились вниз, обвившись серыми змеями вокруг головы Руди.

Я долго смеялся, делая вид, что шуточка мне понравилась. Это явно воодушевило Клейндорфа, и он решил продолжить.

– Все хорошенькие лица одинаково хороши, а уродливые уродливы каждое по-своему, – изрек он.

– Ну, это ты загнул: Толстой такого сроду не говорил! – рассмеялся я. Если уж мне нужно вытянуть из собеседника информацию, я готов был подыгрывать ему как угодно.

– Говорил, говорил! Как сейчас помню: сидит за этой вот стойкой и говорит!

Поглощенный созерцанием пяти высокорослых длинноногих танцовщиц, которые с трудом помещались на крохотной сцене, Руди лишь изредка оборачивался ко мне, – оценивая, какое впечатление производят его шутки. У меня была прекрасная возможность разглядеть этого человека. Я подумал, что Рудольф Клейндорф – или, как называли его за глаза, «Гроссе Клейнер»[1] – являл собой лучшую иллюстрацию к своей последней шуточке: если танцующие девицы, с одинаково застывшими на губах улыбками и выпученными глазками, различались только цветом колготок и прическами, то Руди, обладатель огромного мясистого носа, густых бровей и чудовищных мешков под глазами, отличался особой неповторимостью – такого человека ни с кем не спутаешь. Казалось, его лицо жило своей обособленной жизнью, успев сменить за свое долгое пребывание в этом мире не одно туловище…

Я взглянул на часы: начало четвертого утра. Господи, скорее помыться, переодеться – кажется, давненько мне не удавалось ни то, ни другое.

– Я устал, – промямлил я. – Ужасно хочется спать.

Клейндорф вынул изо рта сигару, выпустил очередную порцию дыма и громко крикнул, обращаясь явно не ко мне:

– Переходим к «Песне под дождем»!

Пианист резко оборвал мелодию, танцовщицы тут же уселись на краешек сцены, переводя дух, тела лоснились от пота, и девушки чем-то напоминали пластмассовых кукол.

– Ну и работенка у меня! – вздохнул Руди. – Скоро утро, а я все пашу и пашу! Четвертый час! – Он взглянул на свой золотой «ролекс».

Руди слыл человеком с тяжелым характером. Все знали, что он неуравновешен, быстро выходит из себя и в гневе способен натворить массу глупостей.

Я огляделся. «Вавилон» являл собой мрачное зрелище: люстры уже были погашены, в воздухе висел удушливый запах пота, дешевой косметики, раскисших окурков и пролитого спиртного – весьма типичная для подобных заведений атмосфера. Бар, стеклянные полки которого заставлены выпивкой на любой вкус, был закрыт, и последние клиенты разбрелись по другим питейным заведениям – благо все бары Берлина закрываются одновременно в этот поздний (а может, ранний) час. Сырость и холод пронизывали насквозь. В стены подвала, где разместился «Вавилон», в войну были встроены дополнительные несущие стальные балки – подвал служил и бомбоубежищем… Война отошла в прошлое, но сырость и холод продолжали царить здесь как напоминание о том времени. Всего в двух кварталах, на Потсдамерштрассе, в одном из таких же подвалов-бомбоубежищ долгие годы выращивали на продажу шампиньоны. Возможно, владельцы этой импровизированной фермы и стали бы с годами миллионерами, но министерство здравоохранения вдруг наложило вето на продажу грибов…

Каждую ночь, перед самым закрытием, в «Вавилоне» устраивали «карнавальный финал» – на столах еще стояли бумажные кораблики, под потолком качались воздушные шары, некоторые лопались и валялись под ногами, пол был устлан подставками из-под пива, обрывками счетов и прочим мусором. Никто не спешил навести порядок – впереди уйма времени, ведь «Вавилон» открывал свои двери для посетителей поздно вечером.

– Послушай, Руди, а почему вы не репетируете днем? – спросил я. Даже я, знакомый с ним едва ли не с детства, не осмеливался называть его в глаза фамильярным «Гроссе».

Руди поморщился.

– Эти красотки, видишь ли, днем работают, вот и приходится возиться с ними в такое время.

По его произношению сразу было ясно, что Руди – немец. Сколь безупречным ни казался сначала его английский, угадывалось происхождение этого человека. Говорил Руди с хрипотцой, и это выдавало в нем поклонника гаванских сигар, причем не ординарных, а как минимум шестилетней выдержки.

– Работают? – переспросил я.

Руди махнул рукой:

– Да-да, работают. Надо же зарабатывать на жизнь.

– А ты не думаешь, что завтра у них вдруг иссякнут силенки?

– У них должны быть силы. А ты боишься, что одна из этих куколок заснет прямо на сцене?

– Побаиваюсь.

Я снова взглянул на танцовщиц. Да, конечно, они довольно симпатичны, но возраст… Кое-кому явно перевалило за тридцать. Откуда же прыть танцевать до полуночи после рабочего дня?

Пианист нашел наконец нужные ноты – пальцы его пробежались по клавиатуре, и зазвучала знакомая мелодия. Танцовщицы снова изобразили на личиках дежурные улыбочки и продолжили репетировать. Клейндорф глубоко затянулся своей сигарой. Никто не знал, сколько лет этому человеку. Скорее всего, Руди давно разменял шестой десяток. Впрочем, преклонный возраст не слишком огорчал Гроссе – в его распоряжении всегда был туго набитый кошелек, красивая женщина, одежда из самых дорогих берлинских магазинов, у входа в «Вавилон» его поджидал роскошный «мазерати-гибли» (с объемом двигателя 4,9 литра!). По сути, антикварная машина, которую он собрал заново. Результаты «капитального ремонта» говорили сами за себя – на дорогах Западной Германии «мазерати» разгонялся до ста семидесяти миль в час. Вот уже много лет я всячески намекал Руди, что мне очень хочется посидеть за баранкой его красавца – увы, старый лис делал вид, что не понимает моих намеков.

Поговаривали, что Клейндорфы принадлежат к древнему прусскому роду, что дед Рудольфа генерал барон Рудольф фон Клейндорф в 1918 году командовал одной из отборных дивизий кайзера. Сам Гроссе никогда не распространялся на эту тему. Он утверждал, что большая часть его доходов – от автомастерских в Энсино, Южная Калифорния. Впрочем, и так было ясно: на этом паршивеньком берлинском подвальчике прилично не заработаешь. Не многие праздные туристы, окончательно обессилевшие от осмотра прочих достопримечательностей Берлина, заглядывали в «Вавилон». Конечно, они могли бы оставлять здесь немало денег, но, похоже, сам хозяин не приходил в восторг от лишних посетителей. Кое-кто считал, что Руди содержит «Вавилон» просто для развлечения, другие полагали, что Гроссе нужен был этот кабачок как источник информации – последних новостей, сплетен и слухов. Любителей посплетничать и впрямь тянуло к Руди, он умел поддержать разговор, из которого можно почерпнуть интересные новости. Бармен «Вавилона» угощал бесплатными напитками гостиничных вышибал, секретарш, телефонисток, работников узлов связи, сыщиков, служащих военной комендатуры, официантов частных столовых. И это, поговаривали, не зря. Даже сотрудники берлинской полиции, неохотно пользовавшиеся услугами платных информаторов, приходили за помощью в бар Руди, когда отчаивались получить необходимые сведения из других источников.

Никто не знал, на какие деньги существует «Вавилон». Выручки от продажи спиртного не хватило бы даже для уплаты налогов. Завсегдатаи бара были не из тех, кто сорит деньгами. Старички ветераны берлинского криминального мира – обрюзгшие бывшие взломщики, изнывающие от артрита, бывшие карманники с трясущимися руками, бывшие фальшивомонетчики, чье время давно прошло, – все они являлись пораньше, просиживали весь вечер над одним стаканом, пялились на девиц, принимали лекарства и предавались воспоминаниям о былых подвигах в дни своей молодости…

Конечно, бывали тут посетители и иного рода. Порой в «Вавилон» заглядывали представители берлинского высшего света – в дорогих меховых шубах, вечерних туалетах. Любопытствовали, как живут берлинцы, не принадлежащие к их кругу. Но такие гости никогда не засиживались подолгу – спешили в другие места.

Почти не заглядывала в «Вавилон» молодежь – действительно, здесь нельзя было раздобыть ни «травки», ни «колес», ни «ангельской пыли» – всего, чем пробавляются подростки, причесанные под ирокезов[2].

Руди был строг в отношении наркотиков.

– Ради Бога, хватит тебе гонять льдинку по дну. Хочешь выпить, так и скажи.

– Нет, Руди, спасибо. Я очень устал, пойду поспать.

– Устал! Оттого и вертишься на стуле как заведенный?

– А я с детства такой – гиперактивный.

– Небось подцепил этот новый вирус… о котором все только и болтают. Дрянная штука. Мой менеджер угодил с ним в больницу на целые две недели. Вот и вертись тут один.

– Да-да, ты говорил.

– А ты действительно побледнел. Небось толком не ешь?

– Ты говоришь совсем как моя матушка, – попытался отшутиться я.

– А со сном у тебя как? Сдается мне, Бернд, тебе надо бы сходить к врачу. Я тут недавно лечился у одного парня в Ванзее[3] – так знаешь, он просто волшебник! Прописал мне уколы – какое-то новое гормональное средство из Швейцарии, посадил на диету… – Руди вынул из стакана кружок лимона. – И знаешь, я стал чувствовать себя намного лучше!

Я допил свое виски – на дне стакана оставалось совсем немного.

– Спасибо, Руди, обойдусь без врача. Я в отличной форме.

– По тебе не скажешь. Нет, нет, ты определенно болен. Ни разу не видел тебя таким бледным и усталым.

– Еще бы, ведь время-то – четвертый час!

– Глупости, Бернд, ведь я вдвое старше тебя, – произнес Руди назидательно, – а ты сравни нас…

Он преувеличивал: я был моложе его всего на каких-нибудь пятнадцать лет. Но спорить с Гроссе сейчас бесполезно. И я смолчал. Порой я искренне жалел этого человека. Много лет назад он потерял единственного сына, отправив его служить в бундесвер. Но даже современная армия, где в основном соблюдались права солдат, оказалась парнишке не под силу. Он перебрал наркотиков, и однажды его нашли мертвым в одной из гамбургских казарм. Врачебная экспертиза вынесла заключение, что причина смерти – несчастный случай. Руди никогда не заговаривал на эту тему, но все знали, что он считает себя виновным в гибели сына. Жена от него ушла, и сам он с тех пор сильно изменился: глаза потеряли былой блеск, взгляд стал пронзительным и тяжелым.

– Тебе надо бросить курить, – гнул он свое.

– Знаю, Руди. Я постоянно бросаю курить.

– Сигары, учти, не так опасны, – добавил он, самодовольно ухмыляясь.

– Ладно, а что вообще в мире происходит? – спросил я без особой надежды выудить сегодня что-то из Рудольфа. – Есть новости?

– Скончался Рудольф Гесс – правая рука фюрера… – придав голосу значительность, произнес Гроссе. – Раньше он жил на Вильгельмштрассе – дом номер шестьдесят четыре. Потом переехал в Шпандау, и больше мы его не видели… и вот теперь…

– А если серьезно? – настаивал я.

– Ну тогда, Бернд, слушай: для тебя есть кое-какие новости. Именно для тебя. Ходят слухи, что некий маньяк на тяжелом грузовике едва не сшиб тебя, когда ты спокойненько переходил Вальтерсдорфершоссе. Идиот несся на полной скорости! Говорят, ты чудом спасся.

Я продолжал молча смотреть на Руди.

Он посопел и продолжал:

– Публика любопытствует: что делать Бернарду Сэмсону, этому пай-мальчику, в такой дыре? Не лучшее место для прогулок. Там ведь нет ничего путного – только закрытый пропускной пункт. Даже в Вальтерсдорф оттуда не попадешь – Стена мешает…

– И что же ты ответил любопытствующей публике?

– Сказал, что с этим местом у тебя связаны некоторые воспоминания. – Руди вынул изо рта то, что осталось от сигары, и стал внимательно изучать это: так филателисты рассматривают редкие марки. – Я правильно сказал?

– А где находится это Вальтерсдорфершоссе? – спросил я. – Где-то в Николасзее?

– В Рудове[4], если не ошибаюсь. Где-то там похоронили этого парня – Макса Бузби. С большим трудом удалось вернуть тело родным. Когда гэдээровцы подстреливают кого-то на своей стороне, уговорить их передать останки сюда – дело весьма непростое.

– Правда? – Я очень надеялся, что Руди еще вернется к разговору обо мне, о моих приключениях на Вальтерсдорфершоссе.

Но Гроссе переключился на другую тему:

– Тебе не бывает страшно, Бернд? Ты не просыпаешься по ночам с мыслью, что вот-вот за тобой придут?

– Придут? Кому я нужен?

– Говорят, твои же коллеги потеряли к тебе доверие…

– А ты? Еще не потерял?

– Берлин – плохое место для человека в бегах, – задумчиво произнес Рудольф. Казалось, он просто рассуждает вслух. – И у ваших, и у американцев здесь стоят войска, и по-прежнему существует военная комендатура. Перлюстрируется почта, прослушиваются телефонные разговоры, сажают за решетку всех подозрительных. Более того, смертная казнь не отменена. – Руди внимательно посмотрел на меня. – Кстати, ты не читал в газетах о несчастных жителях района Гатова, которые вздумали жаловаться на британскую армию в лондонский Верховный суд? Насколько я помню, командующий британским контингентом в Берлине заявил в суде, что поскольку он является «законным преемником прежнего режима», значит, может делать все, что ему заблагорассудится. – Руди улыбнулся, но было видно, что говорить на эту тему ему неприятно. – Берлин – плохое место для человека в бегах, Бернд.

– С чего ты взял, что я в бегах?

– Ты единственный из моих знакомых, от кого с удовольствием избавились бы обе стороны, – вздохнул Руди. Наверное, у него был сегодня тяжелый день. Я чувствовал, что в душе этого человека скопилось много жестокости, теперь она выплескивалась наружу. – Если сегодня ночью тебя найдут убитым, под подозрением окажется тьма разных организаций: КГБ, ЦРУ, твои коллеги… Как ты умудрился нажить столько врагов, Бернд?

– У меня нет врагов, Руди, – возразил я.

– Тогда зачем ты шляешься по городу в такой дрянной одежде, да еще с пушкой в кармане?

Я промолчал. Руди заметил мой пистолет – значит, я потерял бдительность. Тревожный симптом.

– Боишься уличных грабителей, Бернд? Можно подумать, им больше грабить некого!

– Ладно, Руди, посмеялись – и хватит. Ответь мне на один вопрос, и я отправляюсь спать.

– Что за вопрос?

– Куда запропастился Ланге Коби?

– Я же говорил тебе, что не знаю. Я что, нанялся следить за этим паршивцем? – По тону Руди было ясно, что он очень зол на Ланге. Наверное, они серьезно поссорились.

– Ланге постоянно околачивался в твоем заведении. Сейчас он куда-то исчез. Телефон не отвечает, к двери никто не подходит.

– Но мне-то откуда знать, где он?

– Ты был с ним накоротке.

– С Ланге? – Руди криво улыбнулся, и я окончательно потерял терпение.

– Да, с Ланге, мудила ты этакий! Вы с Ланге…

– Одним миром мазаны? Ты это хотел сказать, Бернд? – Несмотря на полумрак и звуки пианино, танцовщицы, кажется, догадались, что мы повздорили. Непонятным образом им передалась наша тревога. Улыбки исчезли с их лиц, движения стали вялыми…

– Да, именно это я и хотел сказать.

– А ты попробуй стучать погромче, – примирительно проговорил Руди. – Может, у него звонок сломался?

Я услышал звук открывшейся двери. По винтовой лестнице в подвал спустился Вернер Фолькман с видом провинившегося школьника – впрочем, так было всегда, когда он заставлял подолгу себя ждать. Всем своим обликом Вернер просил прощения.

– Все в порядке? – спросил я его.

Вернер кивнул. Клейндорф обернулся и, изобразив равнодушие – «ах, это всего лишь Фолькман», – переключился на своих танцовщиц, которые как раз завертели над головами зонтиками под старую мелодию «Песни под дождем».

Вернер не стал садиться. Опершись на спинку стула, он ждал, когда я направлюсь к выходу. С Вернером Якобом Фолькманом мы учились в школе – а находилась она рядом с нынешним «Вавилоном». С тех пор он мой лучший друг. Теперь Вернер – здоровенный детина, зимнее пальто с большим каракулевым воротником делало его еще больше и значительнее. До недавнего времени он носил бороду, придававшую ему довольно свирепый вид, но стоило Ингрид выразить неудовольствие по этому поводу – и борода исчезла. По моим прогнозам, участь бороды в скором времени должны были разделить и усы.

– Может, выпьешь, Вернер? – спросил Руди.

– Нет, спасибо. – Вернер умел скрывать свое нетерпение, тем не менее я понял, что на сей раз лучше избавить его от ожидания.

Вернер также полагал, что жизнь моя в опасности. Вот уже месяц, как он взял на себя функции моего телохранителя: даже из подъезда меня не выпускал, не убедившись, что на улице нет ничего подозрительного. Конечно, это было довольно хлопотно, но Вернер Фолькман, убедив себя, что он в ответе за мою жизнь и безопасность, свято выполнял свой долг.

– Ладно, Руди, спокойной ночи, – сказал я.

– Спокойной ночи, Бернд, – отозвался Руди, по-прежнему не сводя глаз со сцены. – Если Ланге пришлет открытку, изучай ее хоть под микроскопом.

– Спасибо за виски, Руди.

– Не за что, Бернд. И не забудь, стучать надо погромче – вдруг Ланге малость оглох?

Мы вышли на улицу, запущенную, замусоренную Потсдамерштрассе; было холодно, шел снег.

Этот некогда красивый бульвар теперь вел в никуда: его перекрыла Стена, и он превратился в замызганный тупик, где торговали сувенирами, дешевыми продуктами, джинсами, человеческим телом… Яркие огни высвечивали во тьме витрину магазина с опущенными жалюзи и окно ливанского кафе – посетители в вязаных шапочках (в большинстве своем усатые темноволосые мужчины) стояли у высоких столиков, склонившись над тарелками с шаурмой. На другой стороне улицы какой-то пьянчуга, привалившись к двери массажного салона, яростно колотил в нее молотком, выкрикивая ругательства.

В сырую холодную погоду Вернер всегда немного прихрамывал. Придя однажды домой, он застал трех агентов гэдээровской разведки, рывшихся в его вещах. Незваные гости особенно не церемонились с хозяином – они выбросили его из окна. Фолькману, можно сказать, повезло: он отделался множественными переломами ноги. Правда, нога частенько побаливала, хотя с тех пор прошло уже много лет.

Мы осторожно ступали по обледеневшему тротуару. Вдруг навстречу нам из ближайшего магазина выбежали трое юнцов. Это были турки – худые, взъерошенные парни в джинсах и летних рубашках, – казалось, им и дела нет до холодного ветра, льда, снега… Они неслись прямо на нас: в руках у всех – палки, на лицах – злобные гримасы. Один из парней, судя по всему вожак, прокричал что-то по-турецки (конечно, я ничего не понял), и двое других стали нас окружать, забегая с разных сторон.

Я инстинктивно прижался к стене и выхватил из кармана пистолет, направив его на одного из них.

– Берни! Берни! Берни! – завопил Вернер так, что я вздрогнул.

И в тот же миг я почувствовал резкий удар по руке – Вернер выбил у меня пистолет.

– Что ты, Берни! Это же дети! Дети!

Парни со свистом и воплями пробежали мимо нас, они размахивали палками и смеялись. Очевидно, играли в какую-то игру, к которой мы с Вернером не имели ни малейшего отношения. Я поднял с тротуара пистолет и сунул его обратно в карман.

– Что-то нервы стали сдавать…

– У тебя слишком уж быстрая реакция. – Вернер постарался улыбнуться. – Ничего страшного, со мной тоже случается. – Однако во взгляде его читалось иное: он явно за меня беспокоился.

Машина стояла у тротуара. Я сел на заднее сиденье.

– Может, положишь пистолет в «бардачок»? – спросил Вернер.

– Нет! А вдруг мне пострелять захочется! – с излишней резкостью ответил я. Очень уж мне было не по душе, что Вернер нянчится со мной как с маленьким. Впрочем, я к этому уже почти привык и возражал сейчас скорее из упрямства.

Вернер пожал плечами и включил систему отопления – струя горячего воздуха ударила мне в лицо. С минуту мы сидели молча. Меня знобило, однако в машине с каждой секундой становилось все теплее, я постепенно согревался. Огромные серебристые хлопья мокрого снега бились о стекло, стекая на капот прохладными мутными ручейками… Вернер приехал за мной на красном «фольксвагене-гольфе», который взял напрокат – свой собственный новенький «БМВ» он отправил в ремонт. Вернер отъехал не сразу – он хотел для начала убедиться, что поблизости нет подозрительных машин. Потом отжал сцепление, резко набрал скорость, развернулся и помчался по пустынным улицам и переулкам в направлении Йоркштрассе, а оттуда – ко мне домой, в Крейцберг.

Сквозь снеговые облака пробивались первые лучи утренней зари. В этот хмурый и холодный зимний день небо так и не расщедрилось на яркие тона – берлинский рассвет был унылым и блеклым. Казалось, серый каменный город стесняется слишком ярких цветов.

Мое жилище находилось довольно далеко от той части Крейцберга, которую недавно застроили различными увеселительными заведениями, забегаловками и новенькими жилыми корпусами. Свежевыкрашенные двери этих домов всегда на запоре – добропорядочные обыватели пекутся о своей безопасности; зайти сюда может только свой, только хороший знакомый. Мой же дом – Крейцберг, 36 – вплотную примыкает к Стене; здесь, на задворках Западного Берлина, даже полицейские боятся ходить поодиночке – они опасливо озираются по сторонам, осторожно переступая через лежащих прямо на тротуаре пьяниц и кучи нечистот.

Мы проехали мимо обшарпанного дома, приютившего под своей крышей так называемые «предприятия альтернативного бизнеса»: магазинчик, торговавший сломанными велосипедами и рассадой, кооперативный детский сад, галерею феминистского искусства, марксистскую типографию, печатавшую главным образом различные воззвания.

На соседней улице женщина в национальной турецкой одежде что-то писала на стене дома, прыская краской из аэрозольного баллончика.

А на фасаде моего жилища были изображены два ангела, расстреливающие из пулеметов охваченную ужасом толпу, – монументальная фреска под названием «Избиение невинных», которой, увы, суждено было остаться незаконченной: художник, едва раздобыв деньги на краску, скончался от чрезмерной дозы наркотиков.

Желая убедиться, что в моей квартире – попасть ко мне можно было только через задний двор – не засели непрошеные гости, Вернер решил подняться вместе со мной.

– Не волнуйся, Вернер, – пытался я его успокоить, – ребятам из отдела меня здесь ни за что не отыскать. Да и едва ли в команде Фрэнка сыщется храбрец, который решился бы пойти в эту часть города в такое время…

– Осторожность нам не повредит, – перебил Вернер.

Откуда-то доносились звуки индийской музыки… Вернер осторожно открыл дверь и повернул выключатель. Под потолком загорелась тусклая лампочка; и ни люстры, ни абажура. Вернер внимательно осмотрел комнату: обои клочьями свисали со стен; возле окна помещалась кровать – вернее, то, что заменяло мне кровать: грязный матрас и не менее грязная простыня; на стене висел изодранный плакат – свинья в полицейской форме. С тех пор как я поселился в этой квартире, я почти ничего здесь не менял – не хотелось привлекать к себе лишнее внимание. Вот и жил в замызганной убогой комнатушке, с одной на нескольких соседей ванной комнатой и допотопным зловонным туалетом.

Индийская музыка смолкла.

– Надо бы подыскать тебе жилье поприличнее, Берни, – заметил Вернер. – По-твоему, от ребятишек из отдела можно скрываться только в такой вот вонючей дыре?

– Да по-моему, они давно уже забыли о моем существовании, Вернер. – Мне очень бы хотелось взглянуть на эту комнату глазами Вернера, хотя едва ли это было возможно: в отличие от него я с детства притерпелся к грязи, нищете, убожеству.

– Кто о тебе забыл? Отдел? Они же пытались арестовать тебя! – Я силился понять, о чем он сейчас думает, мой телохранитель, однако по выражению его лица понять это не сумел бы никто.

– Это было несколько недель назад. И потом, ты ведь знаешь, что им ничего не стоило засадить меня в тюрьму. Они же просто проигнорировали меня – как родители, закрывающие глаза на шалости ребенка. Кстати, я говорил тебе, что они до сих пор перечисляют жалованье на мой банковский счет?